Клайв Баркер 
Книги крови. I–III

Книги Крови – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=56289368
«Книги крови. I–III»: АСТ; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-117246-6
Аннотация

«Каждый человек – это книга крови. Мы все алые, когда открыты». Здесь мертвые рассказывают свои истории, вырезая их на теле живых. Здесь бродят чудовищные гиганты, состоящие из людей, в нью-йоркском метро скрываются страшные тайны, оживают древние монстры, а грань между страхом и наслаждением тонка как никогда. Перед вами первые три тома легендарных «Книг крови» Клайва Баркера. Они впервые издаются на русском языке под одной обложкой и с предисловием автора. Эти рассказы стали классикой не только хоррора, но и мировой литературы. Кровавые и поэтичные, зловещие и провокационные, они радикально изменили жанр ужасов и до сих пор являются непревзойденными образцами по-настоящему страшных и мрачных историй.

Клайв Баркер
Книги крови. I–III

Clive Barker 
BOOKS OF BLOOD 
VOLUMES I–III 

© 1984, 1988, 1998 by Clive Barker
© Сергей Карпов, перевод, 2020
© Николай Кудрявцев, перевод, 2020
© Мария Галина, перевод, 2020
© Дарья Сергеева, перевод, 2020
© Мария Акимова, перевод, 2020
© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Каждый человек – это книга крови. Мы все алые, когда открыты. 

Вступление

В Хеллоуин я получаю больше приглашений, чем в любое другое время года. Колледжи хотят, чтобы я провел лекции по истории хоррора, глянцевые журналы просят составить список десяти любимых фильмов ужасов, а ночные ток-шоу – экспромтом выдумать страшную историю. Когда моя писательская карьера только начиналась, – в 1984 году, с публикации этих трех книг, сейчас собранных под одной обложкой, – я радовался, что у меня есть возможность рассказать о своих работах. Но в последние годы, по мере того, как мои книги уходили все дальше и дальше от бескомпромиссно мрачных и жестоких историй, благодаря которым меня быстро заметили, я начал отказываться от большинства таких предложений. Мне не слишком приятно то, что меня считают «любителем ужасов», вытаскивают из заключения поговорить о Темной Стороне лишь в пору тыкв и баек у костра, тогда как страсти, что питают мои нынешние книги, остаются незамеченными. Я даже перестал выходить из дома на Хеллоуин, все эти вечеринки и гуляния стали вызывать у меня неловкость.
Тем не менее, в прошлом году я нарушил это правило. Мой любовник, Дэвид Армстронг, убедил меня, что парад на Хеллоуин здесь, в Лос-Анджелесе, – а в последнее время он стал настоящим событием – может решить те проблемы, которые преследовали меня в работе с последним романом. Мне надо лишь отложить ручку, выпить стопку водки и пойти с ним, сказал Дэвид. Я согласился, если только мне не придется носить костюм. Я буду наблюдать. Прекрасно, ответил он, его костюм будет настолько сложным, что хватит на двоих.
И это не было пустой похвальбой. Он начал свою трансформацию еще в середине дня. Она заняла шесть часов. И когда он закончил, то узнать его было невозможно. Он так переделал лицо, что оно напоминало хищную, рогатую морду горгульи, стало еще темнее того цвета, которым одарил его Господь. А внизу свисал хвост, который не посрамил бы и жеребца.
Лишь тогда, когда я начал делать заметки к этому вступлению, мне пришло в голову, что он выглядел так, словно сошел со страниц «Книг крови»: походил на существо, в котором сплелись воедино сексуальные эксцессы и демоническая элегантность, способное как трахнуть вас, так и вырвать вам сердце.
В десять-тридцать вечера мы пошли на бульвар. Стояла невероятно холодная ночь, но как только мы оказались в толпе, от огромного количества тел стало тепло. Десятки тысяч людей заполонили улицу, и многие из них были в изысканных костюмах. В цветастых коробках вышагивали куклы Кена и Барби; попадались дрэгквины всех мастей, от королев выпускного бала до вдов с Беверли-Хиллс; были тут стопроцентно американские убийцы с топорами, их накачанные стероидами тела просвечивали сквозь окровавленные рваные футболки; маршировал небольшой отряд конфедератов, вооруженных и гордых собой; а инопланетян в скафандрах и с серебряной кожей оказалось столько, что их хватило бы на целый флот летающих тарелок. А кроме того вокруг ходили тысячи людей, которые просто купили маску на ночь, и они слонялись по улицам в костюмах своих любимых чудовищ, тут и там попадались монстры Франкенштейна (вместе со своими Невестами), Фредди Крюгеры, крюкорукие Кэндимены и даже парочка Пинхедов.
Встречались и демоны, но ни один даже отдаленно не походил на Дэвида, которого наперегонки подзывали разыграть сценку для очередного фотографа: Дэвид угрожал белокурой Лолите, хлестал кнутом татуированного панка в ошейнике с поводком, им восторгались, и его соблазняли парни, переодетые гламурными девушками. Но вот что любопытно: глядя на то, как мой монструозный спутник приковывал взгляды людей – как в них смешивались восторг и отвращение – я начал вспоминать о том, почему стал писателем ужасов много лет назад. Я хотел вызывать столь же смешанные чувства, я радовался этому; понимал, что слова на белых страницах ошарашивают людей так же, как сейчас необычная красота моего любовника; что я заставляю читателей задуматься о том, так ли жестко определена граница между их страхами и наслаждениями, насколько им представлялось.
Рассказ подобен капсуле времени. Он в точности фиксирует – и это нелегко понять, пока не пройдет довольно большой срок – детали того, как автор жил в тот момент, когда рождались эти слова. О романе такого не скажешь; по крайней мере о романах, которые обычно пишу я, ведь они всегда склоняются к эпичности, а на их создание уходит год или даже больше. Первый черновик рассказа, беспримесный и насыщенный, можно сделать за пару дней. А длинный роман – это по сути целый каталог впечатлений, он даже может быть сконструирован так, чтобы вмещать в себя противоречия и двусмысленности.
И теперь я смотрю на эти истории почти как на фотографии, сделанные на вечеринках прошлого, вижу разнообразные знаки и приметы того, кем я был. Был? Да, был. Я смотрю на эти рассказы и думаю, что человек, написавший их, уже давно умер во мне. Когда я писал вступление к юбилейному десятому переизданию «Сотканного мира», то говорил о том же: человек, создавший ту книгу, уже не с нами. Он умер во мне, похоронен во мне. Мы – кладбища самих себя; мы ходим среди могил людей, которыми когда-то были. И если мы здоровы, то каждый наш день – праздник, День Мертвых, когда мы воздаем благодарности прожитым, ушедшим жизням; но если мы больны, тогда мы все время скорбим, оплакиваем прошлое и желаем, чтобы оно по-прежнему было с нами.
Перечитывая рассказы сейчас, я чувствую одновременно и то и другое. Часть той простой энергии, которая заставляла слова изливаться на бумагу – которая рождала меткие фразы и заставляла идеи петь, – ушла. Я уже очень давно потерял создателя этих историй. Он любил фильмы ужасов больше меня; надеялся на карьеру в Голливуде; он был веселее, увереннее в себе, его куда меньше смущали неудачи. Тогда я считал себя человеком, который управляет цирком, настоящим паноптикумом, бьет в барабан, призывая публику поглазеть на мою коллекцию уродцев и зародышей в банках.
В последнее время эта сторона моей натуры стала куда сдержаннее. Я много зазывал, много барабанил, создал целый каталог крайностей и, наверное, слегка устал от такого шоу.
Прошло четырнадцать лет, и теперь довольно странно вновь увидеть этот карнавал. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне несказанно повезло. Я пришел в то время, когда издательства еще рисковали с новыми авторами и короткой формой. Сейчас никому не известному писателю было бы практически невозможно опубликовать такой сборник, так как у рассказов куда меньше читателей, чем у романов; и мой первый редактор, Барбара Бут, оказалась достаточно смелой, отважилась взять в работу тексты, от которых других редакторов тошнило. Мне невероятно повезло снять фильм, первого «Восставшего из ада», вскоре после публикации, и его успех привлек новых читателей к моим рассказам, чего иначе не было бы.
Оглядываясь назад, я понимаю, насколько головокружительным было это время. Столько событий, на которые я лишь надеялся, о которых лишь мечтал, стали реальностью за очень короткий период. Мои книги опубликовали, они получили расположение некоторых критиков, монстр, которого я создал, смотрел с экранов кинотеатров по всему миру, люди хотели получить мой автограф, им были нужны мои мнения по самым разным поводам.
Теперь то время кажется таким далеким. Но я все еще могу хотя бы отчасти ощутить его вкус, если услышу ту или иную песню или же найду в рассказах отрывок, который воскресит воспоминания о том, как я его писал. Перечитывая «Полночный поезд с мясом», я вспоминаю, как впервые один оказался в нью-йоркском метро: я тогда по ошибке уехал до самого конца линии, до темной и пустой станции. Читая «Новые убийства на улице Морг», мое посвящение величайшему писателю ужасов в мире, Эдгару Аллану По, я вспоминаю засыпанный снегом Париж, как мы с моим замечательным другом Биллом Генри, ныне покойным, заблудились в этом безмолвном городе, в котором, казалось, даже машины исчезли. Перечитывая «Сына целлулоида», я вижу мой родной Ливерпуль и побитый кинотеатр, где крутили старые картины; именно там я смотрел фильмы, которые в молодости питали мое воображение. «Глаза без лица» Франжю, невероятная «Женщина-демон», роскошный «Квайдан», визионерские работы Пазолини и делирии Феллини. Перечитывая «Ужас», я как будто возвращаюсь в свои студенческие годы, вспоминаю людей, которые послужили прообразом для героев этой истории (сомнительный способ отдать им должное, осмелюсь сказать, но такой они оставили след в моей душе).
Я понятия не имею, переживут ли эти рассказы ход времени; сомневаюсь, что какой-то писатель может знать это наверняка. Но они написаны, увековечены в камне, хорошо это или плохо, и пусть я хотел бы чуть лучше отшлифовать предложение там или выбросить тут, все эти истории до сих пор меня радуют. Думаю, на большее и не стоит надеяться; лишь на то, что твоя работа будет тебя радовать как во время ее создания, так и после.
Одно можно сказать определенно: интерес читателей к рассказам о гротескном и ужасающем – о призраках, демонических одержимостях, об ужасной мести и отвратительных чудовищах – это по-прежнему совершенно здоровое свойство человека. Те, кто гулял под масками на бульваре Санта-Моника в прошлом октябре, не были извращенцами или злодеями; по большей части они были совершенно обыкновенными людьми и воспользовались возможностью выразить желание, которое обычно культура требует от нас подавлять. (И этому требованию я, как ни странно, аплодирую; ведь желания становится только сильнее, когда их держат под замком). Но время от времени нам нужно прикасаться к тьме в собственных душах; это способ вновь установить связь с нашей первородной личностью, личностью, которая существовала еще до того, как мы научились формулировать слова, которая знает, что в мире есть как великий свет, так и великая тьма, и они не могут существовать друг без друга.
После создания этих рассказов я отправился в другие путешествия, и там меня больше занимали образы искупления, чем проклятия. В «Сотканном мире», в «Имаджике», в «Таинстве» и «Галили», даже в моей детской книге «Вечный похититель» образы боли и смерти уступили место свету и святости, а персонажи, воплощавшие зло, были повержены.
Но не в рассказах, которые последуют за этим вступлением. Здесь монстры торжествуют, иногда они трансформируют тех, к кому прикоснулись, так, что на это изменение можно посмотреть с оптимизмом, пусть и под определенным углом, но тем не менее чудовища выживают, чтобы нанести удар в следующий раз. Если же по какой-то случайности зло повержено, то оно зачастую уносит с собой и своих свидетелей, и своих жертв.
Я не думаю, что одна история несет в себе больше истины, чем другая; мудрость всех этих вымыслов – а может, и всей литературы – кроется в том воздействии, которое они оказывают на воображение самых разных людей. Потому я не считаю полезным оценивать эти сюжеты с моральной точки зрения, пытаться извлечь из них какие-то уроки, пусть, возможно, они там и есть. Хотя время от времени я и сам прибегаю к терминологии проповедников, эти рассказы – не проповеди для белой или черной мессы. Это путешествия; прогулки, если хотите, которые уводят нас от знакомых лиц туда, где все темнее и темнее, пока – где-то очень далеко от известного нам мира, – мы не окажемся в совершенно незнакомой компании, незнакомой нам самим.

Клайв Баркер 
Лос-Анджелес, май 1998 года 

Благодарности

Мои благодарности уходят к самым разным людям. Я благодарю своего учителя английского в Ливерпуле, Нормана Расселла, который поддерживал меня с самого начала; Пита Аткинса, Джули Блейк, Дага Брэдли и Оливера Паркера за то, что поддерживали меня потом; Джеймса Бёрра и Кэти Йорк – за добрый совет; Билла Генри – за профессионализм; Рэмси Кэмпбелла – за щедрость и энтузиазм; Мэри Роско – за кропотливый перевод моих иероглифов; Мари-Ноэль Дада – за то же самое; Вернона Конвея и Брина Ньютона – за Веру, Надежду и Милосердие; а также я благодарю Нэнн дю Сотой и Барбару Бут из издательства «Sphere Books».

Книги крови. Том I

Моим отцу и матери 

Книга крови

У мертвых есть свои дороги.
Они бегут – ровные линии призрачных обозов, сновидческих экипажей – по пустоши за пределами нашей жизни, влача бесконечный поток ушедших душ. Их шум и гул слышатся в изломанных уголках мира – в трещинах, проделанных жестокостью, насилием и порочностью. Их груз – скитающихся мертвецов – можно заметить, когда сердце готово разорваться, когда перед глазами встают пейзажи, которым полагается быть скрытыми.
Есть на тех дорогах указатели, есть мосты и разъезды. Есть платные магистрали и перекрестки.
На этих-то перекрестках, где сталкиваются и собираются мертвецы, запретная дорога изливается в наш мир. На развилках движение затрудненное, голоса мертвецов пронзительней всего. Здесь барьеры, отделяющие одну реальность от другой, истончаются, истертые несметным числом ног.
Подобный перекресток на дороге мертвых находился в доме номер 65 на Толлингтон-Плейс. Всего лишь коттедж с кирпичным фасадом в псевдогеоргианском стиле – более дом номер 65 был ничем не примечателен. Старый и незапоминающийся, утративший то дешевое величие, на которое некогда претендовал, он простоял пустым больше десяти лет.
Из дома номер 65 жильцов гнала не сырость. Не подвальная гниль, не проседание – от которого по фасаду, от порога до крыши, пролегла трещина, – а шум дороги. На верхнем этаже рокот движения не стихал ни на миг. От него потрескалась штукатурка на стенах, и погнулись балки. Он сотрясал окна. Потрясал он и разум. Дом номер 65 на Толлингтон-Плейс был проклят, в нем невозможно было долго жить, не поддавшись безумию.
В какой-то момент истории здесь произошло нечто ужасное. Никто не знал, когда и что именно. Но даже невооруженный глаз замечал гнетущую атмосферу, особенно на верхнем этаже. В воздухе дома номер 65 были разлиты воспоминания и обещание крови – запах, цеплявшийся за носовые пазухи и выворачивавший наизнанку даже самые крепкие желудки. Этого здания и его окрестностей сторонились грызуны, птицы, даже мухи. Не проползет по кухне мокрица, не угнездится на чердаке скворец. Какое бы насилие здесь ни произошло, оно вскрыло дом – точно так же, как нож рассекает рыбье брюхо; и через этот разрез, через эту рану в мире сюда заглядывали мертвые, обретали право голоса.
По крайней мере, такие ходили слухи…

Шла третья неделя исследований в доме номер 65 на Толлингтон-Плейс. Три недели беспрецедентного успеха в области паранормального. Пригласив на роль медиума новичка в этом деле, двадцатилетнего молодого человека по имени Саймон Макнил, отдел парапсихологии Эссекского университета зафиксировал неопровержимые доказательства жизни после смерти.
В верхней комнате дома – не помещении, а каком-то клаустрофобном коридоре – юный Макнил призвал мертвых, и по его просьбе они оставили наглядные свидетельства своего визита, начертанные сотней разных почерков на бледно-охровых стенах. Писали они, казалось, все, что приходило в голову. Разумеется, имена, даты рождения и смерти. Обрывки воспоминаний и благие пожелания живым потомкам, странные туманные фразы, намекающие на их нынешние муки и оплакивающие утраченные радости. У одних почерк был угловатым и уродливым, у других – изящным и женственным. Наряду с романтической поэзией на стенах появлялись неприличные рисунки и недосказанные анекдоты. Неумело нарисованная роза. Игра в крестики-нолики. Список покупок.
К этой Стене Плача приходили знаменитости – здесь побывали Муссолини, Леннон и Дженис Джоплин, а подле великих расписывались обычные забытые люди. Это была перекличка мертвецов, и она росла день ото дня, словно по затерянным племенам расходилась весть и соблазняла их оставить молчание и почтить эту голую комнату своим сакральным присутствием.

Всю жизнь проработав на поприще экстрасенсорных исследований, доктор Флореску свыклась с горечью неудач. Было даже удобно верить, что доказательств иной жизни никто и никогда не увидит. Теперь же, обретя неожиданный и зрелищный успех, она испытывала одновременно и восторг, и замешательство.
Она сидела, как сидела уже три невероятных недели, в главном зале на втором этаже, в одном лестничном пролете от расписанной комнаты, и прислушивалась к переполоху наверху с каким-то благоговением, едва ли смея поверить, что ей дозволено присутствовать при подобном чуде. Раньше уже случались касания, дразнящие намеки на голоса из другого мира, но впервые иная реальность настаивала на том, чтобы быть услышанной.
Звуки сверху прекратились.
Мэри посмотрела на часы. Было 18:17.
По некой причине, известной только визитерам, контакт заканчивался вскоре после шести. Она посидит до половины, а потом поднимется. Что ждет ее сегодня? Кто приходил в эту жалкую каморку и оставил свой след?
– Приготовить камеры? – спросил Редж Фуллер, ее ассистент.
– Пожалуйста, – рассеянно пробормотала она в предвкушении.
– Интересно, что сегодня будет?
– Дадим им еще десять минут.
– Конечно.
Наверху Макнил сгорбился, сидя в углу комнаты, и смотрел на октябрьское солнце в крошечном окошке. Он чувствовал себя затворником, уединившись в этом проклятом месте, но все же улыбался сам себе – той слабой блаженной улыбкой, что растапливала даже самые умудренные сердца. Особенно сердце доктора Флореску: о да, эту женщину покорили его улыбка, его глаза, его потерянный вид, который он принимает для нее…
Славная игра.
И в самом деле, сперва все было только игрой. Теперь же Саймон знал, что ставки пошли крупные; то, что начиналось с чего-то в духе детектора лжи, вылилось в очень серьезное состязание: Макнил против Истины. Истина была проста: он шарлатан. Это он оставлял на стене «призрачные письмена» крохотными осколками графита, спрятанными под языком: он стучал, завывал и кричал без всякого повода, из одной только шалости; а неизвестные имена – ха, ему смешно от самой этой мысли – лишь имена из телефонных справочников.
Да, в самом деле, славная игра.
Мэри Флореску так много ему посулила, так искушала славой, так поощряла каждую выдуманную ложь. Обещание богатства, оваций при появлении на телевидении, лести, какой он не знал прежде. Главное – чтобы он вызывал привидений.
Он снова улыбнулся своей особенной улыбкой. Она звала его своим Посредником: невинным проводником посланий. Скоро она будет здесь, такая жалкая, – не сводить глаз с его тела, едва не плакать от восторга при виде очередной порции накарябанных имен и всякой чепухи.
Ему нравилось, когда она смотрел на его наготу – или когда она смотрела как раз не на наготу. Все сеансы он проводил в одних трусах, чтобы исключить любые вспомогательные средства. Смехотворная предосторожность. Ему нужны были только карандаши под языком и достаточно энергии, чтобы с полчаса метаться и выть до умопомрачения.
Он вспотел. Ложбинка на груди стала скользкой, волосы приклеились к бледному лбу. Сегодня было тяжело: он с нетерпением ждал, когда наконец выберется из комнаты, сполоснется и будет упиваться восхищением. Посредник положил руку на трусы и лениво поиграл с собой. Где-то в комнате была заперта муха – или мухи. Для мух в это время года уже было поздно, но он слышал их совсем рядом. Они жужжали и бились о стекло или кружили у лампочки. Он слышал их тонкие мушиные голоса, но не придавал им значения, слишком увлеченный мыслями об игре и простым удовольствием мастурбации.
Как они жужжали, эти невинные голоса насекомых, жужжали, пели и жаловались. Как они жаловались.
Мэри Флореску барабанила пальцами по столу. Сегодня ее обручальное кольцо разболталось; она чувствовала, как оно двигается в ритм стука. Иногда оно сидело туго, иногда нет: одна из тех маленьких тайн, над которыми она никогда не задумывалась, а просто принимала как есть. Но сегодня оно разболталось очень сильно: чуть ли не падало. Она представила лицо Алана. Любимое лицо Алана. Представила его в отверстии обручального кольца, словно в туннеле. Не такой ли была его смерть – когда уносят все глубже и глубже по туннелю во тьму? Она натянула кольцо. Прикоснувшись к нему, почти почувствовала кончиками указательного и большого пальца кислый металл. Любопытное ощущение, какой-то обман чувств.
Чтобы отогнать тоску, она подумала о юноше. Его лицо вспомнилось легко, так легко плеснуло в сознание вместе с улыбкой и непримечательным телом – еще лишенным мужественности. Почти как у девицы – плавность, нежная прозрачность кожи, невинность.
Ее пальцы еще лежали на кольце, а кислинка во рту усиливалась. Она подняла взгляд. Фуллер занимался оборудованием. Вокруг его лысеющей головы переливался и сплетался нимб бледно-зеленого света…
Вдруг у Мэри закружилась голова.
Фуллер ничего не видел и ничего не слышал. Склонил голову, увлеченный своим делом. Мэри все еще не могла отвести от него взгляд, видела ореол, чувствовала, как в ней пробуждаются новые ощущения, пронизывают ее. Внезапно словно ожил воздух: сами молекулы кислорода, водорода, азота льнули к ней с интимными объятьями. Нимб над головой Фуллера расширялся, встречая родственное свечение от каждого предмета в комнате. Ширилось и неестественное ощущение в кончиках ее пальцев. Мэри видела цвет своего дыхания: розовато-оранжевый глянец в искрящемся воздухе. Она слышала, вполне отчетливо, голос стола, за которым сидела: низкий писк его твердой сущности.
Мир раскрывался: он вызывал экстаз, смешивал все чувства, менял их функции. Мэри вдруг осознала мир как систему – не политическую или религиозную, а систему чувств, систему, распространявшуюся от живой плоти в неподвижную древесину стола, в потертое золото ее обручального кольца.
И дальше. За пределы древесины, за пределы золота. Открылась трещина, ведущая на дорогу. В голове Мэри раздались голоса, и принадлежали они не живым.
Она подняла глаза – или, вернее, какая-то сила резко запрокинула ей голову – и поймала себя на том, что уставилась в потолок. Его покрывали личинки. Нет. Это абсурд! Но потолок как будто ожил, червился жизнью – пульсирующей, танцующей.
Сквозь потолок она видела парня. Тот сидел на полу с торчащим членом в руке. Запрокинув голову так же, как она. Потерявшись в экстазе так же, как она. Ее новое зрение видело мерцающий внутри и вокруг его тела свет – проследило до страсти, засевшей у него внутри, и расплавленной от удовольствия головы.
Видело оно в нем и кое-что еще – ложь, отсутствие силы там, где, как она считала, есть что-то чудесное. У него нет и никогда не было таланта к общению с привидениями, это она видела четко. Он маленький лгунишка, мальчишка-лгунишка, нежный белый мальчишка-лгунишка без необходимой отзывчивости или мудрости, он даже не понимает то, что осмелился сделать.
Теперь все кончено. Ложь прозвучала, шутка сыграна, и люди на дороге, которым хуже смерти надоело, что их шельмуют и высмеивают, жужжали у трещины в стене и требовали сатисфакции.
У трещины, которую открыла Мэри, которую она, сама того не зная, ощупывала и нашаривала, мало-помалу отпирая. Она хотела этого парня: она постоянно думала о нем, и ее фрустрация, похоть и отвращение к этой похоти только расширяли щель. Из всех сил, благодаря которым проявлялась система, самыми могущественными были любовь и ее спутница, страсть, а также попутчица их обеих – утрата. И сейчас Мэри – воплощение всех трех. Любит, полна желания и остро ощущает невозможность и того и другого. Окутанная агонией чувства, в котором она себе отказывала, Мэри верила, что любит этого юнца лишь как своего Посредника.
Неправда! Неправда! Глубоко внутри она его хотела, хотела сейчас же. Вот только теперь уже было поздно. Путникам на дороге больше нельзя было препятствовать: они требовали – да, требовали – ее маленького проказника.
Она была не в силах им помешать. Все, что она могла, – издать тихий вздох ужаса, когда увидела, как перед ней открывается дорога, и осознать, что они стоят не на обычном перекрестке.
Ее услышал Фуллер.
– Доктор? – он оторвался от своих настроек, и на его лице, омытом синим светом, который она видела краем глаза, был написан вопрос.
– Вы что-то сказали? – спросил он.
Чувствуя тяжесть в животе, она думала о том, чем все это неизбежно кончится.
Бесплотные лица мертвых отчетливо встали перед ней. Она осознавала безмерность их страдания и сопереживала их жажде быть услышанными.
Она явственно видела, что дороги, пересекавшиеся на Толлингтон-Плейс, были не обычными трактами. То, что она узрела, не было счастливым праздным передвижением заурядных мертвецов. Нет, этот дом выходил на маршрут, проторенный лишь жертвами и виновниками насилия. Эти мужчины, женщины и дети умерли, испытав всю боль, на какую только способны человеческие нервы, а обстоятельства смерти выжгли в их разуме вечное клеймо. Их глаза без всяких слов красноречиво говорили об агонии, с их призрачных тел так и не исчезли погубившие их раны. Видела она и палачей с мучителями, которые свободно смешивались с толпой невинных. Эти чудовища – исступленные, обезумевшие душегубы – заглядывали в мир: бесподобные существа, неописуемые, запретные чудеса нашего вида, они завывали, тараторили и бармаглотили.
Теперь их ощутил и мальчишка наверху. Она видела, как он стал оглядывать тихую комнату, уже понимая, что услышанные голоса – не жужжание мух, жалобы – не жалобы насекомых. Он внезапно осознал, что жил лишь в крошечном уголке реальности, и теперь весь остальной мир вместе с Третьим, Четвертым и Пятым мирами навалились на его лживую спину, голодные и неотвратимые. Мэри не только видела его панику, она ощущала ее запах и вкус. Да, она вкусила его, как всегда желала, но не поцелуй объединил их чувства, а растущая паника Саймона. Она заполняла Флореску: ее эмпатия была абсолютной. Перепуганный взгляд был столь же его, сколь и ее – их пересохшие глотки просипели одно и то же волшебное слово:
– Пожалуйста…
Слово, которое известно даже ребенку.
– Пожалуйста…
Слово, которым добиваются заботы и подарков.
– Пожалуйста…
Слово, которое даже мертвецы – о, даже мертвецы должны знать его и повиноваться ему.
– Пожалуйста…
Сегодня пощады не будет, это она знала наверняка. Целую тоскливую вечность шли по дороге отчаянные призраки и несли на себе раны, от которых умерли, помнили безумие и неистовство, с которыми их убили. Они терпели легкомысленность Саймона, его дерзость и невежество, обман, выставивший их тяготы на посмешище. Они хотели огласить истину.
Фуллер всматривался в доктора Флореску все пристальней – теперь его лицо плыло в море пульсирующего оранжевого света. Она почувствовала его руки – они коснулись ее кожи. У них был вкус уксуса.
– Вы в порядке? – спросил он, и от его дыхания пахнуло железом.
Она покачала головой.
Нет, она не в порядке – все порядки нарушены.
С каждой секундой трещина разверзалась все шире: сквозь нее она видела другое небо, аспидные небеса, хмурившиеся над дорогой. Они уже превосходили жалкую реальность этого дома.
– Пожалуйста, – сказала она, закатывая глаза к исчезающей материи потолка.
Шире. Шире…
Хрупкий мир, в котором она обитала, натянулся, готовый треснуть.
И вдруг прорвался, как дамба, и хлынули черные воды, затапливая комнату.
Что-то неладно, ощутил Фуллер (это было в цвете его ауры – внезапный страх), но он не понимал, что происходит. Она чувствовала холодок, пробежавший по его спине, видела бег его мыслей.
– Что такое? – спросил он. Мэри чуть не рассмеялась – таким ничтожным показался вопрос.
Наверху, в расписанной комнате, разбился кувшин.
Фуллер отпустил ее и бросился к двери. Стоило к ней приблизиться, как та заходила ходуном, словно с другой стороны в нее колотили все обитатели ада. Ручка начала бешено вращаться. Краска пошла пузырями. Ключ раскалился докрасна.
Фуллер обернулся к доктору – она так и застыла в той же нелепой позе: голова запрокинута, глаза распахнуты.
Он потянулся к ручке, но дверь открылась раньше. Коридор за ней исчез. Вместо знакомых стен до самого горизонта растянулась дорога. Это зрелище убило Фуллера на месте. Его разуму не хватило сил осмыслить то, что открылось перед ним – он не смог справиться с перегрузкой, сжигавшей каждый нерв. Сердце остановилось; порядок его системы свергла революция; мочевой пузырь отказал, отказал кишечник, дрогнули и подогнулись ноги. Не успел Фуллер коснуться пола, как его лицо уже покрылось такими же пузырями, что и дверь, труп затрясло, как ручку. Он стал безжизненным предметом: материей, сродни дереву и стали, достойной лишь подобного унижения.
Далеко на востоке его душа вышла на изломанную дорогу увечных и отправилась к перекрестку, где Фуллер всего лишь мгновением ранее умер.
Мэри Флореску знала, что она одна. Этажом выше чудесный мальчик – ее прелестное лживое дитя – затрясся и завизжал, когда мертвецы дотянулись мстительными руками до его нежной кожи. Она знала их намерения, видела все по их глазам – в них не было ничего нового. В истории любой культуры есть такая пытка. Отныне он станет средством для записи их исповедей. Станет их страницей, их книгой, сосудом их автобиографий. Книгой крови. Книгой из крови. Книгой, написанной кровью. Мэри вспомнила о гримуарах из человеческой кожи: она видела их, касалась их. Вспомнила о татуировках – у участников фрик-шоу, у простых рабочих с улиц, когда они на своих обнаженных спинах выписывали послания собственным матерям. Не сказать, что это была такая уж невидаль – писать книгу крови.
Но на такой коже, на такой безупречной коже – о Боже, это преступление. Когда пыточные иглы от разбитого кувшина побежали по телу, стали бороздить его, Саймон закричал. Флореску чувствовала его агонию, как свою, и та была не так уж страшна…
И все же он кричал. И боролся, и осыпал нападавших оскорблениями. Они не слушали. Они роились вокруг, глухие к любым молитвам или мольбам, и трудились над ним со всем энтузиазмом существ, которых слишком долго принуждали к тишине. Мэри слышала, как в его голосе появилась усталость от жалоб, и боролась с собственными конечностями, отяжелевшими от страха. Она чувствовала, что должна каким-то образом подняться к нему в комнату. Неважно, что там за дверью или на лестнице, – она нужна ему, и этого достаточно.
Мэри встала и почувствовала, как взметнулись ее волосы, забились, подобно змеям на голове Медузы Горгоны. Реальность расплывалась – пол под ногами почти исчез. Древесина половиц стала призрачной, а под ними бушевала и кипела зияющая тьма. Мэри посмотрела на дверь, постоянно чувствуя сонливость, сковывающую тело, с которой так трудно было бороться.
Они явно не хотели, чтобы она поднялась наверх. Возможно, подумала Мэри, они меня даже боятся. Эта мысль придала ей решимости; зачем еще ее запугивать, если только сама ее сущность, однажды открывшая эту дыру в мире, теперь не стала для них угрозой?
Пузырящаяся дверь открылась. Реальность дома за ней совершенно уступила завывающему хаосу дороги мертвых. Мэри вышла, сосредоточившись на ощущениях, идущих от ступней, которые касались твердого пола, хотя глаза уже его не видели. Небо над головой было цвета железной лазури, дорога – широкой и обдуваемой ветрами, со всех сторон напирали мертвецы. Она проталкивалась мимо них, как сквозь толпу живых, а они провожали ее, вытаращив тупые глаза и ненавидя за вторжение.
«Пожалуйста» забыто. Больше она не говорила ничего, только стиснула зубы и прищурилась, переставляла по дороге ноги в поисках реальности лестницы, которая должна была там быть. Мэри споткнулась о ступеньку, и над толпой поднялся вой. Было непонятно, то ли они смеются над ее неуклюжестью, то ли предостерегают из-за того, как далеко она зашла.
Первый шаг. Второй шаг. Третий шаг.
Хотя ее дергали со всех сторон, она протискивалась сквозь толпу. Впереди, сквозь дверь комнаты, она видела своего распластавшегося маленького лжеца в окружении врагов. Его трусы были на лодыжках: сцена напоминала изнасилование. Он больше не кричал, хотя его глаза были безумными от ужаса и боли. Но он еще не умер. Природная стойкость молодого разума лишь наполовину признала открывшееся ему зрелище.
Вдруг его голова дернулась, и он уставился сквозь дверь прямо на нее. В отчаянии он обнаружил в себе истинный талант – лишь долю от силы Мэри, но и его хватило, чтобы войти с ней в контакт. Их глаза встретились. В море синей тьмы, окруженные со всех сторон цивилизацией, которую они не знали и не понимали, их живые сердца встретились и стали едины.
– Прости, – сказал он безмолвно. Каким жалким, каким бесконечно несчастным он был. – Прости. Прости, – Саймон отвернулся от нее.
Она была уверена, что добралась до верха лестницы. Насколько видели глаза, ее ноги шли по воздуху, а лица странников находились выше, ниже и со всех сторон. Но видела она – очень слабо – и очертания двери, доски и балки каморки, в которой лежал Саймон. Теперь он весь, с головы до ног, стал сплошным кровавым месивом. Мэри видела знаки, иероглифы агонии на каждом дюйме его торса, лица, конечностей. Мгновениями Мэри словно восстанавливала резкость и видела его в пустой комнате, в окно светило солнце, рядом валялся разбитый кувшин. Затем ее концентрация нарушалась, и вместо этого она видела незримый мир, ставший зримым, Саймон висел в воздухе, пока на нем писали со всех сторон, вырывали волосы из головы и тела, чтобы очистить страницы, писали в подмышках, писали на веках, писали на гениталиях, между ягодиц, на пятках.
Между этими двумя реальностями общими были только раны. Неважно, лежал он в окружении авторов, или в одиночестве посреди комнаты, и там и там Саймон истекал и истекал кровью.
И вот Мэри дошла до двери. Ее дрожащая ладонь коснулась твердой реальности ручки, хотя даже полностью сконцентрировавшись, она не смогла бы ее увидеть. Лишь призрачный образ – но и этого было довольно. Мэри ухватилась за него, повернула и распахнула дверь расписанной комнаты.
Саймон был там, перед ней. Их разделяли не больше двух метров пространства, кишащего призраками. Их глаза снова встретились – и этот красноречивый взгляд был известен и миру живых, и миру мертвых. В нем было сострадание – и любовь. Выдумки развеялись, ложь обратилась в прах. На месте просчитанных улыбок у юноши осталась истинная нежность – и Мэри ответила ему взаимностью.
И мертвецы, устрашившись этого взгляда, отвернулись. Их лица напряглись, словно кожу натянули на черепе, их плоть потемнела, напоминая синяк, в их голосах появилась тоска, они уже предчувствовали свое поражение. Мэри потянулась к Саймону, уже не сражаясь с ордой мертвецов. Они отваливались от своей добычи, как дохлые мухи от окна.
Мэри легко коснулась лица Саймона. Прикосновение стало благословением. Слезы навернулись ему на глаза и побежали по изувеченной щеке, мешаясь с кровью.
Мертвецы лишились голосов и даже ртов. Они, со всей своей обреченной злобой, снова затерялись на дороге.
Комната восстанавливалась плоскость за плоскостью. Под дрожащим телом Саймона становились видны половицы, каждый гвоздь, каждая перепачканная доска. Вновь появились окна – снаружи, на сумеречной улице, слышались голоса детей. Дорога окончательно пропала из поля зрения людей. Шедшие по ней странники обратили лица во тьму и канули в забвение, оставив в материальном мире лишь свои знаки и талисманы.
Путники, идущие по перекрестку, походя топтали дымящееся, покрытое волдырями тело Реджа Фуллера на лестничной клетке дома номер 65. Наконец, и сама душа Фуллера прошла мимо в общем потоке и бросила взгляд на плоть, которую некогда населяла, а затем толпа унесла ее навстречу суду.
Наверху, в темнеющей комнате, Мэри Флореску преклонила колени перед юным Макнилом и гладила его липкую от крови голову. Ей не хотелось покидать дом и звать на помощь, пока она не убедится, что мучители не вернутся. Сейчас не доносилось ни звука, не считая гудящего самолета, прокладывающего путь в стратосфере навстречу утру. Парень дышал размеренно, едва слышно. Его не окружал нимб света. Все чувства вернулись на свои места. Зрение. Слух. Осязание.
Осязание.
Теперь она коснулась его так, как никогда раньше не смела, кончиками пальцев – о, как легко она провела ими по иссеченной коже, словно слепая женщина, читающая по Брайлю. Каждый миллиметр его тела был покрыт крошечными словами, написанными множеством почерков. Даже под слоем крови она могла различить, как тщательно его всего испещрили буквами. Могла даже прочитать в гаснущем свете ту или иную фразу. Доказательство существования жизни после смерти не вызывало никакого сомнения, и теперь она жалела – о Господи, как же она жалела! – что обрела его. И все же после стольких лет ожидания оно перед ней: откровение о жизни вне плоти – буквально во плоти.
Парень выживет, это было ясно. Кровь уже высыхала, мириады ран заживали. В конце концов, он здоров и силен: серьезного физического ущерба ему не причинили. Конечно, красоты он лишился навсегда. Отныне он в лучшем случае будет вызывать любопытство, а в худшем – отвращение и ужас. Но она защитит его, и со временем он узнает ее и научится ей доверять. Их сердца неразрывно связаны.
А через некоторое время, когда слова на теле станут струпьями и шрамами, она его прочтет. Разметит – с бесконечной любовью и терпением – все истории, которые рассказали на нем мертвые.
Повесть на животе, написанную убористым курсивом. Исповедь изящной, элегантной рукой, покрывавшую лицо и затылок. Рассказ на спине, на лодыжке и на руках.
Она прочтет их все, опишет до последнего слога, что поблескивали и сочились под ее обожающими пальцами, и мир узнает истории, которые рассказывают мертвые.
Он был Книгой Крови, а она – его единственным переводчиком.
Когда опустилась тьма, Мэри прервала свое бдение и повела его, обнаженного, в дарующую облегчение ночь.

Перед вами истории, написанные в Книге Крови. Читайте, если вам угодно, и внемлите им.
Это карта той темной дороги, что ведет из нашей жизни навстречу неизведанным целям. Немногим придется по ней пройти. Большинство мирно уйдет по освещенным улицам, их проводят с ласковой молитвой. Но к немногим – немногим избранным – придут ужасы, прискачут и утащат на дорогу проклятых.
Так читайте. Читайте и внемлите.
В конце концов, лучше готовиться к худшему – и мудрее научиться ходить раньше, чем кончится дыхание.

Полночный поезд с мясом

Леон Кауфман уже не был новичком в этом городе. В дни своей невинности он называл его Дворцом наслаждений. Но тогда Леон жил в Атланте, а Нью-Йорк считал чем-то вроде земли обетованной, где возможно все.
Теперь он провел в городе своей мечты три с половиной месяца, и Дворец наслаждений уже не казался ему столь сладостным.
Неужели только осень прошла с тех пор, как он вышел из автобуса на остановке перед Портовым управлением и взглянул вверх по Сорок второй улице в сторону перекрестка с Бродвеем? Как быстро Леон утратил иллюзии, которые так долго лелеял?
Сейчас его удручала сама мысль о собственной наивности. Он морщился при одном воспоминании, как встал тогда и воскликнул:
– Нью-Йорк, я люблю тебя!
Любовь? Да ни в жизнь.
В лучшем случае слепая страсть.
Теперь он прожил со своей ненаглядной три месяца, проводил с ней дни и ночи, и вся ее аура совершенства поблекла.
Нью-Йорк был самым обыкновенным городом.
Леон видел, как его мечта просыпается по утрам, словно шлюха, выковыривая из зубов убитых и вычесывая из спутанных волос суицидников. Видел, как поздно ночью она в своих грязных закоулках бесстыдно любезничает с пороками и развратом. Видел, как в жаркий полдень, уродливая и вялая, она закрывает глаза на зверства, что каждый час творились в ее забитых сосудах.
Это не было Дворцом наслаждений.
В городе цвела смерть, а не удовольствия.
Каждый, кого Леон встречал, был не понаслышке знаком с насилием; здесь оно казалось обыденным. Было даже круто знать кого-то, кто умер жестокой смертью. Так люди доказывали, что они старожилы в Нью-Йорке.
Но Кауфман любил его издали почти двадцать лет. Свой пылкий роман планировал всю взрослую жизнь. И ему было непросто отбросить прочь страсть, словно ее никогда не существовало. И все еще оставались те особенные минуты по утрам, до того как начинали выть полицейские сирены, или ближе к сумеркам, когда Манхэттен все еще казался Леону настоящим чудом.
Из-за этих мгновений, из-за собственных фантазий он по-прежнему видел в своей мечте лучшее, пусть своим поведением она совсем не походила на истинную леди.

Относиться к ней с великодушием было непросто. Те несколько месяцев, которые Кауфман провел в Нью-Йорке, улицы города заливали потоки крови.
Точнее, не улицы, а скорее тоннели под ними.
«Резня в метро» – в последнее время эта фраза была у всех на устах. Только на прошлой неделе власти сообщили о трех новых жертвах. В вагоне метро на авеню Америк нашли вскрытые и частично выпотрошенные тела, словно кто-то прервал работу опытного профессионала со скотобойни. Убийца действовал мастерски, и полиция теперь допрашивала всех, кто имел хоть какую-то связь с ремеслом мясника и проходил по архивам. Установили наблюдение за фабриками по производству мясных консервов, все бойни прочесали в поисках улик. Разумеется, обещали, что преступника скоро арестуют, но пока никого не задержали.
Последние три жертвы были не первыми, кого нашли в таком состоянии; в тот самый день, когда Кауфман приехал в город, «Таймс» опубликовала статью, которую до сих пор обсуждали все болезненно впечатлительные секретарши в офисе.
В ней речь шла о немецком туристе, который поздно ночью заблудился в метро и наткнулся в вагоне на мертвеца. Жертвой оказалась атлетически сложенная, привлекательная женщина лет тридцати. Она была полностью обнажена. Каждый клочок ткани, все драгоценности сняты. Убийца вынул даже пусеты у нее из ушей.
Самое странное заключалось в том, что раздели женщину аккуратно, действовали систематически, свернув и разложив одежду по отдельным пластиковым пакетам, которые лежали на сидении рядом с трупом.
Здесь работал не какой-нибудь отморозок. Нет, это совершил чей-то высокоорганизованный разум: безумец, который придавал чистоте большой смысл.
Но даже подобная аккуратность не казалась странной по сравнению с тем надругательством, которое совершили над телом. В сообщениях, хотя полицейский департамент их так и не подтвердил, говорилось, что труп тщательно обрили. Удалили каждый волосок: с головы, из промежности, из подмышек; все срезали, а потом прижгли до самой плоти. Выщипали даже брови и ресницы.
А потом эту полностью обнаженную тушу подвесили за ноги к поручню вагона, под труп поставили черное пластиковое ведро, выстеленное черным пластиковым пакетом, куда равномерно стекал поток крови из ран.
Именно таким – голым, подвешенным и практически обескровленным – нашли тело Лоретты Дайер.
Убийство было отвратительным, тщательным и совершенно сбивало с толку.
Никаких следов изнасилования или пыток. С женщиной расправились быстро и эффективно, как будто она была куском мяса. А мясник все еще гулял на свободе.
Отцы города в мудрости своей решили предотвратить любую утечку об этой информации в газеты. Говорили, что человека, который нашел тело, держали под охраной где-то в Нью-Джерси, подальше от внимания любопытных журналистов. Но маскировка провалилась. Один жадный коп слил подробности репортеру из «Таймс». Теперь весь Нью-Йорк знал ужасную историю об этой бойне. Она стала темой для обсуждения в любом баре или кафе; и, разумеется, в метро.
Лоретта Дайер была первой. Но не последней.
Позже при сходных обстоятельствах нашли еще трупы, хотя в этот раз убийце явно помешали. Не все тела обрили, яремные вены не перерезали. Но было еще одно, более значимое отличие: на жертв наткнулся не турист, а журналист из «Нью-Йорк Таймс».
Кауфман читал статью на первой полосе газеты. Любопытство не снедало его, а вот сосед по стойке явно питал к истории самый жгучий интерес. Кауфман же чувствовал лишь слабое отвращение, из-за которого оттолкнул в сторону тарелку с пережаренной яичницей. Убийства в очередной раз доказывали, что город находился в упадке. И Кауфман не получал удовольствия, глядя на болезнь своей мечты.
Но он был человеком, а потому полностью игнорировать кровавые детали, описанные в газете, не мог. Статья была написана без излишних прикрас, но из-за ясности стиля тема, казалось, ужасала еще сильнее. Кауфман тоже задумался о человеке, стоявшем за этими жестокостями. Там орудовал один психопат или несколько, вдохновленных первым убийством? Возможно, ужас только начинался. Возможно, жертв будет больше, пока, наконец, убийца то ли от возбуждения, то ли от усталости, перестанет осторожничать, и его поймают. До тех пор город, обожаемый город Кауфмана, так и будет жить в состоянии, напоминающем нечто среднее между истерией и экстазом.
Тут бородатый мужчина сбоку опрокинул чашку Кауфмана и воскликнул:
– Вот же дерьмо!
Кауфман отсел в сторону, чтобы струя кофе, сбегающая со стойки, не попала на него.
– Вот же дерьмо! – повторил бородатый.
– Ничего страшного, – ответил Кауфман.
Он посмотрел на мужчину с еле заметным высокомерием. Эта неуклюжая скотина пыталась вытереть кофе салфеткой, но та быстро превратилась в кашу.
Кауфман неожиданно подумал о том, мог ли этот олух со щеками в красных прожилках и нечесаной бородой совершить убийство. Существовал ли какой-то признак на этом одутловатом лице, в форме голове или в прищуре маленьких глазок, который бы выдавал его подлинную натуру?
Мужчина заговорил:
– Еще-то не хотите?
Кауфман покачал головой.
– Кофе. Обычный. Без молока, – крикнул олух девушке за прилавком. Она чистила решетку гриля от застывшего жира, но подняла взгляд на клиента:
– Что?
– Кофе. Ты че, глухая?
Потом мужик осклабился и посмотрел на Кауфмана:
– Глухая.
Леон заметил, что на нижней челюсти грубияна не хватает трех зубов.
Тот же продолжил:
– Плохо все это выглядит, да?
Что он имел в виду? Кофе? Отсутствие зубов?
– Вот так трех людей замочили. Вскрыли.
Кауфман кивнул.
Бородатый все не унимался:
– Заставляет задуматься, да?
– Разумеется.
– В смысле, это же все прикрытие, разве не так? Они прекрасно знают, кто это сделал.
Какой глупый разговор, подумал Кауфман. Снял очки, убрал их в карман: красное лицо собеседника тут же расплылось перед глазами. Хоть какая-то радость.
– Суки, – продолжил тот. – Ебаные суки, все они. Готов что угодно поставить, это все прикрытие.
– Чего?
– У них есть доказательства: а они нам, бляди, ничего не говорят. Там, в метро, что-то есть, и это не человек.
Кауфман понял. Этот увалень решил изложить ему очередную теорию заговора. А он уже так часто их слышал. В Нью-Йорке они были панацеей от всех бед.
– Понимаешь, они там клонируют всякое, и проект вышел из-под контроля. Да насколько мы знаем, они там, блядь, монстров могут разводить. Там, внизу, что-то есть, но нам ничего об этом не расскажут. Прикрытие, как я и говорю. Что угодно ставлю.
Уверенность этого мужика привлекала Кауфмана. В метро монстры устроили охоту на людей. Шесть голов: десяток глаз. Почему нет?
Он знал, почему нет. Так город получал прощение: его возлюбленная слезала с крючка. И в глубине души Кауфман верил, что монстры в тоннелях имеют вполне человеческую природу.
Бородатый бросил деньги на прилавок и встал, его толстая задница соскользнула с покрытого пятнами пластикового стула.
– Это коп ебаный, – напоследок заявил он. – Ушлепки хотели сделать героя, а получили монстра. Готов что угодно поставить, – он гротескно ухмыльнулся и, неуклюже переваливаясь, вышел из кафе.
Кауфман медленно выдохнул через нос, чувствуя, как отступает напряжение в теле.
Он ненавидел такого рода стычки; в них он всегда чувствовал себя косноязычным и беспомощным. А если подумать, то людей подобного рода просто ненавидел: категоричное быдло, которое Нью-Йорк взращивал в огромных количествах.

Было почти шесть, когда Махогани проснулся. Ближе к сумеркам утренний дождь превратился в легкую морось. Воздух был настолько чистым, насколько это вообще возможно на Манхэттене. Махогани потянулся на кровати, отбросил прочь грязное одеяло и встал, пришла пора работать.
В ванной дождь барабанил по коробке кондиционера, наполняя квартиру ритмичным постукиванием. Махогани включил телевизор, чтобы заглушить этот шум, но что там показывают, его совершенно не интересовало.
Он подошел к окну. Улица внизу, на расстоянии шести этажей, была забита людьми и машинами.
После тяжелого рабочего дня Нью-Йорк ехал домой: играть, заниматься любовью. Поток людей изливался из офисов, струйками разбегаясь по автомобилям. Кто-то шел, раздраженный, после того, как весь день потел в плохо проветриваемом кабинете; кто-то, кроткий, как овца, брел домой по улицам, и его подталкивала вперед непрерывная река тел. А другие прямо сейчас набивались в вагоны метро, не видя граффити на каждой стене, не слыша бормотания собственных голосов и холодного грома тоннелей.
Махогани нравилось так думать. Он, в конце концов, не принадлежал к этому стаду. Мог стоять у окна, смотреть на тысячи голов под собой и знать, что он сам – избранный.
Конечно, дедлайны были и у него, как и у людей с улицы. Но его работа ничем не напоминала их бессмысленный труд; скорее она походила на священный долг.
Как и все остальные, Махогани должен был жить, спать и срать. Но его направляла не финансовая необходимость, а требования истории.
Он был частью великой традиции, чьи истоки уходили в прошлое, древнее самой Америки. Он был ночным охотником, как Джек-Потрошитель, как Жиль де Ре, живым воплощением смерти, призраком с человеческим лицом. Он кошмаром преследовал людей во снах, он вызывал ужас.
Те, кто сейчас суетился внизу, не могли знать Махогани в лицо; они даже не потрудились бы взглянуть на него лишний раз. Но он замечал каждого, оценивал, находил лучших, выбирал самого здорового и молодого, ведь только такой мог пасть от его жертвенного ножа.
Иногда Махогани хотелось показать себя миру, но у него были другие обязанности, и они давили на него. Ему не стоило ждать славы. Его жизнь была тайной, и лишь из гордости он так жаждал признания.
В конце концов, разве говяжья туша приветствует мясника, падая перед ним на колени в судорогах смерти?
В общем, Махогани не испытывал сожалений. Он – часть великой традиции, и этого было и будет достаточно.
Правда, последнее время он сделал парочку открытий. Он не был в них виноват, разумеется. Никто бы не смог обвинить его. Жизнь казалась уже не столь легкой, как десять лет назад. Он постарел, и потому работа стала изнурять его сильнее; обязанности тяготили. Махогани был избранным, и с такой привилегией жить трудно.
Время от времени он думал о том, не пришла ли пора натренировать человека помладше для исполнения его обязанностей. Придется посоветоваться с Отцами, но раньше или позже замену все равно придется найти, и Махогани чувствовал, что если не возьмет ученика, то преступным образом растеряет весь свой опыт.
Он мог передать столько умений. Секретов своего невероятного ремесла. Как лучше всего преследовать, резать, раздевать, обескровить. Как найти лучшее мясо для цели. Как лучше всего избавиться от останков. Столько подробностей, столько накопленных знаний.
Махогани прошел в ванную и включил душ. По пути осмотрел собственное тело. Небольшое брюшко, седеющие волосы на впалой груди, шрамы, прыщи, усеивавшие бледные кожу. Он старел. Но сегодня, как и в любую другую ночь, у него была работа, и ее надо было выполнить…

Кауфман забежал в вестибюль, держа в руке сэндвич, опустил воротник и стряхнул капли дождя с волос. Часы, висевшие над лифтом, показывали семь-шестнадцать. Кауфман решил поработать до десяти, не позже.
Кабина подняла его на двенадцатый этаж, в офис «Паппас». Кауфман понуро пробрался через лабиринт пустых столов с зачехленными пишущими машинками к своему крохотному закутку, где еще горел свет. В коридоре болтали уборщицы; в остальном, весь этаж словно вымер.
Кауфман снял плащ, как мог, отряхнул его от дождя и повесил на крючок.
Потом сел перед целой кучей накладных, с которыми тягался уже добрых три дня, и приступил к работе. Он был уверен: осталось поработать еще ночь, и самое трудное останется позади; к тому же ему было гораздо легче сконцентрироваться без постоянного стука пишущих машинок со всех сторон и болтовни машинисток.
Он развернул сэндвич с ветчиной, черным хлебом и дополнительной порцией майонеза и устроился на целый вечер.

Было уже девять.
Махогани собрался на ночное дежурство. Надел свой обычный строгий костюм, аккуратно повязал коричневый галстук, серебряные запонки (подарок от первой жены) сверкали на манжетах безупречно выглаженной рубашки, редеющие волосы мерцали от масла, ногти были подстрижены и отполированы, лицо сбрызнуто одеколоном.
Махогани уже упаковал сумку. Все лежало на своих местах: полотенца, инструменты, кольчужный фартук.
Махогани посмотрел на себя в зеркало. На вид ему вполне можно было принять за человека лет сорока пяти-пятидесяти.
Осматривая свое лицо, он снова напомнил себе о долге. Прежде всего нужно соблюдать осторожность. За каждым его шагом будут следить, наблюдать за действиями, оценивать их. Надо притвориться невинным, не вызывать подозрений.
Если бы они только знали, подумал Махогани. Люди, которые шли, бежали или проносились мимо него на улицах; которые сталкивались с ним и даже не извинялись; отвечали на его взгляд презрением; улыбались при виде его массивной фигуры, неуклюже смотревшейся в плохо сидящем костюме. Если бы они только знали, что он сделал, чем он был и что нес.
«Осторожность», – сказал он сам себе и выключил свет. Квартира погрузилась во мрак. Махогани подошел к двери, открыл ее, давно привыкнув ходить в полной темноте. Радуясь ей.
Дождевые облака развеялись. Махогани отправился по Амстердам в сторону станции на 145-й улице. Сегодня он снова поедет по авеню Америк, по своей любимой линии, к тому же самой продуктивной.
Вниз по ступенькам в метро, жетон в руке. Через автоматические турникеты. В ноздри ударил запах тоннелей. Не глубоких, конечно. Они пахли по-своему. Но даже затхлый наэлектризованный воздух этой неглубокой линии уже бодрил. Переработанное дыхание миллиона пассажиров в этом лабиринте смешивалось с дыханием существ куда более древних; тварей с голосами мягкими, как глина, чьи аппетиты были чудовищны. Как же Махогани все это любил. Аромат, тьму, гром.
Он стоял на платформе и придирчиво оценивал пассажиров. Даже подумал последовать за парочкой тел, но сколько же тут было отбросов: как мало людей стоили охоты. Физически истощенные, жирные, больные, усталые. Тела, разрушенные неумеренностью и равнодушием. Как профессионала, от такого зрелища его тошнило, хотя он и понимал хрупкость, что портила даже лучших из людей.
Он провел на станции около часа, бродил между платформами, поезда приходили и уходили, приходили и уходили, а люди вместе с ними. Среди них было так мало качественных, что это удручало. Казалось, с каждым днем Махогани приходилось ждать все дольше и дольше, пока ему не попадалась плоть, достойная использования.
Уже было почти пол-одиннадцатого, а он до сих пор не заметил ни одного создания, идеального для забоя.
Неважно, сказал он себе, время еще есть. Скоро пойдут зрители из театров. Среди них всегда находилось два, а то и три здоровых тела. Откормленные интеллигенты, сжимающие в руках корешки билетов и спорящие об увеселениях искусства – о да, среди них обязательно кто-нибудь найдется.
Если же нет – а иногда случались ночи, когда, казалось, Махогани так и не найдет никого подходящего – придется ехать в центр и загнать там парочку припозднившихся любовников или найти спортсменов, недавно вышедших из зала. Рядом с фитнес-клубами всегда можно было найти хороший материал, хотя со здоровыми особями стоило опасаться сопротивления.
Он вспомнил, как где-то с год назад попытался поймать двух черных самцов, между ними была разница лет в сорок, наверное, это были отец и сын. Они напали на Махогани с ножами, он тогда попал в больницу на шесть недель. Пришлось драться с ними в рукопашную, и тогда Махогани впервые засомневался в своих способностях. Хуже того, он задумался о том, как поступят его хозяева, если он получит смертельную рану. Отправят ли его тело семье в Нью-Джерси, похоронят ли достойно по христианскому обычаю? Или труп просто бросят во мрак, ради их собственной пользы?
Взгляд Махогани привлек заголовок «Нью-Йорк Пост», брошенной на сидении рядом: «Полиция делает все возможное для поимки убийцы». Он не смог сдержать улыбку. Все мысли о неудачах, слабости и смерти тут же испарились. В конце концов, именно он был этим человеком, этим убийцей, и сегодня сама возможность поимки казалась ему смехотворной. Разве его деятельность не была санкционирована самыми высшими властями? Ни один полицейский не мог его задержать, ни один суд – вынести приговор. Силы правопорядка, которые сейчас столь рьяно изображали его поиски, служили тем же хозяевам, что и Махогани; ему даже захотелось, чтобы его поймал какой-нибудь мелкий коп, с ликованием привел в суд, захотелось посмотреть на их лица, когда из тьмы придет слово о том, что Махогани находится под ее защитой, что он выше любого закона, любого кодекса.
Было уже где-то десять тридцать. Постепенно в метро начали спускаться посетители театров, но пока ничего подходящего среди них не нашлось. Махогани решил переждать основной поток: потом последовать за одним или двумя телами до конца линии. Как любой мудрый охотник, он выжидал подходящего случая.

Уже было одиннадцать, но Кауфман так и не закончил, хотя пообещал себе уйти еще час назад. Раздражение и уныние делу не помогали, колонки цифр стали расплываться перед глазами. В десять минут двенадцатого Кауфман бросил на стол ручку и признал свое поражение. Потом принялся тереть саднящие глаза ладонями, пока в голове не поплыли цветные круги.
– На хер, – сказал он.
Кауфман никогда не ругался в офисе. Но иногда послать все на хер хотя бы про себя было так приятно. Он вышел из конторы, перекинув влажный плащ через руку, отправился к лифту. Ноги еле двигались, словно Кауфман опьянел, а глаза слипались.
Снаружи было холоднее, чем он думал, и воздух слегка взбодрил его. Кауфман отправился к станции на Тридцать четвертой улице. Надо сесть на экспресс до Фар Рокуэй. До дома где-то час пути.

Кауфман и Махогани не знали, что на углу Девяносто шестой и Бродвея полиция задержала человека, принятого ими за Подземного мясника, поймав его в одном из загородных поездов. Какой-то низенький мужичок европейского происхождения, размахивая молотком и пилой, загнал женщину в угол второго вагона и угрожал распилить ее пополам во имя Иеговы.
Правда, выполнить свою угрозу он явно не мог. Как оказалось, у него даже шанса не было. Пока остальные пассажиры (включая двух морпехов) наблюдали за зрелищем, потенциальная жертва ударила любителя Иеговы ногой прямо по яйцам. Парень уронил молоток. Она подобрала его и успела сломать ему нижнюю челюсть и правую скулу еще до того, как к делу подключились морпехи.
Когда поезд остановился на Девяносто шестой, полиция уже ждала Подземного мясника. Они, насмерть перепуганные, целой ордой ворвались в вагон, завывая, как баньши. Мясник лежал в углу, и лицо ему пришлось собирать по кускам. Парня арестовали и с ликованием увезли. Женщина, дав показания, отправилась домой вместе с морпехами.
Отвлекающий маневр оказался полезным, хотя Махогани тогда об этом еще не знал. Почти всю ночь полиция пыталась установить личность подозреваемого, так как задержанный говорить не мог, только пускал слюни из-за раздробленной челюсти. Лишь в три тридцать некий капитан Дэвис, придя на смену, узнал в преступнике уволенного продавца цветов из Бронкса по имени Хэнк Вазарели. Хэнка, как оказалось, часто арестовывали за угрожающую поведение и непристойное обнажение, все во имя Иеговы, разумеется. Но его внешность была обманчива: он был не опаснее пасхального кролика и не имел никакого отношения к Подземному мяснику. К тому времени, как полицейские выяснили это, Махогани уже давно приступил к работе.

В одиннадцать пятнадцать Кауфман сел на экспресс, который шел через Мотт-Авеню. В вагоне с ним были еще два пассажира: пожилая чернокожая женщина в пурпурном пальто и бледный, усеянный прыщами подросток, который одурманенным взглядом уставился на граффити «Поцелуй мою белую задницу», красовавшееся на потолке.
Кауфман зашел в первый вагон. Ему предстояло ехать тридцать пять минут. Из-за ритмичного покачивания поезда он довольно быстро задремал. Поездка была скучной, а он сильно устал. Кауфман не видел, как во втором вагоне замерцал свет. Не видел, как Махогани наблюдает за пассажирами сквозь дверь в тамбуре, выискивая свежее мясо.
На Четырнадцатой улице чернокожая женщина вышла. Но никто не вошел.
Кауфман на секунду открыл глаза, взглянув на пустую платформу, и тут же снова закрыл их. Двери с шипением затворились. Кауфман застыл где-то в тепле между бодрствованием и сном, в голове его роились нарождавшиеся сны. Это было хорошее чувство. Поезд поехал дальше, громыхая по тоннелям.
Может, в полудреме Кауфман и отметил, что двери между первым и вторым вагонами раскрылись. Может, почувствовал неожиданный порыв подземного воздуха и отметил, что шум колес на секунду стал громче. Но предпочел не обращать на это внимания.
Может, он даже услышал звуки борьбы, когда Махогани одолел юнца с одурманенным взглядом. Но все казалось таким далеким, а сон – таким обольстительным. Кауфман задремал.
По какой-то причине ему снилась кухня в родительском доме. Мама резала репу и улыбалась, орудуя ножом. А он был таким маленьким во сне и смотрел на ее сияющее лицо, пока она работала. А нож все опускался и поднимался, опускался и поднимался.
И тут Кауфман резко проснулся. Мать исчезла. В вагоне было пусто, подросток куда-то подевался.
Как долго Кауфман дремал? Он не помнил, как поезд останавливался на Западной четвертой улице. Встал, голова была еще тяжелой, и чуть не упал, когда вагон резко качнуло. Кажется, состав набрал приличную скорость. Может, машинист тоже хотел домой, лечь в постель к жене. Поезд мчался сломя голову; и это чертовски пугало.
Окно в двери между вагонами закрывала рулонная штора, которой, насколько помнил Кауфман, раньше не было. Он уже пришел в себя и начал слегка беспокоиться. Возможно, он заснул, и охранник просто не заметил его в вагоне. Возможно, они уже проехали Фар Рокуэй, и теперь поезд торопится туда, где все поезда остаются на ночь.
– Да ну на хер! – громко сказал Кауфман.
Может, пойти вперед и спросить машиниста? Какой же тупой вопрос будет: где я? И в такой час не велика ли вероятность, что вместо ответа он получит поток отборного мата?
А потом поезд начал тормозить.
Станция. Да, станция. Поезд выкатился из тоннеля, его окатило грязным светом на Западной четвертой улице. Никаких остановок Кауфман не пропустил. Так куда подевался мальчик?
То ли он плюнул на предупреждение не ходить между вагонами во время движения, то ли отправился в кабину машиниста. Может, стоит сейчас на коленях между его ног, подумал Кауфман, поджав губы. Ничего необычного. Это же был Дворец наслаждений, в конце концов, и каждый имел право на немного любви во мраке.
Кауфман пожал плечами про себя. Почему его вообще так волновало, куда подевался этот пацан?
Двери закрылись. На поезд никто не сел. Он отошел от станции, лампы в вагоне замерцали, словно для набора скорости из них выжали все электричество.
Кауфман почувствовал, как на него снова накатила сонливость, но неожиданный страх потеряться поддал адреналина в систему, и конечности закололо от нервической энергии.
Обострились все чувства.
Даже несмотря на стук и грохот колес он услышал звук рвущейся ткани из соседнего вагона. Кто-то срывал с себя рубашку?
Кауфман поднялся, схватившись за поручень для равновесия.
Окно в двери было полностью закрыто, но Кауфман уставился на него, нахмурившись, словно ожидая, что сейчас у него появится рентгеновское зрение. Вагон качался. Поезд опять набирал скорость.
Снова что-то порвалось.
Там кого-то насиловали?
Лишь из слабого вуайеристического желания Кауфман пошел по раскачивающемуся вагону к тамбуру, надеясь, что в шторе есть прорезь или дырка. Он так сосредоточился на окне, что не заметил, как ступает по кровавым каплям. Пока…
…не поскользнулся. Посмотрел вниз. Желудок отреагировал на кровь быстрее мозга, и ветчина вместе с цельнозерновым хлебом сразу подступили к горлу. Кровь. Кауфман несколько раз судорожно вдохнул несвежего воздуха и отвернулся – снова уставился на окно.
Но в голове крутилось только одно: кровь. И ничто не могло заставить это слово исчезнуть.
До двери осталась от силы пара метров. Он должен был посмотреть. На ботинке виднелась кровь, тонкий красный след вел в соседний вагон, но Кауфман все равно должен был посмотреть.
Должен был.
Он сделал еще два шага вперед, осмотрел занавес, ища в нем хоть какой-то изъян: даже выдернутой из полотна нити хватило бы. Нашел крохотную дырочку. Кауфман приник к ней.
Разум отказался принять то, что за этой дверью увидели его глаза, отверг зрелище как нелепое, как нечто из сна. Рассудок говорил, что это не может быть реальным, но плоть все знала наверняка. Тело сковало от ужаса. Глаза Кауфмана не мигали, не могли скрыть ужасающую сцену за шторой. Поезд грохотал, а Леон все стоял у двери, и кровь отливала от его конечностей, а мозг метался в отсутствии кислорода. Перед глазами засверкали яркие вспышки света, скрыв бойню в соседнем вагоне.
А потом Кауфман потерял сознание.

Он лежал без сознания, когда поезд добрался до Джей-Стрит. Не слышал объявления машиниста о том, что все пассажиры, следующие дальше, должны пересесть на другой состав. Ведь если бы Кауфман услышал его, то усомнился бы в смысле таких действий. Никто не высаживал всех пассажиров на Джей-Стрит; линия шла на Мотт-Авеню через ипподром «Акведук», мимо аэропорта Кеннеди. Только, конечно, он уже все знал. Истина висела в соседнем вагоне. Она самодовольно улыбалась из-за окровавленного кольчужного фартука.
Это был Полночный поезд с мясом.

В глубоком обмороке времени не чувствуешь. Могли пройти секунды или часы, когда Кауфман открыл глаза, а его разум вновь заработал.
Он лежал под сидением, распростершись вдоль вибрирующей стены, скрытый от посторонних глаз. Судьба пока была на его стороне: каким-то образом раскачивающийся поезд закинул его бесчувственное тело с глаз долой.
Кауфман подумал об ужасе во втором вагоне и сглотнул подступившую рвоту. Он был один. Где бы не находился охранник (возможно, его убили), звать на помощь Кауфман не собирался. А машинист? Лежал мертвым в кабине? Может, поезд прямо сейчас мчался по какому-то неизвестному тоннелю, тоннелю без единой станции, прямо навстречу собственному разрушению?
И если даже впереди поезд не ждала катастрофа, оставался Мясник, который все еще разделывал людей, и отделяла его от Кауфмана лишь хлипкая дверь.
Куда бы он ни поворачивался, на двери было только одно слово: Смерть.
Шум оглушал, особенно человека, лежащего на полу. У Кауфмана тряслись зубы, а лицо онемело от вибрации; даже череп болел.
Постепенно он почувствовал, как сила проникает в усталые конечности. Осторожно растянул пальцы и сжал кулаки, чтобы возобновить циркуляцию крови.
И когда вернулись ощущения, вслед за ними снова пришла тошнота. Кауфман по-прежнему видел ужасающую жестокость, творившуюся в соседнем вагоне. Разумеется, раньше он смотрел на фотографии убийств, но сейчас все было по-другому. Он находился в одном поезде с Подземным мясником, чудовищем, которое подвешивало своих жертв, безволосых и обнаженных, за ноги к поручням.
Как быстро убийца откроет эту дверь и зарежет его самого? Кауфман был уверен, что если его не прикончит маньяк, то уж ожидание точно.
Он услышал, как за дверью кто-то двигается.
Инстинкт взял над ним верх. Кауфман забился еще дальше под сидение и свернулся крохотным калачиком, повернув мертвенно-бледное лицо к стене. Потом закрыл голову руками и зажмурился так крепко, как ребенок в ужасе перед монстром под кроватью.
Дверь, шурша, скользнула в сторону. Щелкнула. От рельсов взметнулся порыв ветра. Такого сильного запаха Кауфман еще никогда не чувствовал; и стало гораздо холоднее. Что-то первобытное ощущалось в воздухе, враждебное и непонятное. От этого аромата Кауфмана начала бить дрожь.
Дверь закрылась. Щелкнула.
Мясник был уже рядом, Кауфман знал об этом. Возможно, маньяк стоял буквально в нескольких сантиметрах.
Может, прямо сейчас он смотрел в спину Кауфмана? Прямо сейчас с ножом в руке наклонялся, чтобы вытащить Леона из укрытия, выковырять, как улитку из панциря?
Ничего не произошло. Он не чувствовал дыхания на своей шее. Позвоночник ему не перерезали.
Просто рядом с головой Кауфмана послышался стук ботинок; а потом он затих вдали.
Кауфман не дышал, пока в груди не стало больно, а потом громко, с хрипом выдохнул.
Махогани даже расстроился, что спящий вышел на Западной четвертой. Он-то надеялся на еще одну работу сегодня ночью, чтобы хоть чем-то заняться, пока они спускаются. Но нет: мужчина исчез. Впрочем, потенциальная жертва здоровой не выглядела, подумал он, похоже, это был анемичный еврей-бухгалтер. Такое мясо качественным не назовешь. Махогани прошел по всему вагону к кабине машиниста. Там он и проведет остаток поездки.
«Боже, – подумал Кауфман, – он хочет убить машиниста».
Он услышал, как открылась дверь. Потом раздался голос Мясника, низкий и грубый.
– Привет.
– Привет.
Они знали друг друга.
– Все сделал?
– Все.
Кауфмана шокировал столь банальный разговор. Все сделал? Что это вообще значит?
Дальнейшие слова потонули в грохоте, когда поезд преодолел особенно шумный участок пути.
Кауфман больше не мог сопротивляться. Он осторожно распрямился и посмотрел через плечо в сторону кабины. Видел он только ноги Мясника, а еще основание двери. Ему хотелось вновь увидеть лицо монстра.
Послышался смех.
Кауфман просчитал риски: математика паники. Если он останется на месте, то рано или поздно Мясник его увидит и превратит в фарш. С другой стороны, если вылезти из укрытия, его могут заметить и кинуться вдогонку. Что лучше: бездействие и смерть в ловушке, или же побег и встреча с создателем где-то посередине вагона?
Кауфман удивился собственному мужеству: он решил двигаться.
Невероятно медленно он выполз из-под сидения, поминутно оглядываясь на спину Мясника. Выбравшись, пополз к двери. Каждое движение казалось Кауфману пыткой, но Мясник, похоже, был слишком увлечен беседой и не поворачивался.
Кауфман добрался до двери. Начал вставать, одновременно готовясь к тому, что его ждет во втором вагоне. Схватился за ручку и сдвинул дверь в сторону.
Звук от рельсов сразу стал громче, и в лицо ударила волна влажного воздуха, пахнущего, кажется, исключительно землей. Разумеется, Мясник сейчас все услышит или учует. Разумеется, повернется и…
Но нет. Кауфман протиснулся в щель и попал в кровавую камеру.
От облегчения он стал беспечным. Не защелкнул дверь за собой и от качки вагона та начала открываться.
Махогани высунул голову из кабины и посмотрел в сторону вагона.
– Это еще что за херня? – спросил машинист.
– Да дверь плохо закрыл. Вот и все.
Кауфман слышал, как Мясник подходит к нему. Он сжался у стены, превратился в шар ужаса, неожиданно осознав, как же забиты сейчас его кишки. Дверь закрыли с другой стороны, и шаги снова удалились прочь.
В безопасности, по крайней мере, дыхание можно перевести.
Кауфман открыл глаза, набираясь решимости взглянуть на резню в вагоне.
Но избежать ее было нельзя.
Она заполнила все его чувства: запах внутренностей, вид тел, жидкость на полу под пальцами, скрип ремней, растягивающихся под весом тел, даже воздух казался соленым на вкус от крови. Кауфман остался один на один с абсолютной смертью в вагоне, который мчался сквозь тьму.
Но тошнота уже прошла. Не осталось ничего, кроме обыкновенного отвращения. Кауфман вдруг понял, что смотрит на трупы с каким-то любопытством.
Тело, висящее ближе всех, принадлежало прыщавому подростку из первого вагона. Оно висело вверх ногами, покачиваясь в ритм поезда, одновременно с тремя остальными тушами в непристойном danse macabre. Его руки свободно болтались в плечевых суставах, где мясник сделал надрезы глубиной сантиметров в пять, чтобы тела висели аккуратнее.
Каждая часть анатомии мертвого подростка гипнотически покачивалась. Из открытого рта свисал язык. Голова болталась на перерезанной шее. Из раны на ней и вскрытой яремной вены до сих пор толчками вытекала кровь, падая в черное ведро. Во всем этом чувствовалось какое-то изящество: знак хорошо сделанной работы.
За подростком висели трупы двух молодых белых женщин и смуглого мужчины. Кауфман склонил голову набок, чтобы посмотреть им в лица. Те казались отрешенными. Одна из девушек оказалась настоящей красавицей. Мужчина, кажется, был пуэрториканцем. Всех наголо обрили. В воздухе до сих пор стоял едкий запах от стрижки. Кауфман, поднялся, опираясь на стену, и в этот момент тело одной из женщин развернулось, показав ему спину.
К такому ужасу Кауфман был не готов.
Спину рассекли от шеи до ягодиц, мышцы срезали, обнажив поблескивающий позвоночник. Это было блестящим доказательством умений Мясника. Они висели тут, обритые, обескровленные, разрезанные туши люди, распотрошенные, как рыбы, готовые для еды.
Кауфман чуть не улыбнулся, глядя на это совершенство ужаса. Он чувствовал, как безумие пульсирует в основании черепа, искушая забвением, обещая пустое равнодушие ко всему миру.
Его затрясло, он ничего не мог с собой поделать. Почувствовал, как в голосовых связках зарождается крик. Это было невыносимо, и все же любой звук означал, что скоро он присоединится к тем, кто сейчас висел перед ним.
– На хер, – сказал он куда громче, чем хотел, потом оттолкнулся от стены и пошел по вагону между качающихся тел, заметив аккуратно сложенную одежду, лежащую на сидениях рядом со своими владельцами. Пол под ногами был липким от желчи. Даже прикрыв глаза, оставив лишь узкие щелки, Кауфман прекрасно видел кровь в ведрах: она была густой, дурманила, в ней вращались спекшиеся частички.
Он уже прошел мимо подростка, уже видел дверь, ведущую в третий вагон. Надо было лишь пробежать через эту полосу зверств. Кауфман направился вперед, стараясь не обращать внимания на ужас вокруг, сконцентрировался на двери, которая вела обратно, к нормальному миру.
Он уже миновал первую женщину. Еще пара метров, говорил себе Кауфман, шагов десять, не больше, а может, и меньше, если идти уверенно.
А потом лампы погасли.
– Боже, – воскликнул Кауфман и тут же потерял равновесие, когда поезд качнуло.
В полной темноте он попытался за что-нибудь зацепиться и в панике обнял труп рядом. Он не успел ничего сделать, только почувствовал, как руки погружаются в чуть теплую плоть, как пальцы хватаются за обнаженные мускулы, за разрез на спине мертвеца, как касаются позвоночника. Кауфман прижался щекой к обнаженной плоти бедра.
Он закричал; и тут же вспыхнул свет.
И когда вокруг стало светло, когда умер звук, из первого вагона послышался топот ног Мясника, он спешил к двери.
Кауфман отпустил тело. Его лицо было заляпано кровью. Он чувствовал ее на щеке, как боевую раскраску.
От крика в голове у Кауфмана прояснилось, и он вдруг почувствовал, что у него откуда-то появились силы. Не будет никакого преследования по поезду; не будет трусости, не теперь. Будет примитивная схватка двух человек, лицом к лицу. И он не мог придумать ни одного трюка – ни одного, – которым мог бы победить противника. Остался лишь вопрос выживания, простой и ясный.
Забренчала ручка двери.
Кауфман осмотрелся в поисках оружия, спокойно и расчетливо. Его взгляд упал на кучу одежды рядом с телом пуэрториканца. Там лежал нож, прямо между кольцами со стразами и цепями из фальшивого золота. Безупречно чистое оружие с длинным лезвием, возможно, при жизни мертвец им гордился. Пройдя мимо мускулистого тела, Кауфман взял нож. Тот прекрасно сидел в руке; от него, на самом деле, захватывало дух.
Дверь открылась, и показалось лицо Мясника.
Кауфман впервые взглянул на Махогани. Тот не был особенно страшным, обычный лысеющий и толстый мужик за пятьдесят. Тяжелое лицо, глубоко посаженные глаза. Довольно маленький ротик с изящными губами. Практически женский.
Махогани не мог понять, откуда в вагоне взялся этот человек, но сразу уяснил, что это еще один недочет, еще один признак его усиливающейся некомпетентности. Этого потрепанного урода надо прикончить прямо сейчас. В конце концов, до конца линии осталась миля или две. Нужно прирезать коротышку, подвесить вверх ногами, пока поезд не прибыл в пункт назначения.
Махогани вошел во второй вагон.
– Ты же спал, – сказал он, узнав Кауфмана. – Я тебя видел.
Кауфман ничего не ответил.
– Надо было тебе сойти с поезда. И что ты тут пытался сделать? Спрятаться от меня?
Кауфман по-прежнему молчал.
Махогани схватил за рукоятку секач, висевший на потертом кожаном поясе. Тот был грязным от крови, как и кольчужный фартук, молоток и пила.
– А теперь мне придется тебя прикончить.
Кауфман поднял нож. Тот выглядел довольно скромно на фоне мясницкого снаряжения.
– На хер, – сказал Кауфман.
Махогани только ухмыльнулся, глядя на нелепые попытки коротышки защититься.
– Ты не должен был видеть всего этого: это не для таких, как ты, – сказал он, делая шаг навстречу Кауфману. – Это секрет.
«О, тип-то из боговдохновенных, так что ли? – подумал Кауфман. – Это многое объясняет».
– На хер, – снова повторил он.
Мясник нахмурился. Ему не нравилось равнодушие, с которым коротышка относился к его работе, к его репутации.
– Нам всем когда-нибудь придется умереть, – сказал Махогани. – Лично тебе стоит порадоваться: тебя не сожгут, как всех остальных. Я смогу тебя использовать. Скормить Отцам.
Кауфман ответил ухмылкой. Его уже не пугал этот жирный неуклюжий верзила.
Мясник отстегнул секач с пояса, взмахнул им, сказав:
– Такой грязный еврейчик, как ты, должен быть благодарен, что пригодился хотя бы так: ты – мясо, и на большее не способен.
Без всякого предупреждения Махогани нанес удар. Секач рассек воздух, но Кауфман успел отойти. Нож разрезал рукав его пальто и вонзился в голень пуэрториканца. Он почти разрубил ее, а под весом тела разрез раскрылся еще больше. Показавшееся мясо походило на превосходный стейк, сочный и аппетитный.
Мясник принялся вытаскивать секач из раны, и в этот момент Кауфман набросился на противника. Он целился ножом в глаз, но просчитался и вонзил лезвие в шею. Пробил ее, и кончик орудия, плеснув кровью, показался с другой стороны. Прямо насквозь. Одним ударом. Насквозь.
Махогани почувствовал сталь в шее так, как будто подавился, словно куриная косточка попала ему в горло. Он как-то глупо, вполсилы кашлянул. На губах показалась кровь, окрасила их, словно женская помада. Секач со звоном упал на пол.
Кауфман вытащил нож. Из двух отверстий ударили алые струи.
Махогани упал на колени, не сводя глаз с ножа, который его убил. Коротышка как-то отстраненно смотрел на него. Потом что-то сказал, но уши Махогани были глухи к словам, словно он нырнул под воду.
А потом ослеп. Уже тоскуя по чувствам, Махогани понял: ни видеть, ни слышать ему больше не придется. Это была смерть: она пришла за ним.
Ладони все еще ощущали ткань брюк, горячие потеки на коже. Его жизнь, казалось, балансировала на цыпочках, а пальцы словно хватались за это последнее чувство… но потом тело рухнуло, а его руки, жизнь и священный долг распластались под грузом серой плоти.
Мясник умер.
Кауфман тяжело дышал, хватая ртом затхлый воздух, вцепился в ременную петлю, чтобы не упасть. От слез ему было не видно бойню, посреди которой он стоял. Прошло время; он не знал, как долго; не мог вырваться из победной грезы.
А потом поезд начал сбрасывать скорость. Кауфман почувствовал и услышал, как пошли в ход тормоза. Висящие тела дернулись вперед, когда мчавшийся поезд замедлился, колеса визжали на рельсах, потевших слизью.
Кауфмана разобрало любопытство.
Может, поезд въехал в подземную бойню Мясника, украшенную плотью, которую тот собрал за свою карьеру? А смеющийся машинист, столь равнодушный к резне, что он сделает, когда поезд остановится? Но все это были чисто теоретические вопросы. Сейчас Кауфман мог выйти навстречу чему угодно. Надо просто ждать и наблюдать.
Затрещало в динамиках. Раздался голос машиниста:
– Мы на месте. Лучше займи свое место.
Займи место? Это что еще значило?
Поезд уже полз, как улитка. За окнами царила непроглядная тьма. Свет в вагоне замерцал, потух. И больше не загорелся.
Кауфман стоял в полной темноте.
– Мы поедем назад через полчаса, – пояснили по громкой связи, словно станцию объявили.
Состав остановился. Звук колес, ощущение скорости, к которым уже привык Кауфман, вдруг исчезли. Слышалось только шуршание в динамиках. И по-прежнему было ничего не видно.
А потом – шипение. Открылись двери. В вагон повеяло смрадом, причем настолько едким, что Кауфман поспешно закрыл лицо ладонью.
Он стоял в тишине, прижав руку ко рту. Кажется, так прошла вечность. Ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего никому не скажу.
А потом за окном замерцал свет, превратив дверную раму в тонкий контур, постепенно становясь все ярче. Скоро тьма в вагоне отступила настолько, что Кауфман разглядел помятое тело Мясника у своих ног и землистые куски мяса со всех сторон.
Из тьмы снаружи поезда послышался шепот, скопище звуков, словно стрекот жуков. В туннеле, шаркая навстречу вагону, показались человеческие существа. Кауфман уже мог разглядеть их фигуры. Кто-то нес факелы, горевшие мертвенным бронзовым светом. Звук, скорее всего, был от их ног, ступавших по влажной земле, или незнакомцы щелкали языками, а может и то, и другое.
Кауфман уже не был таким наивным, как час назад. Разве могли оставаться хоть какие-то сомнения в намерениях этих тварей, идущих из мрака к поезду? Мясник убивал женщин и мужчин, заготавливал мясо для этих каннибалов; они шли, словно прозвучал сигнал к обеду, чтобы поесть в вагоне-ресторане.
Кауфман подобрал выроненный Мясником тесак. Шум от приближения тварей становился громче с каждой секундой. Кауфман отступил прочь от дверей, но тут же выяснил, что и с другой стороны вагона они были открыты, и оттуда тоже доносился шорох приближения.
Кауфман прижался к сидению, хотел залезть под него, когда около двери показалась рука, тонкая, хрупкая, почти прозрачная.
Он не мог отвести от нее взгляд. И это был не ужас, который поразил его тогда, у окна. Он просто хотел все увидеть.
Тварь вошла в вагон. Из-за факелов позади ее лицо скрывалось в тени, но фигуру можно было разглядеть достаточно отчетливо.
И в ней не было ничего примечательного.
Две руки и две ноги, как у Кауфмана; голова вполне обычной формы. Тело маленькое, взбираясь в вагон, существо явно запыхалось. Оно казалось скорее старцем, чем психопатом; целые поколения каннибалов из книг не смогли подготовить Кауфмана к столь болезненной беззащитности.
Позади первого создания из тьмы выступали все новые, шаркая к поезду. Они подходили к каждой двери.
Кауфман попал в ловушку. Он взвесил в руке тесак, ощущая его баланс, готовясь к битве с этими древними монстрами. Кто-то принес в вагон факел, и тот осветил лица существ.
Они оказались совершенно лысыми. Серая кожа их лиц плотно обтягивала череп, сверкая от напряжения. На ней виднелись следы разложения и болезней, а местами мускулы и вовсе истлели до черного гноя, обнажая кости на скулах или висках. Некоторые твари были голыми, как младенцы, на их рыхлых сифилитических телах с трудом можно было разглядеть признаки пола. Женские груди были почти неузнаваемыми, больше походили на кожаные мешки, свисающие с торса, а гениталии словно высохли.
Но еще хуже выглядели те, кто носил на себе одежду. Кауфман скоро понял, что ткань, гниющая на плечах или узлом завязанная на поясе, была сделана из человеческой кожи. Причем не одной, а десятка или даже больше, они были как попало набросаны друг на друга, словно жалкие трофеи.
Первые из этой гротескной очереди уже добрались до трупов, возложив худые ладони на куски мяса, поводя вниз-вверх по обритой плоти так, словно прикосновения доставляли им чувственное наслаждение. Языки танцевали во ртах, на мясо капала слюна. Глаза монстров мельтешили туда-сюда от голода и предвкушения.
В конце концов, один из них увидел Кауфмана.
Остановился, не сводя с него взгляда. На его лице появилось замешательство, превратив в пародию на удивление.
– Ты, – сказало существо. Голос его был также слаб, как и губы, с которых он сорвался.
Кауфман поднял тесак, прикидывая шансы. Внутрь вагона набились уже около тридцати тварей, еще больше толпилось снаружи. Но они выглядели такими слабыми, были безоружными, сплошные кожа да кости.
Монстр вновь заговорил, причем довольно артикулировано, когда пришел в себя, его речь, казалось, принадлежала некогда культурному и даже очаровательному человеку.
– Ты пришел за другим, да?
Оно взглянуло на тело Махогани. И явно быстро все поняло.
– Он все равно был старым, – его слезящиеся глаза вновь обратились к Кауфману, пристально следя за ним.
– Пошел на хер, – ответил тот.
Существо попыталось усмехнуться, но, похоже, забыло, как это делается, в результате получилась гримаса, обнажившая полный набор зубов, подпиленных до остроты.
– Теперь ты должен делать это для нас, – продолжило оно, зверски ухмыляясь. – Мы не выживем без еды.
Существо похлопало рукой по заднице трупа. Кауфман понятия не имел, как ему ответить. Только с отвращением смотрел, как ногти монстра проникают между ягодицами, ощупывая выпуклости нежной плоти.
– Нас это отвращает так же, как и тебя, – сказало существо. – Но мы вынуждены есть мясо, иначе умрем. Бог свидетель, я не чувствую никакого аппетита.
Несмотря на эти слова с губ твари капала слюна.
Кауфман наконец обрел голос. Тот был тихим, но скорее от потрясения, чем от страха.
– Кто вы? – Он вспомнил бородача из кафе. – Результат какого-то эксперимента?
– Мы – Отцы города, – ответило существо. – Его матери, дочери и сыновья. Строители, законодатели. Мы создали этот город.
– Нью-Йорк? – спросил Кауфман. Дворец удовольствий?
– Еще до того, как ты родился, до того, как хоть кто-то родился.
Пока существо говорило, его пальцы забрались под кожу разделанного трупа, срывая тонкий эластичный слой сочных мускулов. Позади Кауфмана другие монстры вынули мертвецов из петель, также сладострастно гладя мягкие груди и отрубы плоти. Они начали быстро сдирать мясо с тел.
– Ты принесешь нам еще, – сказал Отец, – еще больше мяса. Другой был слаб.
Кауфман воззрился на него, не веря своим ушам:
– Я? Кормить вас? Вы за кого меня принимаете?
– Ты должен это сделать для нас и для тех, кто древнее нас. Для тех, кто родился, когда еще даже мысли об этом городе не существовало, когда Америка была лишь пустыней и лесами.
Существо махнуло хрупкой рукой куда-то за пределы вагона.
Взгляд Кауфмана последовал за указующим пальцем во мрак. Там, снаружи поезда, действительно было что-то, чего он раньше не увидел; что-то, больше любого человека.
Монстры расступились, пропуская Кауфмана, чтобы тот мог рассмотреть существо, стоящее снаружи, но он не сдвинулся с места.
– Иди, – сказал Отец.
Кауфман подумал о городе, который так любил. Неужели перед ним сейчас действительно стояли его прародители, его философы, создатели? Приходилось в это верить. Возможно, там, наверху были люди – политики, бюрократы, полицейские, – которые знали об этой ужасной тайне, и вся свою жизнь они посвятили тому, чтобы уберечь этих чудовищ, накормить их, как дикари скармливают агнцев своим богам. Во всем ритуале чувствовалась какая-то ужасающая близость. Он отзывался чем-то знакомым – но не в сознании Кауфмана, а где-то в глубинных, древних слоях его личности.
Ноги, уже не подчиняясь разуму, а инстинкту преклонения, двинулись вперед. Кауфман прошел по коридору из тел и сошел с поезда.
Свет от факелов едва озарял безграничную тьму снаружи. Воздух казался плотным, густым от запаха древней земли. Но Кауфман ничего не чувствовал. Он склонил голову, это было единственное, что он мог сделать, лишь бы снова не упасть в обморок.
Оно было там: предтеча человека. Изначальный американец, чьей родиной эта земля была еще до пассамакоди и шайеннов. И глаза этого создания, если у него были глаза, сейчас смотрели на Кауфмана.
Он задрожал. Застучал зубами.
Услышал звуки собственного тела: пощелкивания, потрескивания, всхлипы.
Существо слегка переместилось во тьме.
Звук от его движения был невероятным. Словно на глазах Кауфмана села гора.
Он поднял глаза на это создание, а потом, не думая, что делает или почему, пал на колени прямо в дерьмо перед Отцом отцов.
Каждый день в жизни Кауфмана вел его к этому моменту, каждая секунду приближала к неисчислимому мгновению священного ужаса.
Если бы в окружающей бездне доставало света, и Кауфман мог все разглядеть, то его почти остывшее сердце, наверное, разорвалось бы. Сейчас же оно бешено колотилось в груди, когда он увидел то, что увидел.
Это был гигант. Без рук или ног. Ни одна его черта не походила на человеческую, ни один орган не имел смысла. Если он на что-то и напоминал, то скорее косяк рыб. Тысячи чудовищных лиц двигались в унисон, ритмически зарождаясь, расцветая и иссыхая. Великан переливался, как перламутровый, но этот цвет был глубже любого из тех, что знал Кауфман или мог назвать.
Ничего больше Кауфман не разглядел, но все равно увидел куда больше, чем желал. В темноте скрывалось еще многое, дрожа, трепеща и извиваясь.
Но Кауфман уже не мог на это смотреть. Он отвернулся, и в этот самый момент что-то, вроде футбольного мяча, вылетело из вагона и прокатилось, замерев прямо перед Отцом.
Кауфман взглянул пристальнее, и понял, что футбольный мяч – это человеческая голова, голова Мясника. С лица уже содрали несколько полосок мяса. Голова лежала, поблескивая от крови, перед своим богом.
Кауфман отвернулся и направился к поезду. Каждая частичка его тела рыдала. Каждая, но только не глаза. Они горели от того, что им открылось, горели так, что слезы в них выкипели.
Внутри твари уже приступили к ужину. Одна выковыривала драгоценный голубой глаз из глазницы. Другая глодала чью-то руку. У ног Кауфмана лежал безголовый труп Мясника, из перегрызенной шеи все еще обильно текла кровь.
Маленький отец, который говорил раньше, встал перед Кауфманом.
– Будешь служить? – тихо и спокойно спросил он, как просят корову последовать за собой.
Кауфман смотрел на тесак, символ должности Мясника. Твари уже уходили из вагона, тащили за собой полусъеденные тела. С собой они уносили и факелы, стремительно возвращалась тьма.
Но прежде чем свет полностью исчез, отец схватил Кауфмана за лицо и развернул его, вынудив посмотреть на свое отражение в грязном окне вагона.
Видно было плохо, но все же Кауфман понял, насколько сильно изменился. Бледнее любого живого человека, весь в грязи и крови.
Отец все еще держал его за голову, засунул ему указательный палец в рот и дальше, в пищевод, царапая горло ногтем. Кауфман давился, но у него не хватило воли обороняться.
– Служить, – сказал монстр, – в тишине.
Кауфман слишком поздно понял, что хочет сделать отец…
Неожиданно он крепко схватил Леона за язык и провернул тот прямо у корня. От боли и шока Кауфман выронил тесак. Попытался крикнуть, но звука не вышло. В горло хлынула кровь, он слышал, как рвется его плоть, и от невыносимой боли забился в конвульсиях.
Потом рука вышла изо рта; алая, покрытая слюной, она оказалась прямо у него перед лицом, и в ней болтался язык, зажатый между большим и указательным пальцами.
Кауфман онемел.
– Служи, – сказал отец и засунул язык себе в рот, начав жевать с видимым удовольствием. Кауфман упал на колени, его вырвало сэндвичем.
Отец, шаркая, удалялся во мрак; остальные древние уже исчезли в своем лабиринте до следующей ночи.
Затрещал громкоговоритель.
– Домой, – объявил машинист.
Двери с шипением закрылись, звук от нарастающей энергии пронесся по поезду. Включился свет, потом потух, загорелся вновь.
Состав начал движение.
Кауфман лежал на полу, по его лицу текли слезы, слезы поражения и решимости. Он решил, что истечет кровью и умрет прямо тут. Его смерть ничего не значила. Этот мир все равно был отвратителен.

Кауфмана разбудил машинист. Леон открыл глаза. Человек, смотрящий на него, был чернокожим и вполне дружелюбным. Он широко улыбался. Кауфман попытался что-нибудь сказать, мотал головой, как слабоумный, пытаясь выплюнуть хоть одно слово, но рот не открывался из-за засохшей крови.
Кауфман не умер. Не истек кровью.
Машинист поднял его на колени, говоря с ним, как с трехлеткой.
– У тебя теперь есть работа, приятель: они тобой очень довольны.
Машинист облизал пальцы и принялся тереть опухшие губы Кауфмана, пытаясь расклеить их.
– Тебе многому придется научиться до следующей ночи…
Многому научиться. Многое узнать.
Машинист вывел Кауфмана из поезда. Раньше Леон не видел этой станции. Выложенная белой плиткой, девственно чистая: настоящая нирвана для любого станционного смотрителя. Здесь граффити не уродовали стены. Не было автоматов по продаже жетонов, как и турникетов, и пассажиров. Эта линия существовала лишь с одной целью: обслуживать Поезд с мясом.
Утренняя смена уборщиков шлангами смывала кровь с сидений и пола в вагонах. Кто-то снимал одежду с тела Мясника, готовя его к отправке в Нью-Джерси. Все люди вокруг Кауфмана были заняты работой.
Дождь из рассветных лучей лился сквозь решетку в потолке станции. Снова и снова вращались пылинки в солнечных колоннах. Кауфман наблюдал за ними, завороженный. Он с самого детства не видел ничего прекраснее. Великолепная пыль. Снова и снова, снова и снова.
Машинисту удалось разлепить губы Кауфмана. Рот был слишком изранен, шевелить им Леон не мог, но, по крайней мере, теперь свободно дышал. И боль уже начала утихать.
Машинист улыбнулся ему, а потом повернулся к рабочим на станции и объявил:
– Я бы хотел представить вам замену Махогани. Нашего нового мясника.
Рабочие посмотрели на Кауфмана. На их лицах явно читалось уважение, и ему оно понравилось.
Он взглянул вверх, на солнечный свет, который теперь уже падал всюду. Дернул головой, говоря, что хочет наверх, на открытый воздух. Машинист кивнул и повел его по крутому лестничному пролету, через переулок и прямо на улицу.
Стоял прекрасный день. Ясное небо над Нью-Йорком рассекали нити бледно-розовых облаков, а в воздухе пахло утром.
Улицы и авеню практически пустовали. Вдалеке на перекрестке показалось такси, звук от его двигателя казался шепотом; на другой стороне улицы пыхтел бегун.
Скоро эти пустые улицы заполнят люди. Город в невежестве своем вновь станет заниматься своими делами, не зная, на чем построен, или чему обязан существованием. Не колеблясь, Кауфман упал на колени и окровавленными губами поцеловал мокрый бетон, безмолвно принеся клятву в вечной верности городу, его бесконечной жизни.
Дворец наслаждений принял поклонение без возражений и лишних слов.

Йеттеринг и Джек

Почему власти (да будут и впредь они вершить суд, да будут и впредь испражняться светом на головы проклятых) отправили его из ада изводить Джека Поло, Йеттеринг постичь не мог. Когда бы он ни посылал наверх нерешительный запрос, просто справляясь об одном и том же: «Что я здесь делаю?», в ответ его сразу же укоряли за любопытство. Не его дело знать, гласил ответ, его дело – действовать. Или умереть в попытках. А после шести месяцев преследования Джека Йеттеринг уже начинал видеть в гибели избавление. Эта бесконечная игра в прятки не приносила пользы никому – только все больше раздражала Йеттеринга. Он уже опасался язвы, опасался психосоматической лепры (состояния, которому были подвержены низшие демоны вроде него), а хуже всего – опасался совершенно лишиться самообладания и в неуправляемом припадке обиды убить этого человека на месте.
Что вообще такое этот Джек Поло?
Импортер корнишонов – о, яйца Левита, он всего лишь импортер корнишонов. Его жизнь была серой, семья – скучной, политические убеждения – примитивными, а теологические просто отсутствовали. Нулевой баланс, одна из самых пустых циферок в природе – к чему тратить время на ему подобных? Это вам не Фауст, что заключит договор, продаст душу. Этот даже не задумается, если предложить ему шанс божественного вдохновения: шмыгнет, пожмет плечами и будет дальше импортировать свои корнишоны.
И все же Йеттеринг был привязан к этому дому, и долгой ночью, и бесконечным днем, пока не доведет Джека Поло до безумия или все равно что безумия. Работенка надолго, если не навсегда. Да, были времена, когда даже психосоматическая лепра казалась приемлемым вариантом – лишь бы отказаться по инвалидности от этой невозможной миссии.
Джек Джей Поло, со своей стороны, продолжал пребывать в самом невинном неведении на свете. Он был таким всегда, его биографию усеивали жертвы наивности. О том, что ему изменяла покойная и оплакиваемая жена (по меньшей мере в двух таких случаях он при этом находился дома и смотрел телевизор), Джек узнал последним. А уж какие ему оставляли намеки! Даже слепой, глухой и тупой что-нибудь да заподозрил бы. Но не Джек. Он хлопотал по своим скучным делам и ни разу не заметил чужой запах одеколона или аномальную регулярность, с которой жена сменяла постельное белье.
Не больше интереса вызвало у него и признание младшей дочери Аманды в том, что она лесбиянка. В ответ он лишь вздохнул, слегка удивился и ответил:
– Ну, главное, постарайся не забеременеть, дорогая.
А потом удалился в сад – блаженный, как всегда.
И на что с таким человеком вообще могла надеяться фурия?
Для существа, приученного запускать шаловливые пальчики в раны человеческой психики, Поло представлял собой стеклянную поверхность, настолько лишенную каких бы то ни было отметин, что он отказывал злобе даже в малейшей поддержке.
События нисколько не задевали его идеальное безразличие. Жизненные катастрофы словно не оставляли на рассудке никаких шрамов. Когда он, наконец, узнал о неверности жены (застал любовников, когда они трахались в ванной), то так и не смог заставить себя почувствовать обиду или унижение.
– Бывает, – сказал он себе, попятившись из ванной, чтобы они закончили начатое.
– Que sera, sera.
«Que sera, sera». Он бормотал эту чертову фразу с монотонной регулярностью. Джек как будто жил по этой философии фатализма, и любые нападки на его мужество, амбиции и достоинство стекали с его эго, как с гуся вода.
Йеттеринг слышал, как жена Поло призналась во всем мужу (фурия висела вверх ногами на люстре – как обычно, невидимая), и кривился при виде этой сцены. Вот смятенная грешница, так и напрашивающаяся, чтобы ее обвиняли, поносили, даже ударили, а вместо того чтобы подарить ей удовлетворение в виде своей ненависти, Поло просто пожал плечами и позволил ей высказаться, ни разу не перебив, пока она не облегчила совесть. Ушла из жизни она, в конце концов, больше из-за досады и тоски, чем из чувства вины; Йеттеринг слышал, как она жаловалась зеркалу в ванной на оскорбительное отсутствие праведного гнева со стороны мужа. Немного погодя она бросилась с балкона кинотеатра «Рокси».
В каком-то смысле ее самоубийство было удобным для фурии. Без жены и съехавших из дома дочек Йеттеринг мог планировать все более замысловатые ухищрения, не боясь при этом показаться созданиям, которые не привлекли внимание хозяев.
Но в отсутствие жены дом оставался пустым в течение всего дня, и вскоре скука легла на его плечи таким бременем, которое Йеттеринг едва ли мог выдержать. Часы с девяти до пяти, проведенные в одиночестве, часто казались бесконечными. Он слонялся и бездельничал, планировал изощренные и непрактичные способы возмездия этому самому Поло, мерил шагами комнаты, изнывая от тоски в обществе пощелкиваний и жужжаний – в доме остывали батареи, включался и выключался холодильник. Ситуация становилась отчаянной, и вскоре самым ярким моментом дня оказалась доставка почты. Если почтальону нечего было положить, и он проходил к следующему дому, то на Йеттеринга наваливалась непреодолимая меланхолия.
Когда возвращался Джек, начинались серьезные игры. Обычный разогрев: он встречал Джека у дверей и мешал ключу повернуться в замке. Соревнование длилось минуту или две, пока Джек случайно не улавливал меру сопротивляемости Йеттеринга и не побеждал. Когда Джек входил, Йеттеринг принимался раскачивать абажуры. Поло обычно игнорировал этот концерт, каким бы диким тот ни был. Разве что пожимал плечами и бормотал под нос: «Дом проседает», – а потом неизменно: «Que sera, sera».
В ванной Йеттеринг выжимал зубную пасту на сиденье туалета и забивал головку душа мокрой туалетной бумагой. Даже принимал душ вместе с Джеком, невидимо свисая с карниза занавески и мурча на ухо непристойные мысли. Это всегда приносит успех, учат демонов в Академии. Непристойности на ухо исправно смущают клиентов: приводят к мысли, будто они сами задумывают подобные зловредные пакости, потом приходят отвращение к себе, неприятие себя, а затем и безумие. Естественно, в редких случаях жертв так распаляли эти нашептанные мысли, что они выходили на улицу и претворяли их в жизнь. В таком случае жертву часто арестовывали и помещали под арест. Тюрьма вела к новым преступлениям, медленному истощению моральных резервов – и этим путем можно было добиться победы. Так или иначе, но безумие побеждало.
Только по какой-то причине Поло был исключением из этого правила, он был неколебим – столп благочестия.
Более того, продолжайся все такими темпами – и первым сломается Йеттеринг. Он устал, он так устал. Бесконечные дни, проведенные за пытками кошки, чтением комиксов во вчерашней газете, просмотром игровых шоу: они истощали фурию. Недавно в Йеттеринге проснулись чувства к женщине, которая жила на противоположной стороне улицы от Поло. Это была молодая вдова, казалось, большую часть жизни она занималась тем, что расхаживала по дому нагишом. Иногда, в разгар дня, когда почему-то не являлся почтальон, это было почти невыносимо – наблюдать за женщиной и знать, что она никогда не переступит порог дома Поло.
Таков был Закон. Йеттеринг – младший демон, и ареал его ловли душ строго ограничивался периметром дома жертвы. Выйти наружу значит уступить власть над жертвой, отдаться на милость человечества.
Весь июнь, весь июль и почти весь август он потел в своей тюрьме, и все эти яркие жаркие месяцы Джек Поло сохранял полное равнодушие к нападкам Йеттеринга.
Видеть, как эта безэмоциональная жертва переживает все его испытания и ухищрения, было совершенно унизительно и постепенно подтачивало самооценку демона.
Йеттеринг рыдал.
Йеттеринг кричал.
В припадке неуправляемого ужаса он вскипятил воду в аквариуме и сварил гуппи.
Поло ничего не слышал. Ничего не видел.

Наконец, на исходе сентября, Йеттеринг нарушил одно из первых правил своего положения и обратился напрямую к хозяевам.
Осень – адское время, и демоны высших рангов милостивы. Они снизошли до ответа своему созданию.
– Чего ты желаешь? – спросил Вельзевул, и воздух в гостиной почернел при звуке его голоса.
– Этот человек… – нервно начал Йеттеринг.
– Да?
– Этот Поло…
– Да?
– Здесь я бесполезен. Я не могу наслать панику, не могу внушить ему страх или даже легкую тревогу. Я стерилен, Повелитель Мух, и я прошу, чтобы меня избавили от мучений.
На миг лицо Вельзевула проявилось в зеркале над каминной полкой.
– Чего-чего ты хочешь?
Вельзевул был наполовину слоном, наполовину осой. Йеттеринг пришел в ужас.
– Я… хочу умереть.
– Ты не можешь умереть.
– В этом мире. Умереть хотя бы в этом мире. Исчезнуть. Чтобы меня сменили.
– Ты не умрешь.
– Но я не могу его сломить! – вскричал в слезах Йеттеринг.
– Ты должен.
– Почему?
– Потому что мы так сказали, – Вельзевул всегда пользовался королевским «мы», хотя и не имел на это оснований.
– Хотя бы объясните мне, почему я в этом доме, – умолял Йеттеринг. – Кто он такой? Он ничто! Ничто!
Вельзевула это насмешило. Он хохотал, жужжал, трубил.
– Джек Джонсон Поло – дитя прихожанки из Церкви Утраченного Спасения. Он принадлежит нам.
– Но зачем он вам нужен? Он же такой занудный.
– Он нам нужен, потому что эта душа обещана нам, а его мать не отдала ее. Как и себя, если на то пошло. Она обманула нас. Она умерла на руках у священника и благополучно оказалась в…
Последовавшее слово было анафемой. Повелитель Мух насилу заставил себя его произнести с бесконечным горем в голосе:
– …раю.
– В раю, – повторил Йеттеринг, не вполне понимая, что значит это слово.
– Джека должно заполучить во имя Древнего и наказать за преступления матери. Не бывает слишком страшной пытки для семьи, которая обманула нас.
– Я устал, – взмолился Йеттеринг, осмелившись приблизиться к зеркалу. – Прошу. Я вас заклинаю.
– Овладей им, – сказал Вельзевул, – или будешь страдать вместо него.
Фигура в зеркале взмахнула черно-желтым хоботом и исчезла.
– Где твоя гордость? – спросил голос хозяина, прежде чем стихнуть вдали. – Гордость, Йеттеринг, гордость.
И пропал.
В досаде Йеттеринг схватил кошку и запустил в камин, где та быстро кремировалась. Если бы только закон позволял столь легко причинять боль человеческой плоти, думал он. Если бы. Если бы. На какие пытки он тогда бы обрек Поло! Но нет. Йеттеринг знал законы как свои пять пальцев: учителя высекли их на обнаженной коре мозга, еще когда он был неоперившимся демоном. И Первый Закон гласил: «Не подними руки на жертву твою».
Никогда не объяснялось, почему этот закон утвердили, но его утвердили.
– Не подними…
И мучительный процесс продолжался. Шел день за днем, а человек так и не выказывал признаков слабости. За следующие недели Йеттеринг убил еще двух кошек, которых Поло приносил домой на смену своему драгоценному Фредди (теперь обратившемуся в пепел).
Первая несчастная жертва утонула в туалете одним напрасным пятничным днем. Увидеть, как на лице Поло отразилось недовольство, когда он расстегнул ширинку и опустил взгляд, было приятным пустячком. Но радость от дискомфорта Джека была перечеркнута эффективной легкомысленностью, с которой он разобрался с дохлой кошкой: выловил комок мокрого меха из чаши, завернул в полотенце и похоронил в саду за домом, не проронив ни слова.
Третья кошка, которую принес домой Поло, ощутила невидимое присутствие демона с самого начала. Это была действительно веселая неделя в середине ноября, когда жизнь Йеттеринга стала почти интересной благодаря игре в кошки-мышки с Фредди III. Фредди был мышкой. Кошки не самые умные животные, так что игра едва ли представляла большую интеллектуальную задачу, но все же разнообразила бесконечные дни ожидания, столоверчений и неудач. Это существо хотя бы признавало присутствие Йеттеринга. Впрочем, в конце концов, у демона лопнуло терпение, когда он был в дурном настроении (из-за нового брака голой вдовы по соседству). Кошка точила когти на нейлоновом коврике, когтила и царапала ворс часами напролет. От этих звуков у демона бегали метафизические мурашки. Он бросил быстрый взгляд на кошку, и та разлетелась на куски, будто проглотила гранату.
Эффект оказался зрелищным. Результат – мерзким. Всюду кошачьи мозги, кошачий мех, кошачьи кишки.
Тем вечером Поло вернулся домой без сил и встал в дверях столовой, с отвращением оглядывая кровавую баню, которая ранее была Фредди III.
– Чертовы собаки, – сказал он. – Чертовы, чертовы собаки.
В его голосе звучал гнев. Да, возрадовался Йеттеринг, гнев. Человек расстроен: эмоции были налицо – и на лице.
Восторженный демон пронесся по дому, намереваясь развить успех. Он хлопал всеми дверями. Бил вазы. Качал абажуры.
Поло просто убрал кошку.
Йеттеринг бросился на первый этаж, разорвал подушку. Потом устроил, хромая и хихикая, спектакль на чердаке, изображая существо, которое не прочь полакомиться человеческой плотью.
Поло просто похоронил Фредди III рядом с могилой Фредди II и прахом Фредди I.
Потом отправился спать без подушки.
Демон зашел в тупик. Если человек даже бровью не ведет, когда у него в столовой взрывается кошка, то какие у Йеттеринга шансы сломить засранца?
Оставалась одна последняя возможность.
Приближалось Рождество, и дети Джека вернутся домой, в родное гнездо. Возможно, они помогут убедить его, что мир не так уж хорош; возможно, они сумеют запустить ногти под его безупречное безразличие. Надеясь вопреки всему, Йеттеринг коротал недели до конца декабря, планируя атаки со всей силой озлобленного воображения, на какое был способен.
Тем временем жизнь Джека продолжалась своим чередом. Он жил как будто отдельно от всего, что его окружало, – как автор, который пишет неправдоподобную историю, не увлекаясь повествованием слишком сильно. Впрочем, о том энтузиазме, с каким он ждал наступающий праздник, свидетельствовало несколько немаловажных моментов. Он провел тщательную уборку в спальнях дочерей. Заправил их кровати, постелив белье со сладковатым ароматом. Вычистил с ковра всю кровь кошки до капли. Даже поставил в гостиной елку, украсив ее переливающимися шарами, мишурой и подарками.
Время от времени, занимаясь приготовлениями, Джек думал о своей игре и молча высчитывал свои шансы в борьбе против него. В ближайшие дни ему придется поставить на кон не только собственное страдание, но и страдания своих дочерей. И всегда по его расчетам шанс на победу вроде бы перевешивал риски.
И он продолжал писать книгу своей жизни и ждать.
Пришел снег – мягкими шагами за окнами, за дверью. Приходили с рождественскими песнями дети, и Джек щедро их одаривал. На краткое мгновение можно было поверить в мир на земле.
Поздним вечером двадцать третьего декабря приехали его дочери, закружив Джека в вихре чемоданов и поцелуев. Младшая, Аманда, приехала первой. Со своего пункта наблюдения на лестничной площадке Йеттеринг окинул молодую девушку ненавидящим взглядом. Она не походила на идеальный материал, чтобы спровоцировать нервный срыв. Более того, она казалась опасной. Где-то через час или два к ней присоединилась Джина; гладкая и лощеная двадцатичетырехлетняя женщина, повидавшая мир, она выглядела не менее устрашающе, чем ее сестра. Они привнесли в дом суету и смех; они переставляли мебель, выбрасывали полуфабрикаты из холодильника, рассказывали друг другу (и отцу), как соскучились. В течение нескольких часов унылый дом заискрился от света, веселья и любви.
Йеттеринга замутило.
Скуля, он спрятался в спальне, чтобы отгородиться от шумной радости, но его все равно нагоняла ударная волна. Все, что он мог, – сидеть, слушать, и оттачивать план мести.
Джек с радостью встретил дома своих красавиц. Аманда на все имела свое мнение, она была сильная, прямо как ее мать. Джина – больше походила на его мать: хладнокровная, наблюдательная. Он был так счастлив в их присутствии, что чуть не плакал; при этом он, гордый отец, так рисковал ими обеими. Но какой у него выбор? Если бы он отменил празднование Рождества, это вызвало бы подозрения. Могло бы даже испортить всю стратегию, выдать врагу его трюки.
Нет, он вынужден сидеть, сложа руки. Разыгрывать дурачка, каким уже привык его видеть враг.
Время действовать еще придет.
В 3:15 рождественского утра Йеттеринг начал враждебные действия, выкинув Аманду из постели. Конечно, безвкусный прием, но эффекта он достиг. Спросонья потирая ушибленную голову, она залезла обратно в кровать только для того, чтобы та взбрыкнула, содрогнулась и снова скинула ее, словно необъезженный жеребец.
Шум перебудил весь дом. Джина оказалась в спальне сестры первой.
– Что происходит?
– Под кроватью кто-то есть.
– Что?
Джина схватила пресс-папье с комода и потребовала, чтобы посторонний выходил. Невидимый Йеттеринг сидел на подоконнике и демонстрировал женщинам неприличные жесты, завязывая свои гениталии узлами.
Джина заглянула под кровать. Теперь Йеттеринг цеплялся за люстру, качая ее из стороны в сторону, пока комната плыла перед глазами.
– Там ничего нет…
– Есть.
Аманда знала. О да, она знала.
– Здесь что-то есть, Джина, – сказала она. – С нами в комнате что-то есть, я уверена.
– Нет, – Джина была категорична. – Здесь пусто.
Аманда искала за шкафом, когда вошел Поло.
– Что за шум, а драки нет?
– В доме кто-то есть, папа. Меня сбросили с кровати.
Джек посмотрел на смятые простыни, сдвинутый матрас, потом на Аманду.
Это первое испытание: нужно соврать как можно более небрежно.
– Похоже, тебе снились кошмары, красавица, – сказал он, нацепив невинную улыбку.
– Под кроватью что-то было, – настаивала Аманда.
– Теперь там никого нет.
– Но я чувствовала.
– Что ж, давай я осмотрю весь дом, – предложил он без энтузиазма. – Вы обе оставайтесь здесь, на всякий случай.
Когда Поло вышел, Йеттеринг снова качнул люстру.
– Дом проседает, – сказала Джина.
Внизу было холодно, и Поло сейчас обошелся бы без того, чтобы шлепать босым по кухонному кафелю, но втайне он радовался, что битва началась с таких мелочей. Он побаивался, что со столь нежными жертвами под рукой враг даст себе волю. Но нет: Поло вполне верно оценил мышление этого создания. Оно из низших рангов. Могущественное, но несообразительное. Его можно выманить за пределы полномочий. Тише едешь, дальше будешь, напоминал он себе.
Он обошел весь дом, послушно открывая шкафы и заглядывая за мебель, потом вернулся к дочерям, теперь уже сидевшим на верхней площадке лестницы. Аманда казалась маленькой и бледной – не двадцатидвухлетней девушкой, а снова ребенком.
– Ничего не видно, – сказал он с улыбкой. – «В рождественское утро в доме тишь…»
– «…Ничто не шелохнется, даже мышь», – закончила стишок Джина.
– Даже мышь, красавица.
В этот момент Йеттеринг сбросил вазу с каминной полки в гостиной.
Подскочил даже Джек.
– Черт, – сказал он. Ему нужно было выспаться, но Йеттеринг, вполне очевидно, пока не намеревался оставлять их в покое.
– Que sera, sera, – пробормотал он, складывая осколки китайской вазы в газету. – Дом слегка проседает с левой стороны, сами знаете, – сказал он громче. – Уже много лет.
– От проседания, – тихо, но уверенно ответила Аманда, – я бы с кровати не вылетела.
Джина промолчала. Выбор был ограничен. Альтернативы – непривлекательны.
– Ну, возможно, это Санта-Клаус, – сказал Поло, приняв легкомысленный тон. Он завернул осколки вазы и прошел через кухню, уверенный, что за каждым его шагом следят. – Что еще это может быть, – вопрос он бросил через плечо, сунув газету в мусорную корзину. – Единственное возможное объяснение… – здесь он едва ли не испытывал восторг от того, как приблизился к истине. – Единственное возможное объяснение слишком несуразное.
Какая изощренная ирония – отрицать существование невидимого мира с полным знанием того, что даже сейчас тот мстительно дышит ему в затылок.
– То есть полтергейст? – спросила Джина.
– То есть все, что стучит по ночам. Но мы же взрослые люди, верно? Мы не верим в буку.
– Нет, – решительно ответила Джина. – Я не верю, но я и не верю, что дом проседает.
– Ну, пока остановимся на этом, – сказал Джек с беззаботной категоричностью. – Сегодня начинается Рождество. Мы же не хотим испортить его разговорами о гремлинах?
Они вместе рассмеялись.
Гремлины. Это наверняка заденет за живое. Назвать адское отродье гремлином.
Йеттеринг, ослабев от досады, с закипающими на неосязаемых щеках кислотными слезами, скрежетал зубами и сохранял спокойствие.
Еще будет время стереть эту атеистическую улыбку с гладкого толстого лица Джека Поло. Времени в избытке. Отныне никаких полумер. Никаких тонкостей. Полномасштабная атака.
Да будет кровь. Да будет агония.
Они сломаются.

Аманда была на кухне, готовила рождественский ужин, когда Йеттеринг начал следующую атаку. По всему дому плыло пение хора Королевского колледжа: «О, городок Вифлеем, как тихо ты замер…»
Разворачивались подарки, осушался джин с тоником, дом от крыши до подвала стал сплошным теплым объятием.
На кухне сквозь жар и пар пронесся внезапный холодок, Аманда вздрогнула; подошла к окну, открытому нараспашку для проветривания, и закрыла. Еще подхватит что-нибудь.
Йеттеринг следил за ее спиной, пока она хлопотала на кухне и наслаждалась домашними делами. Аманда отчетливо ощущала взгляд. Она развернулась. Никого, ничего. Она продолжила мыть брюссельскую капусту, разрезала один стебель и нашла в нем червячка. Смыла его.
Пел хор.
В гостиной Джек над чем-то смеялся с Джиной.
Вдруг – шум. Сперва стук, потом удары кулаком по двери. Аманда уронила нож в миску с капустой и отвернулась от раковины, ища, откуда доносится звук. Он становился все громче и громче. Будто что-то было заперто в одном из шкафов и отчаянно желало выбраться. Кошка в ящике или…
Птица.
Звук доносился из духовки.
Сердце Аманды ушло в пятки, когда она представила худшее. Неужели она заперла в духовке что-то живое, когда ставила индейку? Она позвала отца. Схватив прихватку и подойдя к плите, раскачивавшейся от паники бьющегося внутри пленника. В воображении на нее оттуда кидалась поджаренная кошка – с обгоревшим мехом, с наполовину запеченной плотью.
В дверях появился Джек.
– В духовке что-то есть, – сказала она ему, словно это еще требовалось объяснять. Духовка пришла в неистовство, ее беснующееся содержимое едва не вышибало дверцу.
Он забрал у нее прихватку. Что-то новенькое, подумал он. Ты лучше, чем я считал. Это умно. Это оригинально.
В кухню вошла Джина.
– Что там у вас готовится? – пошутила она.
Но шутка не вызвала смеха – плита пустилась в пляс, а кастрюли с кипящей водой полетели с конфорок на пол. Кипяток ошпарил Джеку ногу. Он вскрикнул, отшатнувшись к Джине, затем прыгнул на плиту с воплем, который не посрамил бы и самурая.
Ручка духовки стала скользкой от жира и жара, но он схватился и дернул дверцу вниз.
Из духовки повалила волна пара и обжигающего жара с запахом сочной индейки. Но птица, оказывается, была против того, чтобы ее съели. Она металась из стороны в сторону на противне, разбрызгивая подливку. Поджаренные до корочки крылья трепетали и жалостливо хлопали, ножки выбивали ритм по потолку духовки.
И вдруг она как будто почуяла открытую дверцу. Расправив крылья по бокам от начиненной тушки, она полувыпрыгнула, полувыпала на дверцу, словно пародируя себя живую. Безголовая, истекающая начинкой и луком, эта тварь трепыхалась так, словно никто так и не сказал ей, что она мертва; а на выложенной беконом спинке все еще пузырился жир.
Аманда закричала.
Джек нырнул к двери, когда птица взметнулась в воздух – слепая, но мстительная. Что бы она сделала с тремя отпрянувшими жертвами, так и осталось тайной. Джина вытащила в коридор Аманду с отцом, семенившим за ней по пятам, и захлопнула дверь, пока на нее не бросилась слепая птица, колотясь со всей силы. Подливка просачивалась в щель под дверью – темная и жирная.
Дверь не запиралась, но Джек решил, что птица не способна повернуть ручку. Пятясь и тяжело дыша, он выругал себя за самоуверенность. У противника в рукаве было больше козырей, чем он предполагал.
Аманда, всхлипывая, припала к стене, ее лицо было заляпано жиром индейки. Все, на что она была способна, – это отрицать увиденное, качать головой и повторять «нет», словно цепляясь за талисман против нелепого ужаса, все еще бившегося о дверь. Джек проводил дочь в гостиную. Радио по-прежнему ворковало рождественские гимны, заглушавшие шум птицы, но обещания благости казались слабым утешением.
Джина налила для сестры внушительный бокал бренди и села с ней на софе, предлагая ей в равной мере выпивку и слова утешения. Это не произвело на Аманду большого впечатления.
– Что это было? – спрашивала Джина отца – тоном, требующим ответа.
– Я не знаю, что это было, – ответил Джек.
– Массовая истерика? – недовольство Джины было очевидным. У отца есть секрет: он знал, что происходит в доме, но по какой-то причине отказывался рассказывать.
– Кому звонить – полиции или экзорцисту?
– Никому.
– Но послушай…
– Ничего не происходит, Джина. Правда.
Отец отвернулся от окна и посмотрел на нее. Его глаза говорили то, что боялся сказать рот: это война.
Джек боялся.
Дом вдруг стал тюрьмой. Игра стала смертельной. Вместо того чтобы развлекаться дурацкими играми, враг хотел причинить им всем вред – нешуточный вред.
Индейка на кухне наконец признала поражение. Гимны по радио затихли и сменились проповедью о благословении Господнем.
То, что было сладким, стало кислым и опасным. Он смотрел на Аманду и Джину. Обе – каждая по своей причине – дрожали. Поло хотелось рассказать, объяснить, что происходит. Но эта тварь злорадствует где-то рядом, и он знал это.
Он ошибался. Йеттеринг ретировался на чердак, вполне удовлетворенный своими выходками. Птица, решил он, – гениальный штрих. Теперь можно недолго передохнуть – восстановить силы. Пусть нервы врага от ожидания истреплются сами. Затем, в свое время, он нанесет последний удар.
От нечего делать Йеттеринг спросил себя, видел ли кто-нибудь из вышестоящих, как он поработал с индейкой. Возможно, их так впечатлит оригинальность Йеттеринга, что его ждут новые перспективы карьерного роста. Не может же быть, что он прошел многолетнюю подготовку, только чтобы гонять бестолковых недоумков вроде Поло. Должны же ему дать дела поинтереснее. Он предчувствовал победу всем своим невидимым нутром и чувство было из приятных.
Теперь-то работа над Поло сдвинется с мертвой точки. Дочери его убедят (если он сам еще не убедился), что творится нечто ужасное. Джек расколется. Развалится. Может, классически сойдет с ума: будет рвать волосы, одежду, обмазываться собственными экскрементами.
О да, победа близка. И насколько милосердными тогда станут хозяева? Какой хвалой и властью осыплют Йеттеринга?
Достаточно будет еще одной манифестации. Одного последнего остроумного вмешательства – и от Поло останется только бредящий кусок мяса.
Усталый, но уверенный в себе Йеттеринг спустился в гостиную.

Аманда спала, вытянувшись на софе. Очевидно, ей снилась индейка. Под тонкими веками бегали глаза, нижняя губа дрожала. Джина сидела у молчащего радио. Она открыла на коленях книгу, но не читала.
Импортера корнишонов в комнате не было. Не его ли шаги раздавались на лестнице? Да, он поднимался, чтобы облегчить свой переполненный бренди мочевой пузырь.
Как кстати.
Йеттеринг пробрался по комнате. Во сне Аманда увидела, как перед ней юркнуло что-то темное, что-то зловредное, что-то, оставившее во рту горький привкус.
Джина подняла глаза от книги.
На елке мягко покачивались серебряные шары. Не только шары. Но и мишура, и ветки.
Более того – сама елка. Вся елка раскачивалось, будто кто-то ее схватил.
У Джины было очень нехорошее предчувствие. Она встала. Книга скользнула на пол.
Елка начала кружиться.
– Иисусе, – сказала она. – Господи Иисусе.
Аманда не просыпалась.
Елка набирала скорость.
Джина так спокойно, как могла, подошла к софе и попыталась растормошить сестру. Аманда, застрявшая во сне, миг сопротивлялась.
– Отец, – произнесла Джина. Ее сильный голос разнесся по всему коридору. Он же разбудил и Аманду.
Поло услышал снизу звук, напомнивший скулившую собаку. Нет, две скуливших собаки. Когда он сбежал по лестнице, дуэт уже стал трио. Он ворвался в гостиную, ожидая увидеть там всю армию Ада – псоглавую, пляшущую на его красавицах.
Но нет. Это скулила рождественская елка, подвывала, как свора собак, и кружилась, кружилась.
Гирлянды давно вылетели из розеток. Воняло обгорелой пластмассой и еловой смолой. Само дерево крутилось, как юла, разбрасывая с измученных веток украшения и подарки с щедростью безумного короля.
Джек оторвал глаза от зрелища и отыскал Джину и Аманду, в ужасе спрятавшихся за софой.
– Убирайтесь отсюда! – закричал он.
Стоило ему открыть рот, как телевизор беззастенчиво встал на одну ножку и начал кружить, как елка, быстро набирая скорость. К пируэтам присоединились часы на каминной полке. Кочерги у огня. Подушки. Украшения. Каждый предмет вплетал собственную ноту в скулящий оркестр, который нарастал, секунда за секундой, до оглушающей громкости. Воздух переполнился запахом горелого дерева – вращающиеся кончики веток начали тлеть, разогревшись от трения. По комнате поплыл дым.
Джина схватила Аманду за руку и потащила к двери, закрывая лицо от дождя еловых иголок, которые метало ускоряющееся дерево.
Начали кружиться люстры.
Книги, сбросившись с полок, отплясывали тарантеллу.
Джек видел мысленным взором врага, носившегося между предметами, как жонглер, который крутит тарелки на палках, пытаясь удержать все сразу. Наверняка это изнурительная работа, подумал он. Демон должен быть близок к истощению. Он не соображает. Перевозбужден. Импульсивен. Уязвим. Вот он, удачный момент – если такой вообще может быть, – чтобы наконец вступить в поединок. Столкнуться с тварью, бросить вызов и поймать ее.
Йеттеринг же, со своей стороны, наслаждался оргией разрушения. Он подкидывал в кучу малу любые подвижные предметы, кружил все и вся.
Он с удовлетворением наблюдал, как дрожат и торопятся прочь дочери; со смехом видел, как вылупил глаза этот болван при виде такого невероятного балета.
Он же наверняка близок к безумию, не иначе?
Красавицы добрались до двери, в их волосах и коже застряли иголки. Поло не видел, как они вышли. Он пробежал по комнате, уворачиваясь от вихря украшений, и схватил латунную вилку, которую проглядел враг. Воздух вокруг был наполнен хламом, танцующим с головокружительной скоростью. Джека било и царапало. Но восторг от вступления в поединок уже захлестнул его с головой, и он принялся колотить вдребезги часы, книги и фарфор. Как человек в туче саранчи, он бегал по комнате, превращал любимые книги в неразбериху из порхающих страниц, колол завихрившийся дрезденский сервиз, бил лампы. Пол скрывался под мусором и сломанными предметами, все еще подергивающимися, пока жизнь теплилась в этих обломках. Но на каждый упавший предмет находился еще десяток круживших, скуливших.
Он слышал Джину у двери, кричавшую, чтобы он уходил, чтобы оставил вещи в покое.
Но это было так приятно – играть против врага напрямую, чего он никогда себе еще не позволял. Он не хотел уступать. Он хотел, чтобы демон показался, проявился, разоблачился.
Он хотел в открытую столкнуться с посланцем Древнего.
Елка без предупреждения уступила диктату центробежной силы и взорвалась. Со звуком, похожим на завывание смерти. Ветки, сучки, иголки, шары, гирлянды, провода, ленточки разлетелись по комнате. Джек, стоявший спиной к взрыву, ощутил сильный удар энергии и рухнул на пол. В затылок и шею впивались еловые иглы. Оголенная ветка пронеслась над головой и пронзила софу. На ковер вокруг просыпались обломки древесины.
Теперь, как и дерево, взрывались другие предметы, не выдержав такого движения. Разлетелся телевизор, послав по комнате смертельную волну стекла, которая большей частью пришлась на противоположную стену. Фрагменты внутренностей телевизора – такие горячие, что обжигали кожу, – падали на Джека, пока он полз к двери, как солдат под обстрелом.
Залпы осколков были плотными, как туман. Внесли свою пуховую лепту в сцену подушки, заснежив ковер. По полу перед его носом проскакали осколки фарфора – очаровательная глазурованная ручка, голова куртизанки.
Джина присела у двери и торопила его, прищурив глаза от этого вихря. Когда Джек добрался до порога и почувствовал ее руки, он был готов поклясться, что слышал из гостиной смех. Явственный, нескрываемый смех, смачный и удовлетворенный.
Аманда стояла в коридоре, с торчащими в волосах иголками, и таращилась на него. Он перетащил ноги через порог, и Джина захлопнула дверь, ведущую в разгромленную комнату.
– Что это такое? – потребовала ответа она. – Полтергейст? Призрак? Мамин призрак?
Мысль о том, что за это повальное разрушение несет ответственность призрак покойной жены, рассмешила Джека.
На лице Аманды застыла полуулыбка. Хорошо, подумал он, она приходит в себя. Потом он встретил ее отсутствующий взгляд и осознал истину. Она сломлена, ее разум скрылся там, где до него не доберется этот фантазм.
– Что там такое? – спрашивала Джина, так крепко сжав его руку, что перекрыла циркуляцию крови.
– Не знаю, – соврал он. – Аманда?
Улыбка не сходила с лица Аманды. Она просто таращилась на него – сквозь него.
– Знаешь.
– Нет.
– Ты врешь.
– Думаю…
Он поднялся с пола, стряхивая с рубашки и штанов осколки фарфора, перья, стекло.
– Думаю… мне стоит прогуляться.
Позади, в гостиной, улеглись последние остатки шума. Воздух в коридоре казался наэлектризованным от невидимых сущностей. Оно было очень близко – невидимое, как всегда, но близко. Это самый опасный момент. Теперь нельзя терять самообладание. Он должен вести себя как ни в чем не бывало; он должен оставить Аманду в покое, отложить объяснения и обвинения на потом, когда все будет кончено.
– Прогуляться? – недоверчиво переспросила Джина.
– Да… прогуляться… Мне нужно подышать свежим воздухом.
– Ты же не можешь нас здесь оставить.
– Я позову кого-нибудь, чтобы помогли убраться.
– Но Мэнди.
– Она очнется. Не трогай ее.
Это было жестоко. Это было почти непростительно. Но это уже сказано.
Он неровным шагом подошел ко входной двери, чувствуя тошноту после мельтешения в глазах. За спиной бушевала Джина.
– Ты же не можешь просто взять и уйти! Ты выжил из ума?
– Мне нужно подышать, – сказал он так небрежно, как только позволяли колотящееся сердце и пересохшее горло. – Так что выйду ненадолго.
Нет, сказал Йеттеринг. Нет-нет-нет.
Оно было позади, Поло чувствовал. Оно пришло в такую ярость, что готово было открутить ему голову. Вот только это не дозволено – касаться его даже пальцем. Но он чувствовал его ненависть, как что-то материальное.
Он сделал еще один шаг к двери.
Оно все еще было с ним, повторяло каждый шаг. Его тень, его двойник, неотделимый от него. Джина завопила:
– Ты сукин сын, посмотри на Мэнди! Она сошла с ума!
Нет, нельзя смотреть на Мэнди. Если он посмотрит на Мэнди, то разрыдается, сломается, как того и хотела тварь, и все будет потеряно.
– Она справится, – почти прошептал он.
Он потянулся к ручке двери. Демон быстро и громко запер дверь. На притворство уже не хватало терпения.
Джек – движением как можно более ровным – отпер дверь, верхний и нижний замки. Они снова заперлись.
Игра возбуждала, она же и ужасала. Если Поло перегнет палку, не пересилит ли досада демона усвоенные им законы?
Мягко, плавно он снова отпер дверь. Так же мягко, так же плавно Йеттеринг ее запер.
Джек спросил себя, сколько он еще выдержит. Он должен был как-то выбраться наружу: нужно было выманить тварь за порог. Один шаг – вот и все, чего требовал закон, если верить его изысканиям. Один простой шаг.
Открыто. Закрыто. Открыто. Закрыто.
Джина стояла в двух-трех метрах позади отца. Она не понимала, что видит, но ей было ясно, что отец сражается с кем-то – или с чем-то.
– Папа… – начала она.
– Заткнись, – сказал он по-доброму, улыбаясь, когда отпирал дверь в седьмой раз. От улыбки повеяло безумием – она была слишком широкой и слишком легкой.
Необъяснимо, но Джина ответила улыбкой. Мрачной, но искренней. Что бы здесь ни случилось, она его любила.
Поло попытал удачи через черный ход. Демон опережал его на три шага, мчался по дому, как спринтер, и запер дверь раньше, чем Джек схватился за ручку. Невидимая рука повернула ключ в замке, а потом раздавила его в пыль.
Джек притворился, что бросился к окну рядом с дверью, но шторы опустились, створки захлопнулись. Йеттеринг, слишком занятый окном, чтобы следить за Джеком, упустил, как тот бросился обратно через дом.
Когда он увидел, что его обвели вокруг пальца, взвизгнул и кинулся в погоню, едва не врезавшись в Джека на гладко отполированном полу. Он избежал столкновения только благодаря почти балетному маневру. Это было бы роковой ошибкой – сгоряча коснуться человека.
Поло снова был у входной двери, а Джина, догадавшись о стратегии отца, отперла ее заранее, пока Йеттеринг с Джеком боролись у черного входа. Джек молился, чтобы она не упустила такую возможность. Он в ней не ошибся. Дверь стояла слегка приоткрытой – в коридор ворвался ледяной воздух зимнего дня.
Джек мигом преодолел последние метры до двери, чувствуя, но не слыша жалобный вопль, который издал Йеттеринг, когда увидел, как его жертва сбегает во внешний мир.
Это было не самое амбициозное создание. Все, чего оно желало в этот миг, – предел его мечтаний – схватить череп этого человека в руки и превратить в бесполезную кашу. Раздавить вдребезги и пролить горячие мысли на снег. Навсегда покончить с Джеком Джей Поло.
Йеттеринг что, так много просил?
Поло ступил на скрипящий свежий снег, закопавшись тапочками и штанинами в холод. Когда фурия достигла крыльца, Джек уже оторвался на три-четыре метра, маршируя по тропинке к калитке. Сбегая. Сбегая.
Йеттеринг снова взвыл, забыв о годах подготовки. Все усвоенные уроки, все правила битвы, выгравированные на черепе, захлестнуло простое желание лишить Поло жизни.
Он переступил порог и пустился в погоню. Непростительное преступление. Где-то в аду власти (да будут они и впредь вершить суд, да будут и впредь испражняться светом на головы проклятых) почувствовали этот грех и поняли, что война за душу Джека Поло проиграна.
Джек тоже это почувствовал. Он услышал, как кипит вода: шаги демона плавили снег на тропинке и превращали в пар. Он вышел за ним! Тварь нарушила первейшее правило своего существования. Она проиграла. Он ощутил победу хребтом и нутром.
Демон нагнал его у калитки. Дыхание четко виднелось в воздухе, хотя испускавшее его тело еще нельзя было разглядеть.
Джек попытался открыть калитку, но Йеттеринг ее захлопнул.
– Que sera, sera, – сказал Джек.
Йеттеринг больше не мог этого терпеть. Он обхватил голову Джека руками, чтобы сокрушить хрупкую кость в пыль.
Прикосновение стало вторым грехом, и от него Йеттеринга невыносимо скрутило. Он возопил, как баньши, и отпрянул от контакта, поскользнувшись на снегу и упав навзничь.
Он знал свою ошибку. Вспомнил вбитые в голову уроки. Знал он и про наказание – за уход из дома, за прикосновение к человеку. Теперь он привязан к новому повелителю – порабощен этим идиотским созданием, стоявшим над ним.
Поло победил.
Он смеялся, глядя, как в снегу на тропинке проступили очертания демона. Фурия становилась видна, как фотография, проявлявшаяся на бумаге. Закон брал свое. Йеттеринг больше никогда не скроется от своего хозяина. Вот он, перед взором Поло, во всей своей неказистой красе. Бордовая плоть и яркое око без века, трепыхающиеся ручонки, хвост, хлещущий по снегу и превращающий его в слякоть.
– Ублюдок, – сказало оно. В речи чувствовался австралийский акцент.
– Больше не говори, если к тебе не обращаются, – произнес Поло тихо, но с непререкаемым авторитетом. – Понятно?
– Да, – ответил Йеттеринг.
– Да, мистер Поло.
– Да, мистер Поло.
Хвост поджался между лап, как у побитой собаки.
– Можешь встать.
– Спасибо, мистер Поло.
Он встал. Не самое приятное зрелище, но Джек все равно им упивался.
– Они тебя еще заполучат, – сказал Йеттеринг.
– Кто?
– Сам знаешь, – промямлил Йеттеринг нерешительно.
– Назови.
– Вельзевул, – ответил он, с гордостью называя имя бывшего хозяина. – Власти. Сам ад.
– Вряд ли, – усмехнулся Поло. – Теперь ты привязан ко мне в доказательство моих навыков. Разве я не лучше их?
Взгляд демона помрачнел.
– Ну?
– Да, – с горечью признала фурия. – Да. Ты лучше их.
Он затрясся.
– Тебе холодно? – спросил Поло.
Тот кивнул, приняв вид потерявшегося ребенка.
– Тогда тебе нужно больше двигаться, – сказал Поло. – Возвращайся в дом и начинай убираться.
Фурия уставилась в изумлении, даже в разочаровании от этого приказа.
– И все? – спросил Йеттеринг с недоверием. – Никаких чудес? Никакой Елены Прекрасной? Никаких полетов?
От мысли о полетах в такой снежный день Поло похолодел. Он был человеком простых вкусов: все, о чем он просил в жизни, – любовь его детей, уютный дом и хорошая оптовая цена на корнишоны.
– Никаких полетов, – ответил он.
Когда Йеттеринг поплелся по тропинке к двери, он как будто придумал новую пакость. Обернулся к Поло – с подобострастным видом, но и с нескрываемым самодовольством.
– Можно кое-что сказать? – спросил он.
– Говори.
– Справедливости ради хочу тебе сообщить, что иметь контакты со мне подобными считается безбожием. Даже ересью.
– Вот как?
– О да, – сказал Йеттеринг, радуясь своей прозорливости. – Людей сжигали и за меньшее.
– Не в наш век, – ответил Поло.
– Но Серафим все увидит, – сказал он. – А это значит, ты уже никогда не попадешь в то место.
– Какое место?
Йеттеринг нашарил в памяти особое слово, которое слышал от Вельзевула.
– Рай, – сказал он ликующе. На его лице появилась уродливая ухмылка, это был самый остроумный маневр за всю его карьеру: он жонглировал теологией.
Джек медленно кивнул, покусывая нижнюю губу.
Существо наверняка говорило правду: небесное воинство святых и ангелов вряд ли благосклонно посмотрит на связь с демонами и им подобными. Джеку наверняка закрыт вход на райские пастбища.
– Что ж, – сказал он, – ты же знаешь, что я на это отвечу?
Йеттеринг уставился на него и нахмурился. Нет, он не знал. И тут довольная ухмылка сошла на нет, как только он понял, к чему клонит Поло.
– Так что я отвечу? – повторил Поло.
Раздавленный, Йеттеринг пробормотал:
– Que sera, sera.
Поло улыбнулся.
– Ты не безнадежен, – сказал он, повел его через порог и, закрывая за собой дверь, почувствовал что-то похожее на умиротворение.

Блюз свиной крови

Запах детей можно было почувствовать раньше, чем увидеть их самих: молодой пот, сопревший в коридорах с зарешеченными окнами, скисшее дыхание, несвежие головы. Затем слышались детские голоса, усмиренные правилами содержания.
Не бегать. Не кричать. Не свистеть. Не драться.
Называлось это изолятором временного содержания для несовершеннолетних, но по своей гнилой сути было той же тюрьмой с замками, ключами и охраной. Проявления либерализма были редки и плохо скрывали правду. Тезердаун на поверку все равно оказывался тюрьмой, только назывался привлекательнее, и ее заключенные это знали.
Не то чтобы у Редмена были иллюзии насчет будущих учеников. Суровые и безжалостные, они находились в заключении неспроста. Большинство ограбило бы тебя при первой возможности; покалечило бы, если потребуется, без колебаний. Он слишком много лет отдал полиции, чтобы верить в ложь социологов. Он различал жертв и детей. Тут сидели не какие-то не понятые обществом оболтусыместные ученики были жестокими, хитрыми и безнравственными, опасными, как бритвы, которые они прятали под языком. Им ни к чему сочувствие – они хотели лишь одного: вырваться на свободу.
– Добро пожаловать в Тезердаун.
Женщину звали Левертон, или Леверфолл, или…
– Я доктор Левертол.
Левертол. Да. Непробиваемая сука, с которой он встречался на…
– Мы встречались на собеседовании.
– Да.
– Мы рады вас видеть, мистер Редмен.
– Нил. Прошу, зовите меня Нил.
– Мы стараемся не называть друг друга по именам перед мальчиками; мы считаем, что так им кажется, будто они заглядывают в нашу личную жизнь. Я бы предпочла оставить имена исключительно для нерабочего времени.
Свое она не назвала. Наверняка что-нибудь строгое. Ивонн. Лидия. Он сам придумает что-нибудь подходящее. Выглядела она на пятьдесят, а была наверняка на десять лет младше. Без макияжа, волосы стянуты на затылке так сильно, что Редмена удивило, как у нее еще не вывалились глаза.
– Вы приступите к урокам послезавтра. Директор просил меня поприветствовать вас в изоляторе временного содержания от его имени и извиниться, что он не может присутствовать на встрече лично. У нас сейчас финансовые проблемы.
– А у кого их нет?
– К сожалению, вы правы. Боюсь, мы плывем против течения; общее настроение в стране больше склоняется к закону и порядку.
Что именно она сейчас имела в виду? «Выбивать дурь из любого пацана, даже если он всего лишь перешел дорогу в неположенном месте»? Да, Редмен и сам в свое время думал так же, но такие мысли ведут в тупик, они не лучше, чем сочувствие всем подряд.
– Более того, мы можем вовсе лишиться Тезердауна, – сказала Левертол, – что было бы весьма обидно. Я знаю, выглядит он не лучшим образом…
– …но это все-таки дом, – рассмеялся он. Шутка уперлась в глухую стену. Она ее как будто даже не услышала.
– Вы, – ее тон ужесточился, – у вас солидное и прочное (Она сейчас сказала – «порочное»?)
– … прошлое в полиции. Мы надеемся, что финансирующие организации одобрят ваше присутствие.
Так вот в чем дело. Бывший полицейский как символ, чтобы порадовать власть предержащих, проявить готовность к жесткой дисциплине. На самом деле он здесь не нужен. Нужен им какой-нибудь социолог, который будет строчить доклады о влиянии классовой системы на жестокость в среде подростков. Между строк Левертол сообщила Редмену, что он в Тезердауне лишний.
– Я говорил, почему ушел со службы.
– Вы упоминали. По инвалидности.
– Все просто – я не хотел работать с бумажками, и мне не давали делать то, что у меня получается. Если верить некоторым, я представляю опасность для самого себя.
Ее как будто слегка смутило объяснение Редмана. Она же психолог; по идее Левертол должна бы с жадностью накинуться на такие слова, пока он свои травмы напоказ выставляет. Господи, да он ей как будто чистосердечное признание написал.
– Так что меня выставили после двадцати четырех лет службы, – он помялся, потом сказал как есть: – Даже формально я не полицейский, я вообще никакой не полицейский. Наши со службой дорожки разошлись. Вы меня понимаете?
– Хорошо-хорошо.
Ни черта она не поняла. Он попробовал зайти по-другому:
– Я бы хотел знать, что сказали мальчикам.
– Сказали?
– Обо мне.
– Ну, кое-что о вашем прошлом.
– Ясно, – их предупредили: к вам идут свиньи.
– Это казалось важным.
Он хмыкнул.
– Понимаете, у многих мальчиков настоящие проблемы с агрессией. Именно она – причина их жизненных трудностей. Они не могут себя контролировать и страдают от последствий.
Он не спорил, но она все равно посмотрела на него строго.
– Вот именно, страдают. Вот почему мы изо всех сил стараемся войти в их положение, показать, что существует альтернатива.
Она подошла к окну. Со второго этажа можно было разглядеть почти всю территорию изолятора. Раньше Тезердаун был каким-то поместьем, так что к главному зданию прилегал немалый участок земли. Игровая площадка – с пожухшей от летней засухи травой. За ней – кучка туалетов, жалкие деревья, кустарник и ухабистый пустырь до самой стены. Он уже видел стену с другой стороны. Она бы сделала честь и Алькатрасу.
– Мы стараемся предоставить им некоторую свободу, кое-какое образование и немного сочувствия. Бытует популярное мнение, что правонарушители получают удовольствие от своей преступной деятельности, не так ли? Мой опыт это не подтверждает. Ко мне они попадают измученными чувством вины, сломленными…
Пока они дефилировали по коридору, одна сломленная жертва показала в спину Левертол неприличный жест. Волосы зализаны, с тремя проборами. Парочка самопальных незаконченных татуировок на предплечье.
– Однако они все-таки совершали преступления, – заметил Редмен.
– Да, но…
– И, предположительно, не должны об этом забывать.
– Я не думаю, что им нужны напоминания, мистер Редмен. Я думаю, они сгорают от вины.
Не дает ей покоя эта вина – что его не удивляло. Теперь кафедру захватили они, эти аналитики. Теперь они там, где раньше стояли святоши, с теми же заезженными проповедями о геенне огненной, но не с таким колоритным лексиконом. Впрочем, преимущественно это одна и та же история, вплоть до обещаний исцеления при соблюдении всех ритуалов. И тогда праведники наследуют Царство Небесное.
На игровой площадке шла погоня, заметил он. Погоня, а теперь поимка. Одна жертва била другую, поменьше, ногами, причем довольно безжалостно.
Левертол заметила сцену одновременно с Редменом.
– Прошу прощения. Мне нужно…
Она направилась вниз по лестнице.
– Ваша мастерская – третья дверь слева, если хотите ознакомиться, – бросила она через плечо. – Я скоро вернусь.
Держи карман шире. Судя по темпам, с которыми развивались события на площадке, расцеплять их придется тремя фомками.
Редмен прогулялся до своей мастерской. Дверь была заперта, но через армированное стекло он видел верстаки, тиски, инструменты. Совсем неплохо. Может быть, он даже научит их азам плотничества, если ему не будут мешать.
Слегка раздосадованный, что не смог войти, он вернулся по коридору и проследовал по лестнице за Левертол, легко найдя выход на залитую солнцем площадку. Вокруг уже прекратившейся драки – или избиения – собралась кучка зевак. Левертол стояла и сверлила взглядом мальчишку на земле. Один из надзирателей присел рядом с ним, осматривая его голову, травмы казались серьезными.
При появлении Редмена несколько зевак подняли глазами и уставились на новое лицо. Начали что-то друг другу шептать, улыбаться.
Редмен посмотрел на мальчика. Около шестнадцати; он лежал, прижав щеку к земле, словно к чему-то прислушивался.
– Лейси, – назвала Левертол имя мальчика для Редмена.
– Все плохо?
Человек, присевший возле Лейси, покачал головой.
– Не очень. Просто упал. Ничего не сломал.
На лице мальчика была кровь – ему разбили нос. Глаза закрыты. Мирное выражение лица. С тем же успехом он мог быть мертв.
– Где там чертовы носилки? – спросил надзиратель. Ему явно было неуютно на пересохшей жесткой земле.
– Скоро будут, сэр, – ответил кто-то. Редмену показалось, что это был нападавший. Тощий пацан лет девятнадцати. Глаза из тех, от которых в двадцати шагах скисает молоко.
И в самом деле, из главного здания показалась ватага ребят с носилками и красным одеялом. Все они лыбились от уха до уха.
Теперь, когда самое интересное кончилось, сборище зевак начало редеть. Что хорошего в объедках?
– Стойте, стойте, – сказал Редмен, – нам разве не нужны свидетели? Кто это сделал?
Кто-то небрежно пожал плечами, но большинство прикинулось глухими. Спокойно разбредались, как ни в чем не бывало.
– Мы всё видели, – сказал Редмен. – Из окна.
Левертол его не поддержала.
– Видели же? – потребовал он у нее.
– По-моему, мы были слишком далеко, чтобы кого-то обвинять. Но я больше не хочу видеть такого поведения, меня все поняли?
Она легко узнала Лейси с такого расстояния. Почему же не нападавшего? Редмен упрекнул себя за невнимательность; пока он видел только лица, не знал ни имен, ни личных характеристик, и потому различать детей было трудно. Высок риск ошибочного обвинения, хотя он был почти уверен, что это сделал мальчишка со скверным взглядом. Сейчас не время для ошибок, решил Редмен; в этот раз придется замять тему.
Левертол происшествие как будто нисколько не смутило.
– Лейси, – тихо сказала она. – Вечно Лейси.
– Он сам напрашивается, – сказал один из мальчишек с носилками, смахивая светлую челку с глаз. – Что с него взять.
Не обратив на это внимания, Левертол проследила за тем, чтобы пострадавшего переложили на носилки, и направилась обратно к главному зданию, Редмен следовал за ней по пятам. Все прошло так обыденно.
– Не самый порядочный мальчик этот Лейси, – загадочно сказала она, словно давая объяснение; и на этом все. Вот тебе и сочувствие.
Редмен оглянулся, когда неподвижное тело Лейси накрывали красным одеялом. Произошло две вещи, почти одновременно.
Первая: кто-то в толпе сказал: «Это свинья».
Вторая: глаза Лейси открылись и посмотрели прямо на Редмена – широкие, ясные и честные.

Добрую половину следующего дня Редмен приводил в порядок мастерскую. Многие инструменты из-за неумелого обращения были сломаны или стали бесполезными: пилы без зубьев, затупленные долота со сколами, нерабочие тиски. Понадобятся деньги, чтобы оснастить мастерскую самым необходимым, но сейчас не время для того, чтобы клянчить. Мудрее выждать и показать себя хорошим работником. Он уже привык к политике казенных организаций, полиция – хорошая школа.
Около шестнадцати тридцати зазвонил звонок – вдали от мастерской. Он пропустил его мимо ушей, но через некоторое время инстинкты взяли свое. Звонок – это тревога, а тревога должна тревожить. Он бросил уборку, запер за собой дверь мастерской и последовал на звук.
Сигнализация звенела в местном больничном отделении, правда, так его могли назвать только в шутку: двух-трех палатах, отгороженных от основного корпуса и украшенных картинами и занавесками на окнах. Запаха дыма не было, значит, дело явно не в пожаре. Но слышался крик. И не просто крик. Вой.
Редмен ускорил шаг по нескончаемым коридорам и, когда сворачивал за угол к больнице, на него выскочила маленькая фигурка. Столкновение вышибло дух из обоих, но Редмен схватил пацана за руку прежде, чем тот успел удрать. Пойманный быстро отреагировал – брыкался босыми ногами, пинал по лодыжке Редмена. Но тот держал крепко.
– Пусти меня, сраный…
– Успокойся! Успокойся!
Преследователи уже почти нагнали его.
– Держи его!
– Сука! Сука! Сука! Сука!
– Держи его!
Редмен словно с крокодилом боролся: у мальчишки была вся сила страха. Но ярость уже почти сошла на нет. Из подбитых глаз брызнули слезы, когда он плюнул в лицо Редмену. В его руках был Лейси – непорядочный Лейси.
– Ладно. Попался.
Редмен отступил, когда подошел надзиратель и заломил Лейси так, словно готов был вывихнуть мальчику руку. Из-за угла появились еще двое-трое. Двое мальчишек и медсестра – весьма неприятное создание.
– Пустите… пустите… – вопил Лейси, но от его пыла уже не осталось и следа. На лице возникло обиженное выражение капитулянта, а коровьи глаза, большие и карие, по-прежнему таращились на Редмена, обвиняя. Мальчик был на вид младше шестнадцати, почти неполовозрелым. На его щеке и в нескольких местах между синяками и кривой повязкой на носу проглядывал пушок. Но лицо такое девичье – девственное лицо, из тех времен, когда еще были девственники. И эти глаза.
Появилась Левертол – слишком поздно, чтобы принести какую-нибудь пользу.
– Что происходит?
Подал голос надзиратель. От погони он запыхался и лишился гонора.
– Он заперся в туалете. Пытался сбежать через окно.
– Почему? – вопрос был адресован надзирателю, а не ребенку. Красноречивое замешательство. Сбитый с толку надзиратель пожал плечами.
– Почему? – Редмен обратился к мальчику.
Тот молча смотрел в ответ, будто ему впервые в жизни задали вопрос.
– Это ты свинья? – спросил он неожиданно, из носа у него стекала сопля.
– Свинья?
– В смысле, полицейский, – насмешливо уточнил один из мальчишек так, будто разговаривал с идиотом.
– Я знаю, что он имеет в виду, парень, – произнес Редмен, все еще пытаясь переглядеть Лейси. – Я отлично знаю, что он имеет в виду.
– Правда, что ли?
– Тихо, Лейси, – сказала Левертол, – у тебя и без того хватает проблем.
– Да, сынок. Это я – свинья.
Война в гляделки продолжалась – личная битва между мальчиком и мужчиной.
– Ты ничего не знаешь, – сказал Лейси. Это была не издевка – мальчишка просто констатировал свою версию правды, его взгляд не дрогнул.
– Ну, все, Лейси, хватит, – беглеца попытался увести надзиратель; его живот торчал между пижамным верхом и штанами, словно гладкий купол молочной кожи.
– Пусть говорит, – сказал Редмен. – Чего я не знаю?
– Он расскажет свою версию этой истории директору, – сказала Левертол, прежде чем смог ответить Лейси. – Это не ваша забота.
Но это была очень даже его забота. Все изменилось из-за взгляда – такого режущего, такого обреченного. Взгляд просто требовал, чтобы это стало его заботой.
– Пусть говорит, – сказал Редмен, и властность в его голосе заставила Левертол пойти на попятный. Надзиратель слегка ослабил хватку.
– Почему ты пытался сбежать, Лейси?
– Потому что он вернулся.
– Кто вернулся? Имя, Лейси. О ком ты говоришь?
Несколько секунд Редмен чувствовал, как мальчишка борется с каким-то обетом молчания; потом Лейси тряхнул головой, разрывая электрический контакт между ними. Он как будто в какой-то момент сбился с мысли, и замешательство лишило его слов.
– Тебе ничего не сделают.
Лейси уставился себе под ноги, нахмурился.
– Я хочу обратно в кровать, – сказал он. Просьба девственника.
– Ничего не сделают, Лейси. Я обещаю.
Обещание, похоже, не возымело ожидаемого действия, Лейси словно онемел. Но тем не менее это было обещание, и он надеялся, что Лейси это поймет. Мальчика изнурила неудачная попытка побега, погоня, гляделки. Его лицо посерело. Он подчинился надзирателю и ушел. Перед тем как снова скрыться за углом, он, похоже, передумал; начал бороться, не смог освободиться, но вывернулся лицом к своему дознавателю.
– Хенесси, – сказал он, снова встретившись глазами с Редменом. И все. Его уволокли прежде, чем он смог сказать что-то еще.
– Хенесси? – спросил Редмен, вдруг почувствовав себя посторонним. – Кто такой Хенесси?
Левертол закурила. Ее руки слегка дрожали. Вчера он этого не заметил, но теперь не удивлялся. Он еще не видел мозгоправа, у которого самого не было проблем с мозгами.
– Мальчишка врет, – сказала она. – Хенесси больше нет с нами.
Небольшая пауза. Редмен не торопил, от этого она только занервничает.
– Лейси умный, – продолжала она и сунула сигарету в бесцветные губы. – Знает, что сказать.
– А?
– Вы здесь новенький, и он хочет создать впечатление, что у него есть какая-то тайна.
– А никакой тайны нет?
– С Хенесси? – она фыркнула. – Господи, о чем вы. Он сбежал из-под охраны в начале мая. У них с Лейси… – она заколебалась, сама того не желая. – У них с Лейси что-то было. Возможно, наркотики – мы так и не выяснили. Они нюхали клей, дрочили друг другу, бог знает.
Ей действительно не нравилась эта тема. Неприязнь была написана у нее на лице, исказив его в десятке мест.
– Как сбежал Хенесси?
– Нам до сих пор неизвестно, – сказала она. – Просто однажды утром не явился на перекличку. Все здесь обыскали сверху донизу. Но его не было.
– Он мог вернуться?
Искренний смех.
– Господи, нет. Он ненавидел это место. А, кроме того, как бы он смог вернуться?
– Он же выбрался.
Левертол с ворчанием уступила:
– Он был не особенно умным, но хитрым. Я не очень удивилась, когда он пропал. За несколько недель до побега он ушел в себя. Я не могла из него и слова вытянуть, а до того он был вполне разговорчивым.
– А Лейси?
– У него на поводке. Это бывает. Младшие идеализируют старших, более опытных. Лейси – из очень неблагополучной семьи.
Гладко, думал Редмен. Так гладко, что он не верил ни единому слову. Разум – не картина на выставке, разум нельзя пронумеровать и развесить в порядке влияния с этикеткой «Хитрый» или «Внушаемый». Это каракули, это расползающиеся кляксы граффити, их невозможно предсказать или сдержать.
А разум Лейси? Он напоминал картину, писаную по воде.

Уроки начались на следующей день в такой гнетущей жаре, что мастерская превратилась в духовку уже к одиннадцати. Но мальчишки сразу отреагировали на честный подход Редмена. Они разглядели в нем человека, которого могут уважать и при этом не любить. Они не ждали поблажек и не получали поблажек. Стабильный порядок.
Местные работники показались Редмену куда менее общительными, чем мальчики. Какие-то тут все были странные. Ни единой сильной личности, решил он. Рутина Тезердауна, его ритуалы, бесконечные классификации и унижения как будто размололи их всех в однородную кашу. Все чаще он ловил себя на том, что избегает общения с коллегами. Мастерская становилась убежищем, вторым домом, пропахшим свежеструганным деревом и телами.
Только в следующий понедельник один из мальчишек упомянул ферму.
Никто не говорил Редмену, что на территории изолятора есть ферма, и сама эта мысль показалась ему абсурдной.
– Туда почти никто не ходит, – сказал Крили – худший плотник, когда-либо ходивший по земле. – Там воняет.
Все засмеялись.
– Ладно, парни, успокоились.
Смех утих, разбавленный шепотом и шуточками.
– Где эта ферма, Крили?
– Это даже фермой не назвать, сэр, – ответил Крили и пожевал язык (неискоренимая привычка). – Просто пара развалюх. Воняет, сэр, как есть говорю. Особенно сейчас.
Он показал в окно на глушь за игровой площадкой. С тех пор как Редмен в последний раз окидывал взглядом территорию Тезердауна – в самый первый день с Левертол – пустырь взопрел на потной жаре, пуще прежнего буйный от сорняков. Крили показывал на далекую кирпичную стену, практически невидимую за щитом кустарника.
– Видите, сэр?
– Да, вижу.
– Это свинарник, сэр.
В классе снова захихикали.
– Что смешного? – он развернулся к классу. Десяток голов нырнул обратно к работе.
– Я бы туда не ходил, сэр. Вонища до небес.

Крили не преувеличивал. Даже в сравнительной прохладе второй половины дня от запаха, которым тянуло с фермы, выворачивало наизнанку. Редмен просто следовал за своим чутьем через поле и мимо туалетов. Теперь постройки, которые он заметил из окна мастерской, предстали во всей красе. Несколько покосившихся лачуг, сбитых из гофрированного железа и гнилого дерева, – курятник и кирпичный свинарник, вот и все, что могла предложить ферма. Как и говорил Крили, это и фермой назвать было трудно. Маленький Дахау для домашнего скота, заросший и заброшенный. Кто-то, очевидно, кормил немногих заключенных – кур, полдесятка гусей, свиней, но никто не трудился за ними чистить. Отсюда и гнилая вонь. Свиньи так вообще жили в собственных отбросах – островах навоза, запекшегося до совершенства на солнце, населенного тысячами мух.
Сам свинарник был разделен на два разных помещения высокой кирпичной стеной. Во дворе первого на боку лежала маленькая пестрая хрюшка, на ней кишмя кишели клещи и блохи. Другая свинья, поменьше, видневшаяся во мраке внутри, лежала на толстой от дерьма соломе. Ни та, ни другая не проявила к Редмену никакого интереса.
Второе помещение казалось пустым.
Во дворе не было экскрементов, в соломе копошилось меньше мух. Впрочем, скопившийся запах старых фекалий был не менее отчетливым, когда Редмен уже собирался уйти, изнутри раздался шорох, и там поднялась здоровая туша. Он перегнулся через запертую деревянную калитку, волевым усилием не обращая внимания на вонь, и всмотрелся в дверной проем.
Свинья вышла взглянуть на него. Она была в три раза крупнее своих сородичей – огромная свиноматка, которая вполне могла оказаться родительницей соседей в прилегающем загоне. Но ее выводок был изгвазданным, а свиноматка казалась девственно чистой, румяно-розовая туша лучилась здоровьем. Редмена впечатлил уже сам ее размер. Должно быть, она в два раза тяжелее его, предположил он, внушительное создание. Гламурное, на свой гадкий манер: с завивающимися светлыми ресницами и деликатным пушком на блестящем рыле, который перерастал в жесткую щетину у прядающих ушей, и с маслянистым соблазнительным взглядом темно-карих глаз.
Редмен, человек городской, редко видел всю правду: животных, ставших мясом на тарелке. Эта дивная свиноматка стала откровением. Дурные слухи о свиньях, в которые он всегда верил, репутация, из-за которой само их название стало синонимом неопрятности, – все это было ложью.
Она оказалась прекрасной – от хрюкающего пятачка до изящного хвостика штопором, соблазнительница на копытцах.
Ее глаза смотрели на Редмена как на равного, в этом он не сомневался, восхищаясь им не меньше, чем он восхитился ею.
Ей было хорошо на своем месте, ему – на своем. Они были равны под сияющими небесами.
Вблизи тело свиньи пахло сладко. Кто-то явно был здесь этим самым утром, сполоснул ее и покормил. Лохань, заметил теперь Редмен, все еще до краев полна кашей из вчерашних объедков. Она к ней не притронулась, она не обжора.
Скоро она, видимо, сделала выводы о Редмене и, тихо похрюкивая, развернулась на стройных ногах, вернулась в прохладу свинарника. Аудиенция окончена.

Тем вечером Редмен пошел искать Лейси. Мальчика переместили из больничного отделения в отдельную каморку. Судя по всему, в общей спальне его по-прежнему задирали остальные мальчишки, а альтернативой была камера одиночного содержания. Редмен застал его лежащим на ковре из старых комиксов, Лейси таращился на стену. На фоне ярких обложек его лицо казалось еще молочнее. Пластырь с носа исчез, синяк на переносице пожелтел.
Он потряс Лейси за плечо, и тот поднял на него взгляд. Полная противоположность их последней встречи. Мальчик был спокоен, даже кроток. Рукопожатие – ритуал, на котором Редмен настаивал всегда, когда встречался с учениками вне мастерской, – было слабым.
– Хорошо себя чувствуешь?
Мальчик кивнул.
– Нравится быть одному?
– Да, сэр.
– Рано или поздно придется вернуться ко всем.
Лейси покачал головой.
– Здесь вечно оставаться не получится, знаешь ли.
– О, я знаю, сэр.
– Тебе придется вернуться.
Лейси кивнул. Он словно не понимал слов учителя. Отогнул уголок комикса про Человека-Паука и уставился на разворот пустым взглядом.
– Послушай, Лейси. Я хочу, чтобы мы с тобой друг друга понимали. Да?
– Да, сэр.
– Я не смогу тебе помочь, если ты будешь мне врать. Правильно?
– Не сможете.
– Почему ты назвал мне на прошлой неделе имя Кевина Хенесси? Я знаю, что его здесь больше нет. Он же сбежал, да?
Лейси таращился на трехцветного супергероя.
– Да?
– Он здесь, – очень тихо сказал Лейси. Мальчика вдруг охватил ужас. Это чувствовалось в его голосе и в том, как он ушел в себя.
– Если он сбежал, зачем ему возвращаться? Я что-то не пойму, а ты понимаешь?
Лейси покачал головой. Подступившие слезы приглушали его слова, но их все равно можно было разобрать.
– Он и не уходил.
– Что? Хочешь сказать, он не сбегал?
– Он умный, сэр. Вы не знаете Кевина. Он умный.
Лейси закрыл комикс и посмотрел на Редмена снизу вверх.
– Что значит умный?
– Он все спланировал, сэр. Все.
– Говори яснее.
– Вы не поверите. И на этом все кончится, потому что вы мне не поверите. Он слышит, понимаете, он везде. Ему не мешают стены. Мертвым это не мешает.
«Мертвый». Слово более громоздкое, чем «живой», и от него у Лейси перехватило дыхание.
– Он может уходить и возвращаться, когда захочет, – продолжил он.
– Хочешь сказать, Хенесси мертв? – спросил Редмен. – Сейчас следи за языком, Лейси.
Мальчик замялся: он понимал, что идет по канату и очень близок к тому, чтобы лишиться защитника.
– Вы обещали, – сказал он вдруг с ледяным холодом в голосе.
– Обещал, что тебе ничего не сделают. И не сделают. Я это сказал, и я от своих слов не отступаю. Но это не значит, что мне можно врать, Лейси.
– В чем врать, сэр?
– Хенесси не мертв.
– Мертв, сэр. Это все знают. Он повесился. Со свиньями.
Редмену врали много раз, причем профессионалы, и ему казалось, что он научился разбираться во лжи. Он знал все ее признаки. Но мальчик не выказывал ни одного. Он говорил правду. Редмен чувствовал это нутром.
Правду, только правду; ничего, кроме.
Это не значило, что все так, как он говорит. Мальчик просто говорит правду, как он ее понимает. Он верит, что Хенесси скончался. Это еще ничего не доказывало.
– Если бы Хенесси был мертв…
– Он мертв, сэр.
– Если бы так и было, как он может быть здесь?
Мальчик посмотрел на Редмена без тени лицемерия.
– Вы не верите в привидения, сэр?
Такое очевидное решение поставило Редмена в тупик. Хенесси мертв, но все-таки он здесь. Следовательно, Хенесси – привидение.
– Не верите, сэр?
Мальчик задавал не риторический вопрос. Он хотел – нет, он требовал разумного ответа на разумный вопрос.
– Нет, мальчик, – ответил Редмен. – Нет, не верю.
Лейси как будто не смутил этот конфликт мнений.
– Вы увидите, – сказал он просто. – Вы все увидите.

В свинарнике голодала большая безымянная свинья. Она следила за ритмом дней, и с их течением росли ее желания. Она знала, что время гнилых объедков в лохани прошло. Место этих поросячьих радостей заняли другие аппетиты.
Она приобрела вкус – с того прошлого раза – к еде с особой текстурой, особым резонансом. Подобный корм она не собиралась требовать постоянно – только когда у нее возникала потребность. Небольшая потребность – время от времени укусить кормящую руку.
Она стояла у калитки своей тюрьмы, беспокойная от предвкушения, ждала и ждала. Она фыркала, она хрюкала, ее нетерпение переходило в тупой гнев. В прилегающем загоне, в свою очередь, заволновались кастрированные сыновья, почувствовав ее стресс. Они знали ее натуру – и она была опасна. В конце концов, она сожрала двух их братьев, живьем, еще мокрых после утробы.
Потом из-за синей завесы сумерек раздался шум – тихий шорох шагов по крапиве и чье-то бормотание.
К свинарнику подходили двое мальчишек, уважение и опаска чувствовались в каждом шаге. В ее присутствии они нервничали, и их можно было понять. О трюках свиньи ходило море слухов.
Разве не говорила она в гневе одержимым голосом, изворачивая свои жирные свиные губищи и изрекая слова украденным языком? Разве не вставала порою на задние копыта, розовая и властная, и не требовала, чтобы в ее тень слали самых маленьких ребят, чтобы сосать ее титьки – голыми, как поросята? И разве не била она свирепо копытом по земле, пока поданную еду не разрезали на кусочки и аккуратно, прикасаясь к мясу лишь двумя дрожащими пальцами, не клали ей в пасть? Все это было.
Бывало и хуже.
Сегодня, знали мальчишки, они не принесли того, чего она хотела. Не то мясо, что она заслуживала, лежало на тарелке. Не сладкое белое, которое она просила другим своим голосом, – мясо, которое она, если желала, могла взять силою. Сегодняшним угощением был простой залежавшийся бекон, украденный с кухни. Лакомство же, которого она жаждала, – мясо, которое загоняли и пугали, чтобы насытить мышцы, а потом колотили, как отбивную, ей на потребу, – это мясо оказалось под особой защитой. Не сразу удастся выманить его на убой.
Тем временем, надеялись они, она примет извинения и слезы и в гневе своем не сожрет посланников.
Один из мальчишек к тому моменту, пока дошел до стены свинарника, наложил в штаны, и свиноматка учуяла это. Ее голос приобрел другой тембр, смакуя остроту их страха. Вместо низкого хрюканья она издала высокую, раздраженную ноту. Она говорила: «Знаю, знаю. Придите же на мой суд. Знаю, знаю».
Она наблюдала за ними сквозь щель калитки, и ее глаза поблескивали самоцветами в мрачной ночи – ярче ночи, потому что были живыми, яснее ночи, потому что жаждали.
Мальчики пали на колени у калитки, покаянно склонив головы, с подносом в руках, накрытым легкой заляпанной кисеей.
– Итак? – сказала она. Они мгновенно узнали голос. Его голос – из пасти свиньи.
Старший, чернокожий парнишка с заячьей губой, тихо заговорил с этими светящимися глазами, преодолевая страх:
– Это не то, что вы хотели. Мы просим прощения.
Второй, неуклюжий в своих отяжелевших штанах, тоже пробормотал извинения.
– Но мы его вам доставим. Правда. Доставим очень скоро, как только сможем.
– Почему не сегодня? – спросила свинья.
– Он под защитой.
– Новый учитель, мистер Редмен.
Свинья уже как будто все знала. Она помнила их противостояние, как он таращился из-за забора, будто она зоологический образчик. Так вот кто ее враг – этот старик. Она отомстит. О да.
Мальчики слышали ее обещание возмездия и как будто успокоились, что их избавили от этого дела.
– Подай ей мясо, – сказал чернокожий.
Второй поднялся, снимая кисею. От бекона дурно пахло, но свиноматка все равно влажно похрюкивала от воодушевления. Возможно, она их простила.
– Давай, скорее.
Мальчик взял первую полоску бекона указательным и большим пальцами и поднес. Свинья повернула голову набок и цапнула, обнажив желтеющие зубы. Кусочек мигом пропал. Второй, третий, четвертый, пятый – тоже.
Шестой и последний кусок она забрала вместе с его пальцами, отняла с такой элегантностью и скоростью, что мальчишка только пискнул, когда ее зубы сжевали и проглотили тонкие фаланги. Он отдернул руку от ограды свинарника и раскрыл рот при виде увечья. Она нанесла небольшой ущерб, учитывая обстоятельства. Пропали кончик большого и половина указательного пальцев. Из раны быстро и мощно хлестнула кровь на его рубашку и ботинки. Она фыркнула, хрюкнула и, казалась, осталась довольна.
Мальчик вскрикнул и побежал.
– Завтра, – сказала свинья оставшемуся просителю. – Не это старое свиное мясо. Оно должно быть белым. И я устрою пир. Кости, хрустите, и кровь… Лейся, – она нашла это удачной шуткой.
– Да, – сказал мальчик. – Да, конечно.
– Беспрекословно, – приказала она.
– Да.
– Или я приду за ним сама. Ты слышал?
– Да.
– Я приду за ним сама, где бы он ни прятался. Я сожру его в постели, если того пожелаю. Во сне откушу его ступни, потом ноги, потом яйца, потом ляжки…
– Да, да.
– Я хочу его, – сказала свинья, втаптывая солому в грязь. – Он мой.

– Хенесси мертв? – переспросила Левертол, все еще не поднимая головы от одного из своих бесконечных отчетов. – Очередная выдумка. То он говорит, что Хенесси в изоляторе, то говорит, что он мертв. Лейси сам не может определиться.
Было трудно поспорить с противоречиями, если не согласиться с мыслью о привидениях с той же готовностью, что и Лейси. Редмен ни в коем случае не собирался приводить ей этот довод. Это чепуха. Привидения – глупость, просто ставшие видимыми страхи. Но сама возможность самоубийства Хенесси казалась Редмену более вероятной. Он не оставлял расспросы.
– Тогда откуда Лейси взял эту историю – о смерти Хенесси? Зачем выдумывать такие странности?
Левертол соблаговолила поднять голову, но ее глаза словно замкнулись, спрятались, как улитки в раковину.
– Здесь богатое воображение в порядке вещей. Послушали бы вы истории из моих записей: попадаются такие невероятные, что голова идет кругом.
– Здесь случались самоубийства?
– При мне? – она на миг задумалась, подняв ручку. – Две попытки. Обе явно не хотели доводить до конца. Скорее это были крики о помощи.
– Среди них был Хенесси?
Она позволила себе слегка усмехнуться и покачала головой.
– Хенесси был нестабилен по противоположной причине. Он считал, что будет жить вечно. Эта была его маленькая мечта: ницшеанский сверхчеловек. К обычным людям он испытывал нечто близкое к презрению. Спросить его – так он был существом другой породы. Настолько же выше нас, простых смертных, насколько выше этой паршивой…
Он знал, что она скажет «свинья», но она осеклась раньше.
– Этих грязных животных на ферме, – сказала она, возвращаясь к бумагам.
– Хенесси проводил время на ферме?
– Не больше любого другого мальчика, – солгала Левертол. – Никто не любит работу по ферме, но она включена в дежурства. Копаться в навозе – не самое приятное занятие. Могу это подтвердить.
Редмен распознал ложь, и поэтому утаил последнюю деталь, которую узнал от Лейси: смерть Хенесси произошла в свинарнике. Он пожал плечами и решил зайти совершенно с другой стороны.
– Лейси принимает лекарства?
– Успокоительные.
– Мальчики всегда принимают успокоительные после драки?
– Только если пытаются бежать. Нам не хватает персонала, чтобы надзирать за такими, как Лейси. Не понимаю, что вас так заботит.
– Я хочу, чтобы он мне доверял. Я ему обещал. Я не хочу его подвести.
– Откровенно говоря, все это вызывает подозрение, что у вас появился любимчик. Этот мальчишка – один из многих. Никаких уникальных проблем и никаких надежд на искупление.
– Искупление?
Какое странное слово.
– Реабилитацию – называйте как хотите. Слушайте, Редмен, буду откровенной. Существует мнение, что вы лезете со своим уставом в чужой монастырь.
– Вот как?
– Нам всем кажется – и, по-моему, директору в том числе, – что будет лучше, если вы позволите нашим делам идти своим чередом. Сперва узнайте правила, а потом уже начинайте…
– Вмешиваться.
Она кивнула.
– Слово не хуже других. Вы наживаете себе врагов.
– Спасибо за предупреждение.
– Эта работа трудная и без врагов, можете поверить.
Она попыталась примирительно заглянуть ему в глаза, но Редмен ее проигнорировал. С врагами он жить мог, с лжецами – нет.

Кабинет директора был заперт, как и всю неделю. Объяснения, где он, давались разные. Редмену постоянно говорили, что он ушел – по любимой версии среди коллег, на встречу с очередной финансовой организацией, хотя секретарша заявляла, что точно не знает. Он проводит семинары в университете, говорил кто-то, чтобы привлечь внимание науки к проблемам следственных изоляторов для несовершеннолетних. Возможно, директор на одном из них. Если мистер Редмен желает, можно оставить сообщение, директор его получит.
В мастерской его уже ждал Лейси. Было почти 19:15 – уроки давно закончились.
– Что ты здесь делаешь?
– Жду, сэр.
– Чего?
– Вас, сэр. Я хотел дать вам письмо, сэр. Для мамы. Вы ей передадите?
– Ты же можешь послать его по обычным каналам? Отдай секретарю, она займется. Вам разрешается слать два письма в неделю.
Лейси переменился в лице:
– Они их читают, сэр, чтобы не писали то, чего нельзя. А если напишешь, их сжигают.
– И ты написал то, чего нельзя?
Он кивнул.
– Что?
– О Кевине. Я написал все о Кевине, о том, что с ним случилось.
– Не уверен, что я сам понял, что, по-твоему, случилось с Хенесси.
Мальчик пожал плечами.
– Это правда, сэр, – сказал он тихо, словно уже не заботился, поверит ему Редмен или нет. – Это правда. Он там, сэр. В ней.
– В ком? О чем ты говоришь?
Может, Лейси просто фантазирует от страха, как и предполагала Левертол. В общении с этим мальчиком должен быть предел терпения, и он почти достигнут.
Стук в дверь – и на них из-за армированного стекла уставился рябой тип по имени Слейп.
– Заходи.
– Вас срочно зовут к телефону, сэр. В кабинете секретаря.
Редмен ненавидел телефон. Несносная машина, никогда не приносит хорошие новости.
– Срочно. Кто звонит?
Слейп пожал плечами и поковырял кожу на лице.
– Останешься пока с Лейси?
Слейп был не рад такой перспективе:
– Здесь, сэр?
– Здесь.
– Да, сэр.
– Я на тебя полагаюсь, не подведи.
– Да, сэр.
Редмен обернулся к Лейси. Теперь его побитый вид больше напоминал открытую рану. Лейси плакал.
– Давай письмо. Я отнесу в кабинет.
Лейси уже сунул конверт в карман. Теперь неохотно достал его и передал Редмену.
– Скажи «спасибо».
– Спасибо, сэр.

Коридоры были пусты.
Настал час телевизора – началось еженощное поклонение «ящику». Все приклеятся к черно-белому экрану, господствовавшему в комнате отдыха, просидят, раскрыв рот и закрыв разум, перед кашей из полицейских шоу, игровых шоу, войнушки из новостей. На собравшуюся компанию падет гипнотическая тишина – до первого намека на насилие или секс. Тогда комната взорвется присвистами, пошлостями и криками поощрения, только чтобы снова улечься в угрюмой тишине во время диалогов, пока все ждут очередного пистолета, очередной груди. Даже сейчас он слышал, как эхом отдаются в коридоре стрельба и музыка.
Кабинет был открыт, но секретарши на месте не оказалось. Видимо, ушла домой. На часах в кабинете было 20:18. Редмен подвел свои.
Трубка лежала на телефоне. Кто бы ему ни звонил, он устал ждать и не оставил сообщения. Одновременно с облегчением от того, что звонок оказался не столь срочным, чтобы прихода Редмена дождались, он чувствовал и разочарование, что не пообщался с внешним миром. Словно Крузо, завидевший парус, который прошел мимо острова.
Нелепость: это не он сидит в тюрьме. Он может уйти, когда пожелает. Уйдет сегодня же вечером – и больше не будет Крузо.
Он уже хотел оставить письмо Лейси на столе, но передумал. Редмен обещал защищать интересы мальчика – так он и сделает. Если потребуется, отправит письмо лично.
Не думая ни о чем конкретном, он двинулся обратно в мастерскую. В голове клубился смутный туман тревоги, замедляя все реакции. В горле засели вздохи, на лице – хмурые морщины. «Проклятое место», – сказал он вслух, имея в виду не стены, а ловушку, которую они символизировали. Ему казалось, здесь можно умереть со всеми своими благими намерениями, раскинутыми вокруг трупа, как цветы, и никто не узнает, не вспомнит, не взгрустнет. Здесь идеализм был слабостью, сочувствие – баловством. Здесь во всем ощущалась только тревога – тревога и…
Тишина.
Вот что не так. Хотя телевизор дальше по коридору все еще стрелял и кричал, ему вторила тишина. Ни свиста, ни улюлюканья.
Редмен поспешил обратно в вестибюль и через коридор в комнату отдыха. В этой части здания разрешалось курение, и все провоняло сигаретами. Впереди не смолкал шум разрушений. Женщина звала кого-то по имени. Человек ответил, но его прервал залп огня. В воздухе висели недосказанные истории.
Редмен дошел до комнаты и открыл дверь.
С ним заговорил телевизор.
– Ложись!
– У него пистолет!
Еще один выстрел.
Женщина, блондинка с большой грудью, получила пулю в сердце и умерла на тротуаре рядом со своим любимым.
Трагедия осталась неувиденной. Комната отдыха была пуста – вокруг телевизора стояли старые кресла и изрезанные граффити стулья для публики, у которой на этот вечер нашлось развлечение поинтереснее. Редмен прошел между ними и выключил телевизор. Когда серебряно-синяя флуоресценция угасла и назойливая музыка оборвалась, он ощутил, что в сумраке, в тиши, кто-то стоял у дверей.
– Кто здесь?
– Слейп, сэр.
– Я велел тебе оставаться с Лейси.
– Ему надо было идти, сэр.
– Идти?
– Он сбежал, сэр. Я не смог ему помешать.
– Черт возьми. Что значит – не смог помешать?
Редмен направился обратно к двери, зацепился ногой за стул. Тот, тихо протестуя, скрипнул по линолеуму. Слейп дернулся:
– Простите, сэр. Я не смог его поймать. У меня нога.
Да, Слейп действительно страдал хромотой.
– Куда он побежал?
Слейп пожал плечами:
– Не помню, сэр.
– Так вспомни.
– Незачем так нервничать, сэр.
«Сэр» он растянул – пародия на уважение. Редмен вдруг понял, что у него кулаки чешутся задать взбучку этому подростку с гнойной рожей. До двери оставалась всего пара метров.
Слейп не двигался с места.
– С дороги, Слейп.
– Ну, в самом деле, сэр, вы ему уже не поможете. Его уже нет.
– Я сказал – с дороги.
Когда он шагнул, чтобы оттолкнуть Слейпа, на уровне пупка раздался щелчок, и ублюдок прижал к животу Редмена выкидной нож. Кончик ужалил жир на животе.
– За ним уже, правда, незачем идти, сэр.
– Во имя Господа, что ты творишь, Слейп?
– Мы просто играем, – процедил тот сквозь серые зубы. – В этом нет ничего такого. Просто оставьте все как есть.
Из-под кончика ножа побежала кровь. Проложила теплую дорожку до паха Редмена. Слейп был готов его убить, в этом не было сомнений. Что бы это ни была за игра, он нашел свое собственное развлечение. Оно называлось «прикончи учителя». Нож все еще входил, бесконечно медленно, в плоть Редмена. Капельки крови усилились до ручейка.
– Иногда Кевин любит выйти и поиграть, – сказал Слейп.
– Хенесси?
– А, вы же любите звать нас по фамилиям, да? Это по-мужски, да? Это значит, что мы не дети, значит, что мы мужчины. Но понимаете, сэр, Кевин не совсем мужчина. И никогда не хотел становиться мужчиной. По-моему, ему это было противно. Знаете, почему? – теперь нож рассек мышцу, нежно-нежно. – Он думал, что, как только становишься мужчиной, начинаешь умирать, а Кевин говорил, что никогда не умрет.
– Никогда не умрет.
– Никогда.
– Я хочу с ним встретиться.
– Все хотят, сэр. Он харизматичный. Так его доктор называла – харизматичный.
– Я хочу встретиться с этим харизматичным типом.
– Скоро.
– Сейчас.
– Я сказал – скоро.
Редмен так быстро схватил руку с ножом за запястье, что у Слейпа не было ни единого шанса вонзить клинок. Реакция подростка была заторможенной – возможно, из-за лекарства – и Редмен с ним справился. Когда его хватка окрепла, нож выпал, а второй рукой Редмен взял Слейпа в захват, легко обняв хилую шею. Ладонью надавил на адамово яблоко нападавшего, в горле у того заклокотало.
– Где Хенесси? Веди меня к нему.
Глаза, глядевшие на Редмена, были такими же заторможенными, как и слова, радужки – лишь точками.
– Веди меня к нему! – потребовал Редмен.
Слейп нашел порез на животе Редмена и ткнул кулаком прямо в рану. Редмен выругался и ослабил хватку, и подросток едва не вырвался, но Редмен вогнал противнику колено между ног, быстро и резко. Слейп и хотел бы сломаться пополам в агонии, но захват ему помешал. Колено вскинулось опять, сильнее. И опять. Опять.
По лицу Слейпа побежали внезапные слезы, прокладывая путь по минному полю из фурункулов.
– Ты мне сделаешь больно, а я тебе – в два раза больнее, – сказал Редмен, – так что, если хочешь продолжать всю ночь, я только рад.
Слейп затряс головой, втягивая воздух через пережатую трахею рваными болезненными глотками.
– Хватит с тебя?
Подросток снова затряс головой. Редмен отпустил его и швырнул через коридор. Всхлипывая и морщась от боли, тот сполз по стенке в позу эмбриона, зажимая руками пах.
– Где Лейси?
Слейпа затрясло, изо рта посыпались слова:
– А вы как думаете? Он у Кевина.
– Где Кевин?
Слейп озадаченно посмотрел на Редмена:
– А вы не знаете?
– Я бы не спрашивал, если бы знал, правильно?
Слейп завалился вперед, охая от боли. Первой мыслью Редмена было, что юнец потерял сознание, но у Слейпа на уме было другое. Нож, подхваченный с пола, вдруг снова оказался у него в руке, и подросток направил его в пах Редмену. Тот в последний миг успел увернуться, и Слейп снова вскочил на ноги, забыв о боли. Нож кромсал воздух, мальчишка шипел сквозь зубы о том, что намерен сделать.
– Зарежу тебя, свинья. Зарежу!
Вдруг его рот распахнулся, и он закричал:
– Кевин! Кевин! Помоги!
Удары становились все менее и менее точными, Слейп терял над собой контроль; слезы, сопли и пот склизко блестели на лице, когда он ковылял навстречу жертве.
Редмен выбрал момент и нанес сокрушительный удар по колену Слейпа – по хромой ноге, надеялся он. И угадал. Подросток закричал и отшатнулся, развернувшись и врезавшись в стену лицом. Редмен рванул за ним, прибив Слейпа к стене. Он слишком поздно осознал, что наделал. Тело Слейпа обмякло – его рука с ножом, зажатая между стеной и телом, выскользнула вся в крови, выпустив оружие. Слейп испустил дух и тяжело сполз, загоняя нож еще глубже себе же в брюхо. Он умер прежде, чем коснулся пола.
Редмен перевернул его. Он так и не привык к внезапности смерти. Уйти так быстро – словно изображение, исчезнувшее с выключенного телеэкрана. Нет сигнала.
Когда Редмен пошел в вестибюль, абсолютная тишина коридоров начала оглушать. Порез на животе был незначительным, и кровь сама сделала из рубашки засохшую повязку, прилепив хлопок к коже и закрыв рану. Боль почти не ощущалась. Но порез был наименьшей из проблем: теперь ему предстояло раскрыть тайну, а Редмен был не готов к новому столкновению. В старой и затхлой атмосфере Тезердауна он сам чувствовал себя старым и затхлым. Здесь не существовало ни здоровья, ни благополучия, ни здравого смысла.
Он вдруг поверил в привидений.
В вестибюле сиял свет – голая лапочка над мертвым пространством. Под нею Редмен прочел смятое письмо Лейси. Размазанные слова на бумаге казались спичками, подпалившими трут его паники.

Мама, 
Меня скормили свинье. Не верь, если они скажут, что я тебя не любил, или если скажут, что сбежал. Это неправда. Меня скормили свинье. Я тебя люблю. 
Томми. 

Он сунул письмо в карман и выбежал из здания в поле. Уже стемнело: все скрыл глубокий, беззвездный мрак, воздух пропитала сырость. Даже при свете дня Редмен не сразу бы нашел путь до фермы, ночью стало еще хуже. Очень скоро он заплутал – где-то между игровой площадкой и деревьями. Слишком далеко, чтобы разглядеть очертания главного здания позади, а деревья впереди казались одинаковыми.
Ночной воздух был спертым, не освежал уставшие ветви ветерок. Снаружи все было так же неподвижно, как внутри, словно весь мир стал интерьером: удушающей комнатой, прижатой потолком из облаков.
Редмен остановился в темноте, чувствуя, как в голове пульсирует кровь, и попытался сориентироваться.
Слева – где, как он полагал, находились туалеты, – мерцал свет. Редмен явно ошибся насчет своего местоположения. Свет горел в свинарнике. На его фоне ветхий курятник казался голым силуэтом. Там были люди, несколько человек; они стояли, словно наблюдая за зрелищем, пока еще не видимым для Редмена.
Он направился к свинарнику, не зная, что сделает, когда подойдет. Если все вооружены, как Слейп, и так же полны жаждой убийства, тут Редмену и придет конец. Эта мысль его не беспокоила. Почему-то сегодня перспектива выбраться из этого душного мира показалась ему привлекательной. Раз и навсегда.
И там был Лейси. После разговора с Левертол у него на миг возникли сомнения, когда он спросил себя, почему так переживает из-за мальчишки. То обвинение про «любимчика» – в нем крылось зерно истины. Неужели что-то в Редмене хотело, чтобы Томас Лейси оказался рядом с ним обнаженным? Не на это ли намекала Левертол? Даже сейчас, неуверенно направляясь на свет, он мог думать только о глазах мальчика, больших и требовательных, смотрящих прямо на него.
Впереди в ночной тьме от фермы разбредались фигуры. Он видел их на фоне света, льющегося из свинарника. Все уже кончено? Он заложил длинный крюк слева от строения, чтобы избежать встречи с расходящимися зрителями. Они не издавали ни звука: не слышалось ни болтовни, ни смеха. Словно скорбящие, покидающие похороны, они размеренно шли во тьме, порознь друг от друга, склонив головы. Жутко было видеть этих безбожных хулиганов, смиренных благоговением.
Он добрался до курятника, не встретившись ни с кем лицом к лицу.
У свинарника еще задержалась пара фигур. Вдоль стены загона со свиноматкой выстроились свечи – десятки и десятки свечей. Они горели в неподвижном воздухе, отбрасывая насыщенный теплый свет на кирпичи и на лица тех немногих, кто еще взирал на тайны свинарника.
Среди них была Левертол, а также надзиратель, присевший в тот первый день, осматривая голову Лейси. Были там и двое-трое мальчишек, чьи лица он узнал, но имен не вспомнил.
Из свинарника доносился шум – топот свиноматки по соломе, наслаждавшейся их взглядами. Кто-то говорил, но он не мог разобрать, кто. Напевный голос подростка. Когда голос прервал свой монолог, надзиратель и один мальчик нарушили строй, словно по команде «вольно», и развернулись в темноту. Редмен подкрался ближе. Теперь каждая секунда была на счету. Скоро первые, покинувшие это сборище, перейдут поле и вернутся в главное здание. Они увидят труп Слейпа и поднимут тревогу. Он должен найти Лейси сейчас – если Лейси еще можно найти.
Левертол заметила его первой. Она отвернулась от свинарника и приветственно кивнула, явно не обеспокоенная его приходом. Словно его появление здесь было неизбежно, словно все дороги вели на ферму, к соломе и запаху экскрементов. То, что она в это верит, казалось нормальным. Он и сам почти верил.
– Левертол, – сказал он.
Она открыто улыбнулась. Мальчик рядом с ней поднял голову и тоже улыбнулся.
– Ты Хенесси? – спросил Редмен, глядя на мальчика. Тот рассмеялся, как и Левертол.
– Нет, – сказала она. – Нет. Нет. Хенесси там.
Она показала на свинарник.
Редмен прошел оставшиеся несколько метров до стены, ожидая – и не смея ожидать – увидеть солому, и кровь, и свинью, и Лейси.
Но Лейси там не было. Только свиноматка – как обычно, большая и надменная, среди лепешек собственного навоза, хлопающая своими широкими нелепыми ушами.
– Где Хенесси? – спросил Редмен, встретившись взглядом со свиноматкой.
– Здесь, – ответил мальчик.
– Это свинья.
– Она его съела, – сказал юнец, продолжая улыбаться. Очевидно, он находил эту мысль чудесной. – Она его съела, и он говорит из нее.
Редмен чуть не рассмеялся. В сравнении с этим истории Лейси о привидениях казались почти правдоподобными. Его уверяли, что свинья одержима.
– Хенесси повесился, как и говорил Томми?
Левертол кивнула.
– В свинарнике?
Снова кивок.
Вдруг свинья предстала перед ним в новом свете. В воображении он видел, как она тянется вверх, принюхивается к пяткам подергивающегося тела Хенесси, чует надвигающуюся смерть, пускает слюну при мысли о его плоти. Он видел, как она лижет росу, сочащуюся из гниющей кожи, сперва пробуя языком, слегка покусывая, а затем пожирая. Нетрудно было понять, как мальчишки сочинили вокруг этой мерзости целую мифологию – придумывали псалмы, прислуживали свинье, как богу. Свечи, почитание, преднамеренное заклание Лейси: это было свидетельством извращения, но не более странного, чем тысячи других религиозных обычаев. Он даже начал понимать апатию Лейси, неспособность бороться с захватившими его силами.
Мама, меня скормили свинье. 
Не «Мама, помоги, спаси меня». Просто: меня отдали свинье.
Все это он мог понять: они дети, малообразованные, некоторые на грани душевного расстройства, все – подвержены суевериям. Но это не объясняло присутствия Левертол. Та снова уставилась на свинарник, и Редмен впервые заметил, что ее волосы распущены и лежат на плечах, медовые в свете свечей.
– Как по мне, это просто-напросто свинья, – сказал он.
– Она говорит его голосом, – тихо ответила Левертол. – Можно сказать, гласит. Ты скоро его услышишь. Моего дорогого мальчика.
И вдруг он понял.
– Вы с Хенесси?..
– Не нужно так ужасаться, – сказала она. – Ему было восемнадцать: волосы чернее, чем ты видел в жизни. И он любил меня.
– Почему он повесился?
– Чтобы жить вечно, чтобы никогда не стать мужчиной и не умирать.
– Мы не могли найти его шесть дней, – сказал юнец, почти шепча на ухо Редмену. – И даже тогда она, раз добравшись, уже никого к нему не подпускала. В смысле, свинья. Не доктор. Все любили Кевина, понимаете. Он был прекрасен.
– А где Лейси?
Любовная улыбка Левертол потухла.
– С Кевином, – ответил юнец. – Там, где хочет Кевин.
Он показал на дверь свинарника. Внутри в соломе, спиной к двери, лежало тело.
– Если он вам нужен, придется пойти и взять, – сказал мальчишка, и в следующий миг зажал шею Редмена, будто в тиски.
Свинья отреагировала на внезапное действие. Начала топотать по соломе, показывая белки глаз.
Редмен попытался стряхнуть мальчишку, тыча локтем ему в живот. Юнец попятился, задыхаясь и ругаясь, только для того, чтобы на его месте оказалась Левертол.
– Иди к нему, – сказала она, хватая Редмена за волосы. – Иди к нему, если он тебе так нужен, – ногти пробороздили его виски и нос, едва не задев глаза.
– Отцепись от меня! – крикнул он, пытаясь стряхнуть женщину, но та повисла, мотая головой, пытаясь толкнуть его внутрь.
Дальнейшее происходило с ужасающей скоростью. Ее длинные волосы задели свечное пламя, и голова занялась, пламя быстро побежало вверх. Завопив, Левертол тяжело навалилась на калитку. Та не выдержала ее веса и поддалась. Редмен беспомощно наблюдал, как горящая женщина упала на солому. Огонь резво распространился по двору, двигаясь навстречу свинье, пожирая все вокруг.
Даже сейчас, в последний миг, свинья оставалась свиньей. Никаких чудес: ни речи, ни мольбы, ни голосов. Животное запаниковало, пока пламя окружало ее, загоняло ее топочущую тушу и лизало бока. Воздух наполнился запахом горелого бекона, когда огонь взбежал по телу на голову, его языки наперегонки неслись по щетине, как травяной пожар.
Ее голос был свиным голосом, ее жалобы – свиными жалобами. Из пасти слышалось истерическое хрюканье, и матка заметалась по двору свинарника, вылетела из сломанной калитки, топча тело Левертол.
Туша свиньи, все еще горящая, в ночи казалась чем-то волшебным, когда кубарем неслась по полю, петляя от боли. Ее вопли не стихали, пока ее поедала тьма, а просто носились туда-сюда, словно не в силах найти выход из запертой комнаты.
Редмен переступил через объятый огнем труп Левертол. Солома горела со всех сторон, огонь подкрадывался к дверям. Он прикрыл глаза от саднящего дыма и нырнул в сарай.
Лейси все так же лежал спиной к двери. Редмен перевернул мальчика. Тот был жив. Он был в сознании. Его лицо, распухшее от слез и ужаса, уставилось вверх с соломенной подушки, глаза так расширились, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.
– Вставай, – сказал Редмен, наклоняясь над мальчиком.
Его маленькое тело оцепенело, и все, что смог Редмен, – это разжать его конечности. Тихо успокаивая мальчика, он уговаривал его подняться на ноги, пока клубы дыма не проникли внутрь свинарника.
– Давай, все в порядке, идем.
Редмен выпрямился, и что-то коснулось его волос. Он почувствовал, как на лицо обрушился дождь из червей, и поднял взгляд, увидев Хенесси – или то, что от него осталось, – все еще висевшего на балке в свинарнике. Его черты уже было не различить, лицо почернело и обернулось жидкой кашей. Тело было обгрызено до рваных бедер, из зловонного остова вывалились кишки, болтаясь червивыми петлями перед лицом Редмена.
Если бы не густой дым, от трупного запаха у него перехватило бы дух. А так Редмен просто испытал отвращение, и оно придало ему сил. Он вытащил Лейси из тени висельника и подтолкнул парня к дверям.
Солома снаружи пылала уже не так ярко, но после темного помещения он все равно сощурился от света пожара, свечей и горящего тела Левертол.
– Давай, парень, – сказал он, поднимая мальчишку над языками пламени. Глаза у Лейси светились, как пуговки, светились, как у сумасшедшего. Они говорили о тщете всего.
Они перешли через загон, перескочили через труп Левертол и направились во тьму открытого поля.
С каждым шагом от фермы мальчик все больше выбирался из своего паралича. Свинарник позади уже превратился в пылающее воспоминание. Впереди ночь была такой же неподвижной и кромешной, как всегда.
Редмен старался не думать о свинье. Она наверняка уже мертва.
Но пока они бежали, в земле, казалось, отдавался топот, словно кто-то огромный бежал вместе с ними, спокойно держась на расстоянии, – пугливый, но неутомимый в преследовании.
Редмен тащил Лейси за руку, торопился, поднимая пыль с земли, запекшейся от летней жары. Лейси всхлипывал – еще не слова, но хотя бы звук. Хороший знак, знак, который был нужен Редмену. Хватит с него уже безумия.
До здания они добрались без происшествий. Коридоры были такими же пустыми, какими он оставил их час назад. Возможно, труп Слейпа еще никто не нашел. Была такая вероятность. Никто из мальчишек не хотел смотреть телевизор. Может быть, они молча разошлись по спальням выспаться после своего богослужения?
Пора было найти телефон и вызвать полицию.
Мужчина и мальчик шли рука об руку по коридору, направляясь в кабинет директора. Лейси снова замолк, но маниакальное выражение уже сошло с его лица; казалось, близки очистительные слезы. Он шмыгал и откашливался.
Потом сильнее сжал руку Редмена, но затем его хватка совсем ослабла.
Вестибюль впереди окутывала тьма. Кто-то недавно разбил лампочку. Она все еще тихо покачивалась на проводе, выхваченная тусклым светом, сочившимся в окно.
– Идем. Здесь нечего бояться. Идем, мальчик.
Лейси укусил Редмена за руку. Это случилось так быстро, что он отпустил мальчика раньше, чем успел сообразить, а Лейси уже сверкал пятками по коридору прочь из вестибюля.
Неважно. Он не уйдет далеко. Впервые Редмен был рад здешним стенам и окнам с решетками.
Он прошел по темному вестибюлю в кабинет секретарши. Никакого движения не заметил. Кто бы ни разбил лампочку, он держался очень тихо, очень спокойно.
Телефон тоже был разбит. Не сломан – разбит вдребезги.
Редмен вышел и направился к директору. Там был второй телефон, Редмена не остановят вандалы.
Кабинет, разумеется, оказался заперт, но он был к этому готов. Выбил локтем матовое стекло в двери и пошарил рукой с внутренней стороны. Никакого ключа.
К черту, подумал Редмен, и ударил в дверь плечом. Дерево было прочное, крепкое, а замок – качественный. Плечо заныло, и снова открылась рана в животе, когда преграда, наконец, поддалась, и он проник в комнату.
Пол был усыпан соломой, по сравнению со здешним запахом в свинарнике стояла свежесть. Директор лежал за столом с выеденным сердцем.
– Свинья, – сказал Редмен. – Свинья. Свинья, – и, повторяя «свинья», потянулся к трубке.
Звук. Он обернулся, и его со всего размаху ударили прямо в лицо. Сломали скулу и нос. Комната подернулась цветными пятнами, а потом все заволокла белизна.

В вестибюле уже не было темно. Горели свечи – сотни свечей, в каждом углу, на каждой поверхности. Впрочем, у Редмена кружилась голова, в глазах все плыло от сотрясения. Это могла быть и одна свеча, умноженная чувствами, доверять которым он уже не мог.
Он стоял посреди вестибюля, не понимая, как может стоять, если ноги казались ватными и бесполезными. На краю поля зрения, за мерцанием свечей, слышались чьи-то разговоры. Нет, не разговоры. Это были не настоящие слова. Просто тарабарщина, которую издавали те, кого там вовсе могло не быть.
Потом он услышал хрюканье – низкое, астматическое хрюканье свиноматки, и прямо перед ним из плывущего света вышла она. Уже не столь блестящая и прекрасная. Ее бока обуглились, сверлящие глазки усохли, рыло перекосилось. Она очень медленно надвигалась на него, и очень медленно проступала фигура, сидевшая на ней верхом. Это, конечно же, был Томми Лейси, в чем мать родила, с телом розовым и безволосым, как у поросенка, с невинным лицом, свободным от любых человеческих чувств. Его глаза теперь были ее глазами, и он направлял огромное животное за уши. А отрывистое урчанье доносилось не из ее рта, а из его. Он стал голосом свиньи.
Редмен тихо позвал его по имени. Не Лейси, а Томми. Мальчик как будто не слышал. Только когда свинья и наездник приблизились, Редмен осознал, почему все это время он не падал. За шею его держала веревка.
Стоило ему это подумать, как петля натянулась, и пол ушел из-под ног.
Не боль, но кошмарный ужас, – хуже, много хуже боли – охватил его, раскрывшись пропастью утраты и сожаления, и он погрузился в нее с головой.
Внизу, под болтающимися ногами, встали свинья и мальчик. Мальчик, все еще хрюкая, слез со свиньи и присел рядом со зверем. В сереющем воздухе Редмен еще различал изгиб мальчишеского позвоночника, безупречную кожу на спине. Видел он и узловатую веревку, торчащую между бледных ягодиц, с растрепанным концом. Точь-в-точь хвост свиньи.
Свинья подняла рыло, хотя зрение ее осталось в прошлом. Редмену хотелось думать, что она страдала, и будет страдать, пока не издохнет. Этой мысли почти хватило для успокоения. Потом пасть свиньи раскрылась, и она заговорила. Он не понимал, как раздавались слова, но они раздавались. Мальчишеский голос, напевный.
– Это жизнь зверя, – произнесла она, – есть и быть съеденным.
Потом свинья улыбнулась, и Редмен почувствовал – хотя уже считал, что лишился способности что-либо ощущать, – первый шок боли, когда зубы Лейси вырвали кусок мяса из его ноги, и мальчик, хрюкая, начал карабкаться на тело своего спасителя, чтобы забрать его жизнь.

Секс, смерть и звездный свет

Диана провела благоуханными пальцами по двухдневной рыжей щетине на подбородке Терри.
– Обожаю, – сказала она. – Даже седину.
Она обожала в нем все – или, по крайней мере, так говорила.
Когда он ее целовал: обожаю.
Когда он ее раздевал: обожаю.
Когда он снимал свои трусы: обожаю, обожаю, обожаю.
Она вставала перед ним на колени с таким безусловным воодушевлением, что ему оставалось только смотреть, как двигается вверх-вниз у паха ее пепельно-светлая макушка, и надеяться от всей души, что никому не придет в голову зайти в гримерку. В конце концов, она замужняя женщина, хоть и актриса. У него самого есть жена, где-то. Узнай желтые газетенки об этом тет-а-тет, они бы сразу разродились скабрезной статьей, а он тут пытался построить репутацию серьезного режиссера; без всяких уловок, без сплетен – только искусство.
От касаний языка Дианы растворялись даже мысли об амбициях, когда она поднимала настоящую бурю в его нервных окончаниях. Актриса из нее была никудышная, но, боже мой, с ним она играла на ура. Безупречная техника, безукоризненное чувство ритма – то ли благодаря инстинкту, то ли благодаря репетициям она знала, когда набрать темп и довести сцену до удовлетворительной кульминации.
Когда она выдоила его досуха, он чуть не разразился аплодисментами.

Конечно, об их романе знал почти весь состав «Двенадцатой ночи» Кэллоуэя. Когда актриса и режиссер вдвоем опаздывали на репетиции или она приходила с сытым видом, а он, залившись румянцем, звучали ехидные комментарии. Он уговаривал ее прятать это выражение кошки, объевшейся сметаны, но она не умела притворяться. Довольно забавно, учитывая ее профессию.
Но, с другой стороны, Ля Дюваль, как прозвал ее Эдвард, и не нужно быть великой актрисой – она уже была знаменитостью. Ну и что, что она читает Шекспира, как «Гайавату»: дам-ди-дам-ди-дам-ди-дам? Ну и что, если ее понимание психологии – сомнительное, логика – зыбкая, а исполнение – неумелое? Ну и что, если чувство поэзии у нее такое же, как чувство приличий? Она звезда, и это было серьезно.
Вот чего у Дианы было не отнять: ее имя приносило деньги. О нем десятисантиметровым жирным шрифтом, черным по желтому, с гордостью возвещала реклама на театре «Элизиум».
«Диана Дюваль – звезда “Дитя любви”».
«Дитя любви». Возможно, худшая мыльная опера в истории этого жанра, что омрачала экраны страны, – два полноценных часа в неделю непрописанных персонажей и отупляющих диалогов, благодаря которым она неизменно приносила высокие рейтинги, а актеры, игравшие в ней, – чуть ли не за ночь – становились сверкающими звездами на хрустальном небосклоне телевидения. Там-то, ярчайшая среди ярких, и блистала Диана Дюваль.
Быть может, она не рождена играть классику, но, Господи, какую она приносила кассу. А в век опустевших театров значение имело только число зрителей в зале.
Кэллоуэй смирился с тем, что это будет не эталонная «Двенадцатая ночь», но если постановка окажется успешной – а с Дианой в роли Виолы у него были все шансы – то перед ним откроются новые двери в Вест-Энде. Кроме того, работа с вечно обожающей, вечно ненасытной мисс Д. Дюваль имела свои преимущества.

Кэллоуэй натянул саржевые штаны и посмотрел на нее сверху вниз. Она одарила его своей прелестной улыбкой – той же, что в сцене с письмом. Выражение номер пять в репертуаре Дюваль, где-то между Девственным и Материнским.
Он ответил одной из улыбок из своего арсенала – ленивой любящей миной, которая сходила за искреннюю только на расстоянии метра. Потом сверился с часами.
– Боже, мы опаздываем, милая.
Она облизнулась. Неужели ей, правда, так нравился вкус?
– Займусь прической, – сказала она, вставая и бросая взгляд в длинное зеркало рядом с душем.
– Да.
– Ты в порядке?
– Лучше не бывает, – ответил он. Легонько поцеловал ее в нос и предоставил заниматься собой.
По пути к сцене он заглянул в мужскую гримерку, чтобы привести себя в порядок и сбрызнуть горящие щеки холодной водой. После секса его всегда выдавали раскрасневшиеся лицо и грудь. Наклонившись, чтобы сполоснуться, Кэллоуэй критически изучил свое отражение в зеркале над раковиной. Тридцать шесть лет возраст на нем не сказывался, но наконец он начал выглядеть на свои годы. Больше он не герой-любовник. Под глазами – недвусмысленные припухлости, не имеющие никакого отношения к недосыпу, да и морщины – и на лбу, и у губ. Он уже не похож на вундеркинда, все секреты невоздержанности написаны на лице. Избыток секса, выпивки и амбиций, досада от стольких упущенных великолепных возможностей. Как бы он сейчас выглядел, горько думал Кэллоуэй, если бы довольствовался положением унылого ничтожества в каком-нибудь захолустном репертуарном балагане, где до сих пор почитают Брехта, а на спектакли ходит максимум с десяток любителей? Наверняка лицо было бы гладкое, как попка младенца, – как у большинства работников театров, преданных идее. Пустые и довольные, бедное стадо.
– Ну, что посеешь, то и пожнешь, – сказал он себе. Бросил последний взгляд на потрепанного херувима в зеркале, вспомнив, что, даже несмотря на вороньи лапки, женщины все еще считали его неотразимым, и отправился навстречу перипетиям третьего акта.
На сцене шел горячий спор. Плотник – его звали Джейк – сладил для сада Оливии две живые изгороди. Их еще нужно было накрыть листьями, но они уже выглядели впечатляюще, уходили вглубь сцены до циклорамы, где нарисуют остальной сад. Никакого тебе символизма. Сад есть сад – зеленая трава, синее небо. Так нравилось публике на севере Бирмингема – и Терри испытывал симпатию к их непритязательным вкусам.
– Терри, любовь моя.
Эдди Каннингем взял его под локоток и подвел к спорящим.
– В чем проблема?
– Терри, любовь моя, ты же несерьезно насчет этих ебаных (как это бойко слетело с языка: «ебаных») изгородей. Скажи дяде Эдди, что ты не серьезно, а то закачу скандал, – Эдди показал на оскорбляющие вкус изгороди. – Нет, ты только взгляни.
С каждым его словом в воздух взметался целый фонтан слюны.
– В чем проблема? – снова спросил Терри.
– Проблема? Мизансцена, любовь моя, мизансцена. Сам посуди. Мы репетировали целую сцену, где я скачу, как мартовский кролик. Наверх направо, вниз налево, но ничего не выйдет, если у меня не будет свободы маневра на заднем плане. И взгляни! Эта херня стоит вплотную к заднику.
– Ну, так и должно быть, Эдди, для создания иллюзии.
– Зато я не могу перемещаться, Терри. Ты же должен меня понять.
Он обратился к немногим людям на сцене: плотникам, двум техникам, трем актерам.
– В смысле – ведь времени уже в обрез.
– Эдди, мы сменим мизансцену.
– Ох.
Это решение явно выбило у Каннингема почву из-под ног.
– Нет?
– Эм-м.
– Это же самое простое, да?
– Да… Просто мне все нравилось…
– Знаю.
– Что ж. Надо – значит, надо. Что насчет крокета?
– Его тоже порежем.
– А момент с крокетными молотками? Ну эта, скабрезная сцена?
– Тоже придется убрать. Прости, что я это не учел. Не знаю, чем я думал.
Эдди вскинулся:
– Что ты, Терри, ты думаешь тем, чем надо!
Раздались смешки. Терри пропустил их мимо ушей.
Критика Эдди была по делу, режиссер упустил из виду проблему с дизайном изгородей.
– Мне жаль насчет крокета, но мы уже никак не пристроим его обратно.
– Уверен, у кого-нибудь другого ты ничего не вырежешь, – сказал Эдди. Бросил взгляд через плечо Кэллоуэя на Диану, потом направился в гримерку. Акт второй, разъяренный актер уходит. Кэллоуэй не стал его останавливать. Испортишь уход – все будет еще хуже. Он лишь тихо выдохнул «о Господи» и с силой провел широкой рукой по лицу. Вот главный недостаток этой профессии: актеры.
– Кто-нибудь за ним сходит? – спросил Кэллоуэй.
Молчание.
– Где Райан?
Лицо помрежа в очках показалось над оскорбительной изгородью.
– Прошу прощения?
– Райан, дорогой мой, пожалуйста, можешь отнести Эдди чашку кофе и уговорить вернуться в лоно семьи?
Райан скривил лицо, которое говорило: ты его обидел, ты и возвращай. Но Кэллоуэй уже научился перекладывать вину на других – он был в этом профи. Просто уставился на Райана, не позволяя отказать в просьбе, пока тот не опустил глаза и не кивнул, капитулировав.
– Ладно, – сказал он мрачно.
– Молодец.
Райан метнул в него обвиняющий взгляд и исчез следом за Эдом Каннингемом.
– Какой спектакль без жалоб, – сказал Кэллоуэй, пытаясь слегка разрядить атмосферу. Кто-то хмыкнул, и маленький полукруг зевак распался. Шоу закончено. – Ладно, ладно, – сказал Кэллоуэй, пытаясь спасти ситуацию, – давайте за работу. Пробежим с начала сцены. Диана, ты готова?
– Да.
– Ладно. Приступим?
Он отвернулся от сада Оливии и ожидающих актеров, просто чтобы собраться с мыслями. Горело только техническое освещение на сцене, зал был погружен во тьму. Он высокомерно зиял перед Кэллоуэем, ряд за рядом пустых мест, бросая вызов, требуя развлечений. Ах, одиночество режиссера на длинные дистанции. В этом деле бывают дни, когда и жизнь бухгалтера казалась «целью желанной», если перефразировать принца датского.
На галерке «Элизиума» что-то шелохнулось. Кэллоуэй отвлекся от своих сомнений и вгляделся во мрак. Теперь Эдди разбил лагерь на самом заднем ряду? Нет, разумеется, нет. Для начала, он бы не успел туда дойти.
– Эдди? – рискнул Кэллоуэй, прикрывая глаза рукой. – Это ты?
Он едва мог разглядеть силуэт. Нет, не силуэт – силуэты. Два человека, пробирающиеся вдоль заднего ряда на выход. Кто бы там не шел, это был явно не Каннингем.
– Это же не Эдди? – спросил Кэллоуэй, оборачиваясь к фальшивому саду.
– Нет.
Ему ответил сам Эдди. Он вернулся на сцену, облокотился на изгородь, зажав в губах сигарету.
– Эдди…
– Все хорошо, – сказал актер добродушно. – Не стоит заискивать. Не выношу вида заискивающих красавцев.
– Мы поглядим, куда еще можно пристроить крокет, – сказал Кэллоуэй, желая примирения.
Эдди покачал головой и сбил пепел с сигареты:
– Ни к чему.
– Ну, правда…
– Все равно ерунда получалась.
Дверь амфитеатра чуть скрипнула, закрываясь за визитерами. Кэллоуэй не потрудился оглядываться. Кем бы они ни были, они ушли.

– Сегодня в театре кто-то был.
Хаммерсмит оторвался от страниц с цифрами, которые внимательно изучал.
– А? – его брови походили на извержение толстых, как проволока, волос, явно претендовавших на нечто больше своего непосредственного призвания. Они высоко поднялись над крошечными глазками Хаммерсмита в откровенно напускном удивлении.
– Ты не знаешь, кто бы это мог быть?
Хаммерсмит, дергая нижнюю губу желтыми от никотина пальцами, посмотрел на Кэллоуэя, который был намного младше его, с нескрываемым презрением.
– А что, что-то не так?
– Просто хочу знать, кто смотрел репетицию, вот и все. Мне кажется, я имею на это право.
– Право ты имеешь, – сказал Хаммерсмит, еле заметно кивая и изгибая дугой бледные губы.
– Были разговоры о том, что придет кто-нибудь из Национального, – сказал Кэллоуэй. – Мои агенты что-то задумывали. Я просто не хочу, чтобы кто-то приходил без моего ведома. Особенно кто-то важный.
Хаммерсмит уже снова погрузился в цифры. Голос у него был усталым.
– Терри, если на твое творение зайдет взглянуть кто-нибудь с Южного берега – обещаю, ты узнаешь об этом первым. Хорошо?
Интонация у него была настолько грубой, настолько в духе «иди себе, мальчик», что у Кэллоуэя так и зачесались кулаки.
– Я не хочу, чтобы мои репетиции смотрели без спроса, Хаммерсмит. Это понятно? И я хочу знать, кто приходил сегодня.
Управляющий тяжело вздохнул:
– Поверь мне, Терри. Я сам не знаю. Предлагаю спросить Талулу – сегодня в фойе была она. Если кто-то приходил, вероятно, она видела.
Он снова вздохнул.
– На этом все… Терри?
Кэллоуэй решил не продолжать тему. У него имелись свои подозрения насчет Хаммерсмита. Тот плевал на театр и не упускал случая недвусмысленно это продемонстрировать; обо всем, кроме денег, он говорил утомленным тоном, словно вопросы эстетики были ниже его достоинства. И он придумал прозвище как для актеров, так и для режиссеров, которое не стеснялся произносить вслух: бабочки. Однодневки. В мире Хаммерсмита вечными были только деньги, а «Элизиум» стоял на дорогом участке – который мудрый человек может обратить в хорошую прибыль, если правильно разыграет карты.
Кэллоуэй не сомневался, что Хаммерсмит продал бы театр уже завтра, если бы мог. Городу-спутнику вроде Реддитча, который рос такими же темпами, что и Бирмингем, не нужны театры – ему нужны офисы, гипермаркеты, склады: ему нужен, как говорят члены местного совета, рост с помощью инвестиций в новую промышленность. И ему нужны дорогие участки, где будут строить эту промышленность. Никакому искусству не пережить подобный прагматизм.

Талулы не было ни в кассе, ни в фойе, ни в комнате отдыха.
Раздраженный ее исчезновением и неучтивостью Хаммерсмита, Кэллоуэй вернулся в зал, чтобы забрать куртку и пойти напиться. Репетиция закончилась, и актеры давно ушли. С заднего ряда голые изгороди казались какими-то маленькими. Может, их стоит нарастить на несколько дюймов. Он сделал пометку на тыльной стороне афишки, которую нашел в кармане: «Изгороди – больше?»
Кэллоуэй поднял голову на звук шагов, и на сцене появилась фигура. Отличный вход, прямо по центру, там, где сливались изгороди. Кэллоуэй не узнал вошедшего.
– Мистер Кэллоуэй? Мистер Теренс Кэллоуэй?
– Да?
Посетитель прошел к тому месту, где когда-то была рампа, остановился лицом к залу.
– Прошу прощения, что прервал ваши размышления.
– Ничего страшного.
– Я хотел переговорить.
– Со мной?
– Если вы не против.
Кэллоуэй спустился к первым рядам партера, оглядывая незнакомца.
Тот был с ног до головы одет в оттенки серого. Серый шерстяной костюм, серые туфли, серый галстук. Пафосный – таким было первое нелестное впечатление Кэллоуэя. Но тем не менее посетитель выглядел солидно. Хотя лицо в тени шляпы разобрать было трудно.
– Позвольте представиться.
Голос обходительный, культурный. Идеальный для озвучки рекламы – может, роликов про мыло. После скверных манер Хаммерсмита он и вовсе казался образцом хорошего воспитания.
– Меня зовут Личфилд. Не ожидаю, что мое имя будет что-то значить для человека вашего нежного возраста.
Нежный возраст – так-так. Возможно, в его лице все же осталось что-то от вундеркинда.
– Вы критик? – поинтересовался Кэллоуэй.
Смех, раздавшийся из-под безупречно изогнутых полей шляпы, прозвучал чересчур иронично.
– Во имя Господа, что вы! – воскликнуд Личфилд.
– Тогда прошу прощения, я в недоумении.
– Не стоит извиняться.
– Это вы были сегодня в зале?
Личфилд проигнорировал вопрос.
– Я понимаю, что вы занятой человек, мистер Кэллоуэй, и не хочу тратить ваше время зря. Моя профессия – театр, как и ваша. Я думаю, мы должны считать друг друга союзниками, хотя никогда раньше не встречались.
А, великое братство. Кэллоуэю захотелось сплюнуть – знакомые сантименты. Стоит только вспомнить, сколько так называемых союзников с радостью вонзали ему нож в спину; а также драматургов, которых он, в свою очередь, разносил с улыбкой, актеров, которых походя раздавил шуткой. К черту братство – это банка с пауками, как и в любой популярной профессии.
– Я испытываю, – говорил Личфилд, – непреходящий интерес к «Элизиуму».
Личфилд подчеркнул слово «непреходящий». В его устах оно прозвучало чересчур траурно.
– Да?
– Да, за долгие годы я провел в этом театре много счастливых часов, и, если честно, мне больно приносить тяжелые известия.
– Какие известия?
– Мистер Кэллоуэй, я вынужден сообщить, что «Двенадцатая ночь» станет последней постановкой в стенах «Элизиума».
Заявление не стало таким уж сюрпризом, но все равно ранило, и внутренняя обида наверняка отразилась на лице Кэллоуэя.
– Ах… значит, вы не знали. Так я и предполагал. Они всегда держат артистов в неведении, верно? От аполлонийцев не дождешься этой милости. Месть бухгалтера.
– Хаммерсмит, – сказал Кэллоуэй.
– Хаммерсмит.
– Ублюдок.
– Его братии нельзя доверять – впрочем, не мне вам об этом говорить.
– Вы уверены насчет закрытия?
– Определенно. Если бы он мог, то закрыл бы театр уже завтра.
– Но почему? Я здесь ставил Стоппарда, Теннесси Уильямса – всегда с хорошим залом. Ничего не понимаю.
– Боюсь, с финансовой точки зрения все предельно понятно, и если мыслить цифрами, как Хаммерсмит, то подобную простую арифметику невозможно опровергнуть. «Элизиум» стареет. Мы все стареем. Скрипим. Чувствуем возраст в суставах: инстинкт велит нам лечь и умереть.
Умереть: голос мелодраматично затих – тоскливый шепот.
– Откуда вы знаете?
– Я много лет был попечителем театра и после ухода считал своим долгом – как бы выразиться? – держать руку на пульсе. В наше время трудно вообразить триумф, который видела эта сцена…
Его речь прервалась, он погрузился в воспоминания. Это казалось искренним, а не наигранным.
И снова деловой тон:
– Театр скоро прикажет долго жить, мистер Кэллоуэй. Вы будете присутствовать при отправлении обряда, хотя это произойдет не по вашей вине. Я посчитал нужным вас… предупредить.
– Спасибо. Я это ценю. Скажите, вы сами были актером?
– Отчего вы так решили?
– Из-за голоса.
– Излишне высокопарный, знаю. Боюсь, это мое проклятье. Не могу и чашку кофе попросить, не показавшись Лиром в грозу.
Он от всей души рассмеялся над собой. Кэллоуэй начал оттаивать. Возможно, у этого малого и архаичный вид – пожалуй, даже слегка абсурдный – но непосредственность манер захватила воображение Кэллоуэя. Личфилд не стеснялся своей любви к театру, в отличие от многих в профессии – людей, которые ставят подмостки только на второе место, продав душу кино.
– Признаюсь, я баловался актерским ремеслом, – доверительно сообщил Личфилд, – но, боюсь, мне просто не хватает для него выдержки. Вот моя жена…
Жена? Кэллоуэя удивило, что у Личфилда есть хоть какая-то гетеросексуальная жилка.
– Моя жена Констанция несколько раз играла здесь, и должен сказать, с большим успехом. Разумеется, до войны.
– Жаль, что театр закроют.
– Это так. Но, боюсь, чуда в последнем акте не произойдет. Через шесть недель «Элизиум» превратится в груду щебня, и на этом поставят точку. Я просто хотел, чтобы вы знали, что финальная постановка привлекает не только низменный коммерческий интерес. Считайте нас ангелами-хранителями. Мы желаем вам добра, Теренс, мы все желаем вам добра.
Искреннее чувство в простых словах. Кэллоуэя тронула забота этого человека – и слегка покоробила. Его собственные амбиции, для которых этот театр был только промежуточным этапом, предстали в невыгодном свете. Личфилд продолжил:
– Нам бы хотелось видеть, что театр закончил свои дни достойно и умер хорошей смертью.
– Чертовски жаль.
– Для сожалений уже слишком поздно. Напрасно мы променяли Диониса на Аполлона.
– Что?
– Продались бухгалтерам, юристам, таким как мистер Хаммерсмит, чья душа, если она у него вообще есть, должна быть размером с мой ноготь и серой, как вошь. Мы должны были храбростью походить на наших персонажей. Мы должны были служить поэзии и жить под звездами.
Кэллоуэй не узнавал аллюзий, но понял общую суть и уважал эту точку зрения.
Торжественную атмосферу, как пластмассовый нож, разрезал голос Дианы из-за кулис слева.
– Терри? Ты здесь?
Очарование нарушилось: Кэллоуэй и не замечал, каким гипнотическим было присутствие Личфилда, пока между ними не встал чужой голос. Речи Личфилда укачивали, как знакомые руки. Тот подступил к краю сцены и заговорщицки прошептал:
– И последнее, Теренс…
– Да?
– Ваша Виола. Ей не хватает, простите меня за прямоту, определенных качеств, необходимых для роли.
Кэллоуэй смешался.
– Знаю, – продолжил Личфилд. – В подобных материях преданность идет прежде честности.
– Нет, – ответил Кэллоуэй. – Вы правы. Но зато она популярна.
– Когда-то популярна была и травля медведей, Теренс.
Под полями шляпы расплылась лучезарная улыбка, повиснув в тени, как ухмылка чеширского кота.
– Я всего лишь шучу, – сказал Личфилд, шепот которого перерос в смешок, – и медведи бывают очаровательны.
– Вот ты где, Терри.
Из-за занавеса появилась Диана – как обычно, одетая слишком пышно. В воздухе явственно повис неприятный конфликт. Но Личфилд уже уходил в фальшивую перспективу живых изгородей, в сторону задника.
– Вот я где, – сказал Терри.
– С кем ты разговаривал?
Но Личфилд ушел – так же быстро и тихо, как появился.
Диана его даже не видела.
– А, просто с ангелом, – ответил Кэллоуэй.

Первая костюмная репетиция, учитывая обстоятельства, оказалась не так плоха, как ожидал Кэллоуэй: она была неизмеримо хуже. Реквизит лежал не на месте, все забывали реплики, на сцену выходили не вовремя; комическая сцена выглядела непродуманной и вымученной; актеры либо безнадежно переигрывали, либо не играли всерьез. Эта «Двенадцатая ночь» продлилась как будто целый год. На половине третьего акта Кэллоуэй бросил взгляд на часы и осознал, что к этому времени уже закончилась бы полноценная постановка «Макбета» (с антрактом).
Он сидел в партере, спрятав лицо в ладонях и окидывая внутренним взглядом фронт работ, которые ему еще предстояло выполнить, чтобы довести постановку до ума. Не в первый раз на этом спектакле, столкнувшись с проблемами кастинга, он чувствовал себя беспомощным. Реплики можно вызубрить, за реквизитом – проследить, входы репетировать, пока они не отпечатаются в памяти. Но плохой актер – это плохой актер. Можно прихорашивать и оттачивать спектакль до самого судного дня, но Кэллоуэй не сделает из дерьма конфетку в случае Дианы Дюваль.
С истинным акробатическим мастерством она умудрялась обойти все важные моменты, упустить все возможности тронуть аудиторию, растерять все нюансы, которые мог требовать драматург. Ее игра была героической в масштабах своей никчемности, свела всю тонкую работу с характерами, над которой так долго трудился Кэллоуэй, к однотонному писку. Эта Виола была бревном из мыльной оперы – не более человечной, чем живая изгородь на сцене, и такая же зеленая.
Критики ее сожрут.
Хуже того, будет разочарован Личфилд. К немалому удивлению Кэллоуэя, впечатление, произведенные Личфилдом, не ослабевало; он не мог забыть его актерскую подачу, его позы, его риторику. Они тронули его больше, чем Кэллоуэй был готов признать, и от мысли о том, что лебединой песней любимого «Элизиума»
Личфилда станет вот эта «Двенадцатая ночь», с этой Виолой, он испытывал смятение и стыд. Похоже на какую-то неблагодарность.
Его часто предупреждали о бремени режиссера – задолго до того, как он ушел в профессию всерьез. Его дорогой покойный гуру в Актерском центре, Уэллбелавд (обладатель стеклянного глаза), с самого начала говорил Кэллоуэю:
– Режиссер – самое одинокое создание на земле. Он знает, что в спектакле хорошо и что плохо – или должен знать, если чего-то стоит, – и носит это знание с собой, продолжая улыбаться.
В то время это казалось не так уж сложно.
– В этой работе главное – не успех, – говаривал Уэллбелавд. – Главное – не сесть в лужу.
Хороший совет, как оказалось. Он до сих пор ясно видел, как Уэллбелавд преподносит эту мудрость на блюдечке – лысина блестит, живой глаз сияет циничной радостью. Ни один человек на свете, думал тогда Кэллоуэй, не любит театр с такой страстью, как его учитель, и уж точно ни один человек не громил лицемерие театра с таким пылом.

Когда они закончили чертов прогон, разбор полетов и ушли в ночь – хмурые и взаимно обиженные – был уже почти час. Сегодня Кэллоуэю не хотелось быть в их компании – ни пить допоздна у кого-нибудь в квартире, ни притворно расхваливать друг друга. Над ним висело пасмурное облако, и ни вино, ни женщины, ни песни его не развеют. Он через силу заставлял себя смотреть в лицо Диане. Замечания, которые он ей делал перед всей остальной труппой, были едкими. Впрочем, не то чтобы это помогло.
В фойе он встретил Талулу, все еще бодрую, несмотря на то, что старушке уже давно пора было ложиться.
– Сегодня запираете вы? – спросил он – больше для того, чтобы сказать хоть что-нибудь, а не из настоящего интереса.
– Я запираю всегда, – ответила она. Ей было хорошо за семьдесят: слишком пожилая для работы в кассе, но слишком упрямая, чтобы так просто уйти. Впрочем, теперь это все равно только гипотетические проблемы, верно? Кэллоуэю стала интересно, как она отреагирует, когда услышит новость о закрытии. Наверняка это разобьет ее хрупкое сердечко. Кажется, Хаммерсмит говорил, что Талула в этом театре чуть ли не с пятнадцати лет?
– Ну, спокойной ночи, Талула.
Она чуть кивнула ему, как всегда. Потом вдруг взяла Кэллоуэя за руку.
– Да?
– Мистер Личфилд… – начала она.
– Что с мистером Личфилдом?
– Ему не понравилась репетиция.
– Он сегодня приходил?
– Ну конечно, – ответила она, словно надо быть дураком, чтобы сомневаться, – конечно, приходил.
– Я его не видел.
– Ну… это неважно. Он остался недоволен.
Кэллоуэй попытался изобразить равнодушие:
– Что поделать.
– Ваш спектакль ему очень дорог.
– Я это понимаю, – сказал Кэллоуэй, избегая обвиняющего взгляда Талулы. Он и без ее разочарованного голоса в ушах не сможет сегодня уснуть.
Кэллоуэй высвободил руку и направился к двери. Талула не пыталась его остановить. Только сказала:
– Видели бы вы Констанцию.
Констанция? Где он слышал это имя? Ну конечно, жена Личфилда.
– Она была чудесной Виолой.
Он слишком устал для того, чтобы восхищаться покойными актрисами; она же покойная, верно? Личфилд говорил, что она умерла, да?
– Чудесной, – повторила Талула.
– Спокойной ночи, Талула. До завтра.
Старуха не ответила. Если ее обидели его резкие манеры, так тому и быть. Он оставил ее наедине с жалобами и вышел на улицу.

Стоял конец ноября, было уже холодно. В ночном воздухе не чувствовалось свежести, только запах асфальта – так пахло новое дорожное покрытие – и песок, поднимаемый ветром. Кэллоуэй поднял воротник куртки и поторопился к сомнительному убежищу гостиницы «Мерфи».
Талула в фойе отвернулась от холода и тьмы внешнего мира и зашаркала в храм грез. Теперь он пах усталостью, воздухом, тяжелым от трудов и возраста, – как ее собственное тело. Пришло время позволить естественным процессам взять свое, незачем тянуть дольше отведенного срока. Это относится как к зданиям, так и к людям. Но «Элизиум» должен умереть так же, как жил, – славно.
Она с уважением отодвинула красный занавес, который закрывал портреты в коридоре, ведущем из фойе в партер. Бэрримор, Ирвинг – великие имена и великие актеры. Возможно, картины были грязноватыми и выцветшими, зато воспоминания – ясными и освежающими, как ключевая вода. И гордость театра – последний в череде, портрет Констанции Личфилд. Лик сверхъестественной красоты; скулы, по которым плачет анатом.
Конечно, для Личфилда она была слишком молода, и в этом часть трагедии. Свенгали-Личфилд, человек вдвое старше ее, мог дать блистательной красавице все, чего она желала: славу, деньги, общество. Все, кроме самого нужного дара – самой жизни.
Она умерла, когда ей не исполнилось и двадцати, от рака груди. Ушла так внезапно, что в это до сих пор было трудно поверить.
На глаза Талулы навернулись слезы, когда она вспомнила утраченный и отнятый у человечества гений. Сколько бы ролей Констанция оживила своим исполнением, пощади ее рок. Клеопатра, Гедда, Розалинда, Электра…
Но этому не суждено было случиться. Она ушла – угасла, как свеча на ветру, – и для тех, кто остался, жизнь обернулась медленным и безрадостным путешествием по холодной пустыни. Теперь по утрам, когда разгорался очередной рассвет, Талула иногда поворачивалась на другой бок и молилась о том, чтобы умереть во сне.
Она уже почти ничего не видела от слез, по щекам текли ручьи. И – о боже, позади нее кто-то был; наверное, вернулся за чем-нибудь мистер Кэллоуэй, а она здесь распустила нюни, ведет себя как глупая старушонка, за которую он ее и принимал. Такой молодой человек – что он знал о боли за прожитые годы, глубоком страдании невозвратимой потери? Сам он столкнется с этим нескоро. Раньше, чем думает, но все же.
– Талли, – сказал кто-то.
Она знала, кто это. Ричард Уолден Личфилд. Она обернулась, он стоял не дальше чем в двух метрах от нее, такой же импозантный, каким она всегда его помнила. Теперь он должен быть на двадцать лет старше ее, но возраст не пригнул его к земле. Ей стало стыдно своих слез.
– Талли, – сказал он с теплом. – Я знаю, уже поздно, но мне показалось, тебе бы хотелось поздороваться.
– Здравствуйте?
Слезы высохли, и теперь она увидела спутника Личфилда, почтительно стоявшего в одном-двух метрах за его спиной. Фигура выступила из тени Личфилда, и Талула узнала блестящую красоту скул так же легко, как собственное отражение. Время разлетелось вдребезги, смысл покинул мир. Желанные лица вдруг вернулись, чтобы заполнить пустые ночи и подарить новую надежду уставшей жизни. Почему бы не верить свидетельству собственных глаз?
Это Констанция, непревзойденная Констанция держала Личфилда под руку и степенно кивнула, приветствуя Талулу.
Дорогая мертвая Констанция.

Репетицию назначили на девять тридцать следующего утра. Диана Дюваль задержалась на свои традиционные полчаса. Выглядела она так, словно не сомкнула глаз всю ночь.
– Простите за опоздание, – сказала она, и ее открытые гласные поплыли по проходу к сцене.
Кэллоуэй был не в настроении для обожания.
– У нас завтра премьера, – сорвался он, – и все ждут только тебя.
– О, правда? – вскинула она ресницы, пытаясь поразить его в самое сердце. Было еще слишком рано, и ее краса упала на бесплодную землю.
– Ладно, с самого начала, – объявил Кэллоуэй. – И пожалуйста, держите под рукой текст и ручки. У меня здесь список правок, и я хочу, чтобы мы разучили их к обеду. Райан, ты получил суфлерский экземпляр?
Последовал торопливый обмен репликами помрежа с ассистентом, потом Райан, извиняясь, ответил, что нет.
– Ну так принеси его. И не хочу слышать никаких жалоб – для этого уже слишком поздно. Вчерашний прогон был не выступлением, а поминками. Паузы длятся целую вечность, никто не знает своего места. Я буду резать, и это понравится не всем.
Вернее, никому. Несмотря на предупреждение, были жалобы, споры, компромиссы, кислые мины и ропот оскорблений. Кэллоуэй лучше бы висел на трапеции, держась за нее лишь пальцами ног, чем вел четырнадцать нервных людей по пьесе, которую две трети из них не понимали, а оставшиеся ни во что ни ставили. Все нервы наизнанку.
Это еще полбеды – вдобавок он шкурой чувствовал шкурой, что за ним постоянно наблюдают, хотя зал был пуст от галерки до первых рядов. Возможно, у Личфилда где-нибудь секретное отверстие, думал он, потом выкинул эту мысль из головы как первый признак назревающей паранойи.
Наконец – обед.
Кэллоуэй знал, где найдет Диану, и был готов к сцене, которая сейчас произойдет. Обвинения, слезы, утешения, снова слезы, примирения. Стандартный формат.
Он постучал в дверь звезды.
– Кто там?
Она уже плакала – или говорила, не отрываясь от бокала чего-нибудь успокоительного.
– Это я.
– А.
– Можно войти?
– Да.
У нее была бутылка водки – хорошей водки – и стакан. Но слез пока не было.
– Я никчемная, да? – спросила она, едва он успел закрыть дверь. Ее глаза вымаливали опровержение.
– Не глупи, – уклонился от ответа он.
– Никогда не понимала Шекспира, – поджала она губки, будто виноват в этом был сам бард. – Все эти заумные слова.
На горизонте назревала буря, Кэллоуэй прекрасно ее видел.
– Ничего, – соврал он, положив руку ей на плечи, – тебе просто нужно время.
Ее лицо помрачнело.
– Премьера завтра, – сказала она уныло. Спорить было трудно. – Меня разорвут, да?
Ему хотелось сказать «нет», но на него нашел приступ честности.
– Да. Если только…
– И у меня больше не будет работы, да? Это меня Гарри подговорил, чертов безмозглый еврей: полезно для репутации, говорил. Придаст веса, говорил. Что он понимает? Берет свои десять процентов и бросает меня одну. Это же я буду выглядеть как дура, а не он, да?
При мысли о том, что она будет выглядеть как дура, разразился шторм. В этот раз не легкий дождик – полноценный потоп. Он делал что мог, хоть это и было трудно. Она всхлипывала так громко, что заглушала его перлы мудрости. И тогда он ее поцеловал – как поступил бы любой приличный режиссер, – и (чудеса в решете) это как будто помогло. Он применил эту технику с большим рвением, руки опустились на ее грудь, забрались под блузку, к соскам, дразнили их большим и указательным пальцами.
Сработало как по волшебству. Теперь между тучами проглянуло солнце; она шмыгнула и расстегнула его ремень, позволила жару иссушить остатки дождя. Его пальцы нашли кружевной край ее трусиков, и она вздохнула, когда он исследовал ее – нежно, но не слишком нежно, настойчиво, но не слишком настойчиво. Где-то в процессе она опрокинула бутылку водки, но никто из них не удосужился прерваться и поставить ее назад, так что та лилась с края стола на пол контрапунктом к ее указаниям, его вздохам.
А потом распахнулась эта чертова дверь, между ними ворвался сквозняк и остудил предмет спора.
Кэллоуэй чуть не повернулся, но вовремя вспомнил, что у него расстегнуты штаны, и взамен уставился в зеркало за Дианой, чтобы увидеть, кто ворвался в гримерку. Это был Личфилд. Он смотрел прямо на Кэллоуэя с бесстрастным лицом.
– Простите, надо было постучаться.
Голос у него был гладким, как взбитые сливки, в нем не чувствовалось и тени смущения. Кэллоуэй отодвинулся, застегнул ремень и обернулся к Личфилду, мысленно проклиная свои горящие щеки.
– Да… это было бы вежливо, – сказал он.
– И снова – мои извинения. Я хотел побеседовать с… – его глаза – так глубоко посаженные, что они казались бездонными, – смотрели на Диану, – с вашей звездой.
Кэллоуэй сразу почувствовал, как при этих словах раздулось эго Дианы. Подход его озадачил: Личфилд сменил взгляды на прямо противоположные? Он пришел как раскаявшийся почитатель, чтобы преклонить колена перед величием?
– Я был бы рад побеседовать с дамой наедине, если это возможно, – продолжил мягкий голос.
– Ну, мы пока…
– Конечно, – перебила Диана, – один момент, если позволите?
Она немедленно овладела ситуацией, позабыв про слезы.
– Я подожду снаружи, – сказал Личфилд, выходя.
Не успел он закрыть дверь, как Диана уже сидела перед зеркалом, салфетка в пальцах огибала глаз, чтобы остановить ручеек туши.
– Что ж, – ворковала она, – приятно иметь доброжелателей. Ты его знаешь?
– Его зовут Личфилд, – объяснил Кэллоуэй. – Он был попечителем театра.
– Может, хочет мне что-нибудь предложить.
– Сильно сомневаюсь.
– Ой, не надо портить мне настроение, Теренс, – ощетинилась она. – Ты просто не переносишь, когда внимание обращают на кого-то другого, да?
– Прости.
Она всмотрелась в зеркало.
– Как я выгляжу?
– Отлично.
– Прости насчет этого.
– Этого?
– Ну знаешь.
– А… да.
– Увидимся в пабе, а?
Оказывается, его отпускали – в услугах Кэллоуэя как любовника, так и доверенного лица больше не нуждались.
В прохладном коридоре у гримерки терпеливо ждал Личфилд. Хотя здесь свет был лучше, чем на сцене, и сам он стоял ближе, чем прошлой ночью, из-за широких полей шляпы Кэллоуэй так и не смог толком разглядеть его лицо. Было в нем что-то – какая там мысль все вертелась у него в голове? – что-то искусственное. Плоть на лице Личфильда не двигалась, словно под ней вообще не было взаимосвязанной системы мышц и связок, лицо казалось застывшим, слишком розовым – почти как зарубцевавшийся шрам.
– Она еще не готова, – сказал Кэллоуэй.
– Какая очаровательная женщина, – промурлыкал Личфилд.
– Да.
– Я вас не виню…
– Эм-м.
– Но она никакая не актриса.
– Вы же не будете вмешиваться, Личфилд? Я вам не позволю.
– И в мыслях не было.
Кэллоуэй даже немного разочаровался в Личфилде, когда увидел, с каким вуайеристским удовольствием тот наблюдает за неловкостью собеседника.
– Я не позволю вам ее расстраивать…
– Мои интересы – ваши интересы, Теренс. Все, чего я хочу, – это успеха спектакля, поверьте мне. Разве могу я в подобных обстоятельствах тревожить вашу ведущую актрису? Я буду кроток аки агнец, Теренс.
– Кем бы вы ни были, – последовал сварливый ответ, – вы не агнец.
На лице Личфилда снова появилась улыбка – кожа вокруг рта лишь едва растянулась для нее.
Кэллоуэй, чувствуя необъяснимую тревогу, удалился в паб, но никак не мог забыть зубы Личфилда, хищным серпом блеснувшие во время этой улыбки.

Диана Дюваль в зеркальной клетке гримерки готовилась сыграть сцену.
– Можете войти, мистер Личфилд, – провозгласила она.
Он был в дверях раньше, чем последний слог его имени сорвался с ее уст.
– Мисс Дюваль, – он отвесил легкий почтительный поклон. Она улыбнулась – какая галантность. – Вы простите меня за мое вторжение?
Диана бросила на него кокетливый взгляд, мужчины всегда от этого таяли.
– Мистер Кэллоуэй… – начал она.
– Очень настойчивый молодой человек, полагаю.
– Да.
– И, похоже, не считает ниже своего достоинства настаивать на авансах своей ведущей актрисе?
Она слегка нахмурилась – там, где встречались выщипанные арки бровей, пролегла танцующая морщинка.
– Боюсь, что так.
– Весьма непрофессионально с его стороны, – заметил Личфилд. – Но прошу меня простить – его пыл объясним.
Она вышла от Личфилда на просцениум, на свет своего зеркала, и обернулась, зная, что так ее волосы выглядят более эффектно.
– Итак, мистер Личфилд, чем могу вам помочь?
– Эта довольно деликатная материя, – сказал Личфилд. – Горькая истина заключается в том, что – как бы мне выразиться? – ваши таланты не идеальны для постановки. Вашему стилю недостает утонченности.
Двухсекундная выверенная пауза. Она шмыгнула, задумалась о его реплике, потом вышла с просцениума к двери. Ей не нравилось, как началась эта сцена. Она ожидала почитателя, а получила критика.
– Убирайтесь! – сказала она голосом твердым, как кремень.
– Мисс Дюваль…
– Вы слышали.
– Вам же самой некомфортно в роли Виолы, верно? – продолжал Личфилд как ни в чем не бывало.
– Не ваше собачье дело, – отрезала она.
– Но это как раз мое дело. Я видел репетиции. Вы пусты, неубедительны. Комедия – плоская, сцена воссоединения, которая должна разбить нам сердце, – тяжеловесна.
– Мне не нужно ваше мнение, благодарю покорно.
– У вас нет стиля…
– Отвалите.
– Нет подачи и нет стиля. Уверен, на телевидении вы само сияние, но театр требует особой правды, души, которой, если честно, вам не хватает.
Сцена накалилась. Диане хотелось его ударить, но она не могла найти подходящий повод. Не могла же она принимать этого поблекшего позера всерьез. Он был скорее из оперетты, чем из мелодрамы, – в этих своих опрятных серых перчатках и опрятном сером галстуке. Тупой желчный педик, что он понимает в актерской игре?
– Убирайтесь, пока я не позвала помощника режиссера, – сказала она, но он встал между ней и дверью.
Сцена изнасилования? Так вот что они играют? Он запал на нее? Упаси Господи.
– Моя жена, – говорил он, – уже играла Виолу…
– Рада за нее.
– …и ей кажется, она бы могла вдохнуть в роль больше жизни, чем вы.
– Премьера завтра, – Диана поняла, что оправдывается. Какого черта она пытается его урезонить? Этот незнакомец врывается к ней в гримерку и разбрасывается такими ужасными заявлениями. Может, потому, что она немного испугалась. От его дыхания – теперь такого близкого – пахло дорогим шоколадом.
– Она знает роль наизусть.
– Это моя роль. И я ее играю. Я сыграю, даже если буду худшей Виолой в истории театра, понятно?
Диана пыталась сохранить самообладание, но это было трудно. Отчего-то она нервничала. Она страшилась не насилия – но чего-то страшилась.
– Боюсь, я уже обещал эту роль жене.
– Что? – она вытаращила глаза из-за такой наглости.
– И Констанция сыграет эту роль.
Она рассмеялась, услышав имя. Может быть, это все-таки хорошая комедия. Что-нибудь из Шеридана или Уайльда – лукавое, остроумное. Но он говорил так уверенно. Констанция сыграет эту роль – как будто все уже решено.
– Я не собираюсь об этом спорить, приятель, так что если твоя жена хочет сыграть Виолу, то ей, сука, придется играть на улице. Все ясно?
– Она выступит на премьере завтра.
– Ты глухой, тупой или все сразу?
Контроль, говорил ей внутренний голос, ты переигрываешь, ты провалишь сцену. Что бы это ни была за сцена.
Он шагнул к ней, и лампочки зеркала полностью осветили его лицо, до этого скрывавшееся под полями шляпы. Когда Личфилд только вошел, Диана не стала его слишком пристально разглядывать; теперь же увидела глубоко врезавшиеся морщины, вмятины у глаз и рта. Это была не кожа, она не сомневалась. На нем латексные протезы, причем плохо приклеенные. Диану так и подмывало сорвать их и открыть его истинное лицо.
Ну конечно. Вот оно что. Сцена, которую она играет: разоблачение.
– Посмотрим, как ты выглядишь на самом деле, – сказала она, и ее рука метнулась к его щеке раньше, чем Личфилд смог ее остановить, и его улыбка расплылась еще шире. Этого он и хочет, подумала она, но уже было поздно для сожаления или извинений. Пальцы нашли край маски у глазницы и вцепились крепче. Она с силой потянула его на себя.
Тонкий покров латекса отошел, и миру наконец предстал истинный облик Личфилда. Диана хотела отпрянуть, но его рука уже взяла ее за волосы. Ей оставалось только смотреть на это лицо без кожи. Тут и там свернулась пара высохших мышечных волокон, с кожистого мешка на горле свисало что-то вроде бородки, но вся живая ткань давно сгнила. Большая часть лица была просто костью – испятнанной и старой.
– Меня не бальзамировали, – сказал череп. – В отличие от Констанции.
Его слова остались вне понимания Дианы. Она не издала ни звука в знак протеста, что сцена вполне оправдала бы. Она смогла выдавить из себя лишь писк, когда его хватка усилилась, и он запрокинул ей голову назад.
– Рано или поздно мы обязаны сделать выбор, – сказал Личфилд, и дыхание его пахнуло не столько шоколадом, сколько густым тленом, – между служением себе и служением искусству.
Она все еще не понимала.
– Мертвым приходится выбирать аккуратнее, чем живым. Мы не можем попусту сотрясать воздух, простите за выражение, нам нужны лишь чистые наслаждения. Мне кажется, вам не нужно искусство. Ведь так?
Она покачала головой, от всей души надеясь, что он ожидает именно этого ответа.
– Вам нужна жизнь тела, а не жизнь воображения. И вы получите ее.
– Спасибо…
– Если вам так нужно, вы ее получите.
Вдруг его рука, так больно тянувшая Диану за волосы, взяла ее за затылок, Личфилд приблизил ее губы к своим. Она бы закричала, когда в нее впились гниющие уста, но его игра была такой напористой, что захватила дух.

Райан нашел Диану на полу гримерки где-то в два часа дня. Было трудно понять, что произошло. Ни на голове, ни на теле не было заметно никаких следов травмы, но Диана не умерла. Казалось, она находится в коме. Возможно, поскользнулась и ударилась головой. Так или иначе, она выбыла.
До генеральной репетиции оставались считанные часы, а Виола была в карете скорой помощи на пути в отделение интенсивной терапии.

– Чем скорее это место снесут, тем лучше, – сказал Хаммерсмит. Он пил в рабочее время – раньше Кэллоуэй этого за ним не замечал. Бутылка виски стояла на столе рядом с полупустым стаканом.
Гроссбухи были покрыты кольцами от донышка, а рука Хаммерсмита заметно тряслась.
– Какие новости из больницы?
– Она великолепная женщина, – сказал Хаммерсмит, уставившись в стакан. Кэллоуэй мог бы поклясться, что он вот-вот расплачется.
– Хаммерсмит? Как она?
– В коме. Но в стабильном состоянии.
– Уже что-то.
Хаммерсмит уставился на Кэллоуэя, его извергающиеся брови сплелись в гневе:
– Крысеныш, ты ее трахал, да? Да кем ты себя мнишь? Я тебе скажу как есть: Диана Дюваль стоит десятка таких как ты. Десятка!
– Поэтому ты одобрил эту последнюю постановку, Хаммерсмит? Потому что хотел наложить на Диану свои сальные ручонки?
– Тебе не понять. У тебя мозг в штанах, – Хаммерсмита как будто искренне обидело, как Кэллоуэй истолковал его восхищение мисс Дюваль.
– Ну ладно, будь по-твоему. Виолы у нас в любом случае больше нет.
– Поэтому я отменяю спектакль, – сказал Хаммерсмит, растягивая и смакуя момент.
Это было неизбежно. Без Дианы Дюваль не будет «Двенадцатой ночи»; может, оно и к лучшему.
Стук в дверь.
– Кого там еще принесло? – пробормотал Хаммерсмит. – Войдите.
Это был Личфилд. Кэллоуэй чуть ли не обрадовался этому странному лицу в шрамах. Хотя у него было к нему много вопросов: в каком состоянии он оставил Диану, о чем они говорили наедине? Впрочем, эту беседу Кэллоуэй не хотел проводить на глазах у Хаммерсмита. А кроме того, все эти не до конца сформулированные обвинения перечеркнул сам приход Личфилда. Если тот покушался на Диану, по какой бы то ни было причине, то какова вероятность, что он бы вернулся так скоро и с такой широкой улыбкой?
– Вы кто? – рявкнул Хаммерсмит.
– Ричард Уолден Личфилд.
– Понятнее не стало.
– Я был попечителем «Элизиума».
– А.
– Я считал своим долгом…
– Чего надо? – перебил Хаммерсмит, раздраженный хладнокровием Личфилда.
– Я слышал, что постановка под угрозой, – ответил тот невозмутимо.
– Нет никакой угрозы, – сказал Хаммерсмит, позволив себе вздернуть вверх уголок рта, – нет совершенно никакой угрозы, потому что нет спектакля. Его отменили.
– Да? – Личфилд взглянул на Кэллоуэя, спросив: – С вашего согласия?
– Он ничего не решает, у меня одного есть право на отмену, если так велят обстоятельства; это прописано в его контракте. Театр закрыт с сегодняшнего дня, повторного открытия не будет.
– Будет, – сказал Личфилд.
– Что? – Хаммерсмит встал за столом, и Кэллоуэй вдруг понял, что никогда раньше не видел его в полный рост. Он оказался настоящим коротышкой.
– Мы сыграем «Двенадцатую ночь», как анонсировано, – промурлыкал Личфилд. – Моя жена великодушно согласилась исполнить роль Виолы вместо мисс Дюваль.
Хаммерсмит рассмеялся – хриплый смех мясника. Впрочем, тут же осекся, когда в кабинет проник аромат лаванды, и вошла Констанция Личфилд, в шелке и мехах. Она выглядела так же совершенно, как в день, когда умерла: от ее вида даже у Хаммерсмита захватило дух и пропал дар речи.
– Наша новая Виола, – объявил Личфилд.
Спустя миг Хаммерсмит нашелся со словами:
– Ее нельзя взять за полдня до премьеры.
– Почему бы и нет? – спросил Кэллоуэй, не сводя глаз с женщины. Личфилду повезло, Констанция отличалась выдающейся красотой. Кэллоуэй боялся даже дышать в ее присутствии, опасаясь, что она улетучится.
Тут она заговорила. Реплики были из первой сцены пятого акта:

– Хотя нам нет других помех для счастья, 
Чем этот мой чужой мужской наряд, 
Не обнимай меня, не убедясь 
Сличеньем обстоятельств, мест и сроков, 
Что я Виола. 

Голос был легким и музыкальным, но словно резонировал в ее теле, наполняя каждую фразу потаенной страстью.
И это лицо. Оно было таким живым, ее черты откликались на слова с изысканной экономностью.
Она очаровывала.
– Простите, – сказал Хаммерсмит, – но на этот счет есть правила. Она состоит в «Эквити»?
– Нет, – ответил Личфилд.
– Ну вот видите, это невозможно. Профсоюз строго запрещает подобные вещи. Нас распнут.
– Вам-то что, Хаммерсмит? – спросил Кэллоуэй. – Вам не насрать? После того как это место снесут, вы в жизни не ступите ногой в театр.
– Моя жена наблюдала за репетициями. Она помнит текст назубок, – добавил Личфилд.
– Это будет волшебно, – сказал Кэллоуэй, который после первого же взгляда на Констанцию загорелся энтузиазмом.
– Вы рискуете проблемами с профсоюзом, Кэллоуэй, – напомнил Хаммерсмит.
– Я готов пойти на риск.
– Как вы и сказали, мне-то все равно. Но если им напоет об этом какая-нибудь маленькая птичка, вы останетесь с пометом на голове.
– Хаммерсмит, дайте ей шанс. Дайте всем нам шанс. Если «Эквити» занесет меня в черные списки, это мое дело.
Хаммерсмит снова сел.
– Никто не придет, вы же понимаете? Диана Дюваль была звездой, ради нее люди просидели бы вашу напыщенную постановку, Кэллоуэй. Но новое лицо?.. Ну, вам же хуже. Вперед, я умываю руки. Помните, Кэллоуэй, под вашу ответственность. Надеюсь, вас за это распнут.
– Спасибо, – сказал Личфилд. – От всей души.
Хаммерсмит начал перекладывать вещи на столе, особое внимание уделив бутылке и стакану. Собеседование было окончено: эти бабочки его более не интересовали.
– Уходите, – сказал он. – Просто уходите.

– У меня есть несколько просьб, – сказал Личфилд Кэллоуэю, когда они вышли из кабинета. – Об изменениях в постановке, которые усилят исполнение моей жены.
– Что именно?
– Для удобства Констанции я бы попросил значительно снизить яркость освещения. Она просто не привыкла выступать под такими жаркими и яркими прожекторами.
– Очень хорошо.
– Также я попрошу установить рампу.
– Рампу?
– Странная просьба, я понимаю, но ей куда лучше с рампой.
– Свет рампы может слепить актеров, – сказал Кэллоуэй. – Становится сложно видеть публику.
– И, тем не менее… Я вынужден настаивать на установке.
– Идет.
– Третье – я попрошу, чтобы все сцены с поцелуями, объятиями и прочими прикосновениями к Констанции переделали, чтобы исключить любую возможность физического контакта.
– Все?
– Все.
– Господи, почему?
– Моей жене не нужны эти приемы, чтобы драматизировать порывы сердца, Теренс.
Какая странная интонация на слове «сердце». Порывы сердца.
Кэллоуэй на кратчайший миг поймал взгляд Констанции. Его словно благословили.
– Представим нашу новую Виолу труппе? – предложил Личфилд.
– Почему бы и нет?
И троица зашла в зал.

Переработать мизансцены и исключить все физические контакты оказалось просто. Сперва состав настороженно отнесся к новой коллеге, но благодаря ее естественному поведению и природной грации скоро все были у ее ног. Кроме того, присутствие Констанции означало, что шоу будет продолжаться.

В шесть Кэллоуэй объявил перерыв и, предупредив, что явка на грим к восьми, разрешил часок погулять и отдохнуть. Труппа разошлась, воспрянув духом, постановка снова вызывала у них энтузиазм. Еще утром она казалась пропащим делом, но теперь все пошло на лад. Конечно, была еще тысяча поводов для колкостей: технические неполадки, неудобные костюмы, режиссерские промашки. Все это само собой разумеется. В действительности актеры были счастливы как никогда. Даже Эд Каннингем снизошел до того, чтобы отвесить пару комплиментов.

Личфилд нашел Талулу, когда та убиралась в артистической.
– Сегодня…
– Да, сэр.
– Тебе не нужно бояться.
– Я не боюсь, – ответила Талула. Что за мысли? Как будто…
– Мне жаль, но может быть больно. Как тебе, так и, разумеется, всем нам.
– Я понимаю.
– Ну разумеется. Ты любишь театр не меньше моего: ты знаешь парадокс этой профессии. Играть жизнь… ах, Талула, играть жизнь… что это за любопытное занятие. Знаешь ли, иногда я задаюсь вопросом, сколько еще смогу поддерживать иллюзию.
– Вы прекрасно играете, – сказала она.
– Ты так думаешь? Ты правда так думаешь? – его приободрил благожелательный отзыв. Как это мучительно – притворяться все время, изображать плоть, дыхание, жизнь. Благодарный, он протянул Талуле руку.
– Ты бы хотела умереть, Талула?
– Это больно?
– Чуть-чуть.
– Я была бы счастлива.
– И это правильно.
Его губы накрыли ее, не прошло и минуты, как она умерла, с радостью уступив его пытливому языку. Личфилд уложил ее на протертый диван и запер артистическую ключом Талулы. Она быстро остынет в прохладе комнаты, а потом снова примется за дело, когда прибудет публика.

В шесть пятнадцать Диана Дюваль вышла из такси перед «Элизиумом». Стоял очень темный, ветреный ноябрьский вечер, но она чувствовала себя замечательно; сегодня ее ничто не могло удручить. Ни тьма, ни холод.
Невидимая, она прошла мимо афиш, где были ее лицо и имя, через пустой зал в гримерку. Там она застала предмет своей любви, он курил сигарету за сигаретой.
– Терри.
Несколько секунд она позировала в дверях, чтобы он осознал факт ее появления. При виде ее он весь побелел, и она поджала губы. Это было непросто. Мышцы лица не слушались, но она все же добилась нужного эффекта, к своему удовлетворению.
Кэллоуэй лишился дара речи. Диана казалась больной, тут не могло быть двух мнений, и если она ушла из больницы, чтобы принять участие в генеральной репетиции, то ее придется переубеждать. На ней не было макияжа, а светло-пепельные волосы не мешало бы помыть.
– Зачем ты пришла? – спросил он, когда она закрыла за собой дверь.
– Незаконченное дело.
– Слушай… я должен тебе кое-что сказать…
Боже, сейчас будет скандал.
– Мы нашли замену, для спектакля, – она уставилась на него пустым взглядом. Он торопился, так и сыпал словами: – Мы думали, ты вышла из строя – в смысле, не навсегда, но, знаешь, как минимум на время премьеры…
– Не волнуйся.
У него слегка отпала челюсть.
– Не волноваться?
– Что мне эта роль?
– Ты сказала, что пришла закончить…
Он осекся. Диана расстегивала платье. Она же несерьезно, подумал он, не может быть, чтобы серьезно. Секс? Сейчас?
– Я о многом думала последнее время, – сказала она, стряхнула смятое платье с бедер, позволила ему упасть и вышла из него. На ней был белый лифчик, который она безуспешно пыталась расстегнуть. – Я решила, что мне не интересен театр. Помоги, будь добр?
Она обернулась и подставила ему спину. Он машинально расстегнул лифчик, не понимая до конца, хочет он этого или нет. Его как будто поставили перед свершившимся фактом. Диана вернулась закончить то, за чем их прервали, все так просто. И, несмотря на причудливые звуки, которые раздавались у нее из горла, и остекленевшие глаза, она все еще была привлекательной женщиной. Диана обернулась, и Кэллоуэй уставился на ее полные груди – бледнее, чем он помнил, но такие же прекрасные. Штаны становились тесными и неудобными, а ее поведение только ухудшало ситуацию – как она терлась бедрами, словно последняя стриптизерша в Сохо, как проводила ладонями между ног.
– Не волнуйся обо мне, – сказала она. – Я сделала выбор. Все, чего я хочу на самом деле…
Она положила свои руки, только что побывавшие между ног, ему на лицо. Они были холодными как лед.
– Все, чего я хочу на самом деле, – это ты. Я не могу получить и секс, и сцену… У всех в жизни наступает момент, когда приходится принимать решение.
Она облизала губы. На губах, там, где прошел язык, не осталось влажного следа.
– После несчастного случая я задумалась, проанализировала, что мне на самом деле важно. И, если честно… – она расстегивала его ремень, – …мне глубоко плевать…
Теперь молнию.
– …и на эту, и на любую другую пьесу.
С него упали штаны.
– …Я покажу тебе, что для меня важно.
Она залезла ему в трусы и схватила его. Рука была холодной – и от этого прикосновение показалось еще сексуальнее. Диана рассмеялась, закрыв глаза, стянула его трусы до середины бедер и встала на колени у ног Кэллоуэя.
Она была профессиональна, как всегда, ее горло раскрылось, как труба. Во рту было суше, чем обычно, язык казался шершавым, но ощущения сводили его с ума. Так хорошо, что он едва ли замечал легкость, с которой она его поглощала, брала куда глубже, чем получалось раньше, пользуясь всеми известными ей приемами, чтобы цеплять за живое. Медленно и глубоко, потом набирала скорость, пока он чуть не кончал, и снова замедлялась, пока потребность не проходила. Он был целиком в ее власти.
Кэллоуэй открыл глаза, чтобы посмотреть, как она работает. Диана насаживалась на него, и на ее лице застыл восторг.
– Боже, – выдохнул он, – как хорошо. О да, да.
Она даже бровью не повела в ответ – просто беззвучно продолжала. Не было слышно ее обычных звуков – стонов удовлетворения, тяжелого дыхания через нос. Диана в абсолютной тишине заглатывала его плоть.
Кэллоуэй на миг задержал дыхание, а где-то в животе у него начало зарождаться предчувствие. Голова Дианы размеренно поднималась и опускалась, ее глаза были закрыты, губы сомкнуты на члене, она ни на что не обращала внимания. Прошло полминуты, минута, полторы. И вот теперь живот Кэллоуэя переполнил ужас.
Она не дышала. Минет был бесподобен потому, что она не останавливалась ни на миг, чтобы вдохнуть или выдохнуть.
Кэллоуэй почувствовал, как тело цепенеет, как эрекция чахнет у нее во рту. Она не сбивалась с ритма; неустанная работа продолжалась, пока его разум формулировал невообразимую мысль:
Она мертва.
Я у нее во рту, в холодном рту, и она мертва. Вот почему она вернулась, встала с анатомического стола и вернулась. Она горела желанием закончить то, что начала, больше не заботясь о спектакле или о сопернице. Ценила она вот эту игру – и только ее одну. И решила вечно исполнять свою роль.
Кэллоуэй ничего не мог поделать с этой мыслью, только таращился, как дурак, пока ему отсасывал труп.
Потом она как будто почувствовала его ужас. Открыла глаза и посмотрела на него. Как вообще он мог спутать этот мертвый взгляд с живым? Она спокойно вынула его съежившееся достоинство изо рта.
– Что случилось? – спросила Диана, ее певучий голос все еще изображал жизнь.
– Ты… ты не… дышишь.
Она изменилась в лице. Отпустила его.
– О, дорогой, – сказала она, перестав притворяться. – Я так плохо играю, да?
Ее голос был голосом призрака: тонким, тоскливым. Кожа, которую он посчитал столь прелестно бледной, при ближайшем рассмотрении казалась восковой.
– Ты умерла? – спросил он.
– Боюсь, что да. Два часа назад, во сне. Но я должна была прийти, Терри, так много незаконченных дел. Я сделала выбор. Ты должен быть польщен. Ты же польщен?
Она встала и залезла в сумочку, которую оставила у зеркала. Кэллоуэй посмотрел на дверь, пытаясь пошевелить ногами, но они словно приросли к полу. Кроме того, у него на лодыжках были трусы. Два шага – и он шлепнется ничком.
Диана обернулась к нему с чем-то острым и серебряным в руках. Как ни старался, он никак не мог сосредоточиться на предмете в ее руке. Но что бы это ни было, оно предназначалось для него.

Со времени постройки нового крематория в 1934 году кладбище терпело унижение за унижением. Склепы разоряли в поисках свинцовой обшивки гробов, надгробия опрокидывали и разбивали; его оскверняли псы и любители граффити. Теперь ухаживать за могилами приходили немногие. Поколение уходило, и те, у кого здесь еще были похоронены любимые, стали слишком немощны, чтобы ходить по заросшим тропинкам, или слишком ранимы, чтобы вынести зрелище такого вандализма.
Так было не всегда. За мраморными фасадами викторианских мавзолеев покоились почтенные и влиятельные семьи. Отцы-основатели, местные промышленники и сановники – все и вся, кем гордился городок. Здесь была захоронена актриса Констанция Личфилд («Доколе день дышит прохладою, и убегают тени»), хотя ее могила оставалась уникальной: за ней еще ухаживал какой-то тайный почитатель.
Этой ночью сторожа не пришли, а для влюбленных было слишком зябко. Никто не видел, как Шарлотта Хэнкок открыла дверь своей гробницы, как били крыльями голуби, аплодируя энергии, с которой она вышла, шаркая, навстречу луне. С ней был ее муж Джерард – не столь свежий, как она, ведь он умер на тринадцать лет раньше. От Хэнкоков не отставал Джозеф Жардин с семьей, равно как и Мэрриот Флетчер, и Анна Снелл, и братья Пикок; список продолжался и продолжался. В углу Альфред Кроушоу (капитан 17-го уланского полка) помогал прелестной жене Эмме подняться с гнилой постели. Всюду к трещинам в крышках гробниц прижимались лица: разве это не Кезия Рейнольдс с ребенком на руках, который прожил всего день? А вот Мартин ван де Линд («Память праведника пребудет благословенна»), чью жену так и не нашли; Роза и Селина Голдфинчи – обе выдающиеся женщины; и Томас Джерри, и…
Все имена не перечислить. Все стадии разложения не описать. Достаточно будет сказать, что они восстали: в проеденных мухами похоронных костюмах, с лицами, лишенными красоты до самого ее основания. И все же они шли, распахнув заднюю калитку кладбища и ступая по пустоши в направлении «Элизиума». В отдалении – шум машин. Над головой – рев приземляющегося самолета. Один из братьев Пикок, засмотревшись на проносившегося над ним мигающего гиганта, оступился и упал ничком, раздробив челюсть. Его ласково подняли и поддерживали весь путь до театра. Ничего страшного, да и что за воскрешение без пары смешных оплошностей?

И шоу продолжалось.

– Любовь питают музыкой; играйте 
Щедрей, сверх меры, чтобы, в пресыщенье, 
Желание, устав, изнемогло… 

Кэллоуэя не могли найти за кулисами, но Райану от Хаммерсмита (через вездесущего мистера Личфилда) поступили инструкции начинать спектакль даже без режиссера.
– Он будет наверху, – сказал Личфилд. – На галерке. Более того, мне кажется, я вижу его отсюда.
– Он улыбается? – спросил Эдди.
– От уха до уха.
– Значит, надрался.
Актеры рассмеялись. Этим вечером было много смеха. Спектакль шел как по маслу, и, хотя они не видели публику из-за сияния недавно установленной рампы, они чувствовали, как из зала их окатывает волнами любви и радости. Актеры уходили со сцены, чувствуя душевный подъем.
– Они все на галерке, – сказал Эдди, – но, мистер Личфилд, порадовали ваши друзья старого лицедея, ох, порадовали. Они, конечно, помалкивают, но у них на лицах такие широкие улыбки.
Акт I, сцена II – и первый выход Констанции Личфилд в роли Виолы встречен внезапными аплодисментами. Да какими! Они походили на гулкий грохот малых барабанов, на хрусткие удары тысяч палочек по тысяче натянутых кож. Роскошные, оголтелые овации.
И, боже мой, она их заслуживала. Констанция играла как в последний раз, вкладывая в роль все сердце, не нуждаясь в физическом контакте, чтобы донести глубину своих чувств, но читая текст с таким умом и страстью, что лишь трепет ее руки стоил больше сотни широких жестов. После этой первой сцены каждое ее появление публика встречала такими же аплодисментами, затем погружаясь в почти благоговейное молчание.
За кулисами царило восторженное настроение. Вся труппа чувствовала успех – успех, чудесным образом вырванный из пасти катастрофы.
Вот снова! Аплодисменты! Аплодисменты!

В кабинете Хаммерсмит сквозь пьяную пелену едва заметил хрусткий гул восхищения.
Он уже наполнял восьмой стакан, когда открылась дверь. Хаммерсмит поднял взгляд и узнал в госте этого выскочку Кэллоуэя. Пришел злорадствовать, не иначе, подумал Хаммерсмит, пришел рассказать, как я ошибался.
– Чего надо?
Мерзавец не ответил. Уголком глаза Хаммерсмит заметил на лице Кэллоуэя широкую и яркую улыбку. Самодовольный недоумок, явился, когда человек в трауре.
– Полагаю, вы слышали?
Гость хмыкнул.
– Она умерла, – сказал Хаммерсмит и расплакался. – Она умерла несколько часов назад, не приходя в сознание. Я не говорил актерам. К чему?
Кэллоуэй не отреагировал на эту новость. Неужели ублюдку все равно? Неужели он не видит, что это конец света? Та женщина умерла. Умерла в кишках «Элизиума». Будут официальные расспросы, начнут проверять страховку, проведут вскрытие, дознание; раскроется слишком многое.
Он сделал большой глоток, даже не думая смотреть на Кэллоуэя.
– От этого твоя карьера не оправится, сынок. Под ударом не только я, о нет, не дождешься.
Но Кэллоуэй по-прежнему хранил молчание.
– Тебе все равно? – потребовал ответа Хаммерсмит.
Секунда молчания, потом Кэллоуэй ответил:
– Мне насрать.
– Вчерашний помреж, вот ты кто. И все вы, режиссеры, такие! Одна хорошая рецензия – и вы уже божий дар человечеству. Ну, дай-ка я тебе кое-что проясню…
Он посмотрел на Кэллоуэя – Хаммерсмиту было трудно сфокусироваться из-за алкоголя. Но он все же смог.
Кэллоуэй, грязный извращенец, пришел голый ниже пояса. В носках и туфлях, но без штанов и трусов. Его нагота казалась бы комичным, если бы не выражение его лица. Он сошел с ума: неуправляемо вращал глазами, изо рта и носа у него текли сопли и слюни, язык свесился, как у пыхтящей собаки.
Хаммерсмит поставил стакан на промокашку и увидел самое худшее. На рубашке Кэллоуэя была кровь, следы которой уходили выше шеи, к левому уху, откуда торчала пилка для ногтей Дианы Дюваль. Ее всадили глубоко в мозг Кэллоуэя. Он явно был мертв.
И все-таки стоял, говорил, ходил.
В театре раздалась новая волна аплодисментов, приглушенных расстоянием. Почему-то это было сложно назвать настоящим звуком, он доносился из другого мира – края, где правили эмоции. Мира, из которого Хаммерсмит чувствовал себя исключенным. Актер из него всегда был так себе – видит бог, он пробовал, – а две его пьесы, он понимал и сам, никуда не годятся. Его сильной стороной была бухгалтерия, и он уже привык держаться как можно ближе к сцене и при этом ненавидел нехватку искусства в себе в той же мере, в какой завидовал талантам других.
Овации угасли, и, словно по слову невидимого суфлера, Кэллоуэй бросился на Хаммерсмита. Его лицо казалось маской, но не трагической или комической, в ней слились и кровь, и смех. Загнанного Хаммерсмита приперли к стенке. Кэллоуэй заскочил на стол (как нелепо он выглядел – с развевающимся подолом рубашки и подпрыгивающими яйцами) – и схватил бухгалтера за галстук.
– Филистер, – сказал Кэллоуэй, которому уже было не познать душу Хаммерсмита, и – хрусть! – сломал ему шею под снова разразившиеся аплодисменты.

– Не обнимай меня, не убедясь 
Сличеньем обстоятельств, мест и сроков, 
Что я Виола. 

Из уст Констанции слова звучали откровением. Как будто «Двенадцатая ночь» – новая пьеса, а роль Виолы написана для Констанции Личфилд и только для нее одной. Актеры, делившие с ней сцену, чувствовали, как пред лицом такого дарования съеживается их эго.
Последний акт продолжался до самого момента светлой печали в финале, и публика сидела завороженная, как и прежде, если судить по их неослабевающему вниманию.
Заговорил Герцог:

– Дай мне руку; 
И покажись в своем девичьем платье. 

На репетиции это приглашение игнорировалось: никому нельзя было касаться Виолы, не говоря уже о том, чтобы взять за руку. Но в разгар выступления обо всех табу забыли. Одержимый страстью, актер потянулся к Констанции. Она же, в свою очередь, забыв о запретах, ответила на его касание.
Личфилд за кулисами выдохнул себе под нос «нет», но его приказ никто не услышал. Герцог схватил ладонь Виолы – жизнь и смерть слились под нарисованным небом.
Рука оказалась холодной – без крови в венах и без румянца на коже.
Но здесь она была не хуже живой.
Они были равны, живой и мертвая, и никто не нашел бы достойного повода разъединить их.
Личфилд за кулисами вздохнул и улыбнулся. Он страшился этого касания – страшился, что оно разрушит чары. Но сегодня с ними был Дионис. Все будет хорошо, он чувствовал это всем своим существом.
Акт подходил к концу, и Мальволио, который даже после поражения все еще сыпал угрозами, укатили. Актеры один за другим покидали сцену, предоставляя Шуту завершить пьесу.

– Наш мир начался давным-давно, 
Тут и т. д. 
Но все равно, раз вам смешно, 
Мы хотим смешить вас каждый день. 

Сцена потемнела, и опустился занавес. Галерка взорвалась восторженными аплодисментами – все теми же хрусткими, грохочущими аплодисментами. Труппа, чьи лица сияли еще с генеральной репетиции, выстроилась за кулисами для поклона. Занавес поднялся: аплодисменты нарастали.
За кулисами к Личфилду присоединился Кэллоуэй. Он уже оделся – и смыл кровь с шеи.
– Что ж, блестящий успех, – сказал череп. – Какая жалость, что состав так скоро распустят.
– И в самом деле, – ответил труп.
Актеры звали Кэллоуэя присоединиться к ним. Они аплодировали ему, просили показаться.
Он положил руку на плечо Личфилда.
– Выйдем вместе, сэр, – сказал он.
– Нет-нет, как можно.
– Вы должны. Это в той же мере ваш триумф, как и мой.
Личфилд кивнул, и они вышли вместе, чтобы поклониться бок о бок с труппой.

За кулисами трудилась Талула. После сна в артистической она чувствовала себя возрожденной. Сколько неприятностей ушло вместе с жизнью. Она уже не страдала от боли в бедре или ползучей невралгии в затылке. Больше не было необходимости вдыхать воздух через забитые семидесятилетние трахеи или потирать тыльные стороны ладоней, чтобы разгонять кровь; не надо даже моргать. Она с новой силой готовила костры из хлама с прошлых постановок: старых задников, реквизита, костюмов. Собрав все эти горючие тряпки в кучу, она чиркнула спичкой и подпалила их. «Элизиум» загорелся.

Кто-то перекрикивал аплодисменты:
– Чудесно, друзья, чудесно!
Это был голос Дианы – его узнали все, хотя не видели ее саму. Она, покачиваясь, плелась по центральному проходу к сцене, выставляя себя круглой дурой.
– Глупая сучка, – сказал Эдди.
– Черт! – воскликнул Кэллоуэй.
Диана уже была у края сцены, обвиняя его.
– Что, получил, что хотел? Это твоя новая любовница, да? Да?
Она пыталась взобраться на сцену, хватая руками раскаленные металлические кожухи рампы. Ее кожа начала гореть, жир по-настоящему вспыхнул.
– Ради бога, кто-нибудь, остановите ее, – сказал Эдди. Но она как будто не чувствовала ожогов, только рассмеялась ему в лицо. Над рампой поплыл запах горелой плоти. Труппа начала разбегаться, забыв о триумфе.
– Выключите свет! – закричал кто-то.
Пауза, а затем освещение погасло. Диана упала со сцены, ладони ее все так же дымились. Один из актеров лишился чувств, другого вырвало за кулисами. Где-то позади они слышали слабое потрескивание пламени, но сейчас их внимание привлекало другое.
Без огней рампы они отчетливо увидели зал. Партер был пуст, но балкон и амфитеатр до отказа забили восхищенные почитатели. Ни одного свободного места, в каждом свободном дюйме в проходах толпилась публика. Кто-то наверху снова захлопал – в одиночестве, пока волна оваций не поднялась заново. Но теперь уже немногие из актерского состава ощутили прилив гордости.
Даже со сцены, окидывая зал усталыми и ослепленными глазами, было очевидно, что в этой обожающей публике нет ни единого живого мужчины, женщины или ребенка. Они махали платочками из тонкого шелка, зажатыми в гнилых кулаках, некоторые выбивали ритм на спинках сидений перед собой, большинство просто хлопало, костью о кость.
Кэллоуэй улыбнулся, низко поклонился и принял их восхищение с признательностью. За все пятнадцать лет службы в театре он не встречал такой благодарной аудитории.
Купаясь в любви почитателей, Констанция и Ричард Личфилды сомкнули руки и вышли в просцениум для очередного поклона, пока живые актеры в ужасе отступали прочь.
Они кричали и молились, они подвывали, они бежали, словно разоблаченные любовники в фарсе. Но, как и в фарсе, выхода из ситуации не было. Балки крыши щекотало яркое пламя, справа и слева спустились полотна дыма, когда огонь охватил колосники. Впереди – смерть, позади – смерть. Воздух начал густеть от дыма, стало ни зги не видно. Кто-то уже облачился в тогу из горящего холста, сменив реплики на вопли. Кто-то орудовал огнетушителем против геенны огненной. Все тщетно: провальная комедия, да еще и плохо поставленная. А когда начала проваливаться и крыша, смертоносные падения досок и балок оборвали большинство криков.
Публика в большинстве своем удалилась из амфитеатра. Они поковыляли обратно в могилы задолго до появления пожарных, и, когда оглядывались через плечо на гибель «Элизиума», пожар подсвечивал их саваны и лица. Это было славное представление, и они возвращались домой довольные, готовые провести еще долгое время за сплетнями во тьме.

Пожар бушевал всю ночь вопреки отважным усилиям пожарных. К четырем утра битву признали безнадежной, и огню дали полную свободу. К рассвету с театром было покончено.
В руинах обнаружили останки нескольких человек, причем большинство тел было в таком состоянии, что было невозможно опознать их на месте. По слепкам с зубов в одном из трупов признали Джайлса Хаммерсмита (администратора), в другом – Райана Хавьера (помощника режиссера) и, что шокировало больше всего, в третьем – Диану Дюваль. «Звезда сериала “Дитя любви” погибла в пожаре», – гласили таблоиды. Ее забыли через неделю.
Выживших не было. Некоторые тела так и не нашли.

Они стояли на обочине шоссе и смотрели, как машины уносятся в ночь.
Тут были, конечно же, Личфилд и Констанция, как всегда блистательная. Кэллоуэй решил отправиться вместе с ними, как и Эдди, и Талула. К их труппе присоединились еще трое или четверо.
Это была их первая ночь свободы, и вот они на вольной дороге, странствующие актеры. Эдди задохнулся от дыма, но некоторым повезло меньше, и они получили во время пожара серьезные травмы. Обгоревшие тела, сломанные конечности. Но публика, для которой они станут играть в будущем, простит им мелкие увечья.
– Одни живут ради любви, – сказал Личфилд своему новому коллективу, – другие живут ради искусства. Мы, счастливчики, избрали последнее.
Актеры зааплодировали.
– Вам, неумершим, я говорю: добро пожаловать в мир!
Смех, новые аплодисменты.
Фары машин, летевших по шоссе на север, высвечивали силуэты новой театральной труппы. Все ее участники выглядели как живые люди. Но не в этом ли фокус их ремесла? Подражать жизни так, что иллюзия становится неотличимой от реальности? И их новая публика, ожидающая в моргах, на церковных кладбищах и в прочих местах упокоения, сумеет оценить этот талант больше других. Кому аплодировать притворным страстям и боли, как не мертвым, которые уже все испытали и наконец отбросили чувства прочь?
Мертвые. Они нуждались в развлечении не меньше, чем живые, и это направление, увы, оставалось невозделанной нивой.
Впрочем, новая труппа будет выступать не ради денег, а ради любви к искусству – это Личфилд дал понять с самого начала. Больше никакого служения Аполлону.
– Теперь, – сказал он, – куда ляжет наш путь? На север или юг?
– На север, – сказал Эдди. – Моя матушка похоронена в Глазго – она умерла раньше, чем я начал играть профессионально. Я бы хотел, чтобы она меня увидела.
– Да будет так, – сказал Личфилд. – Найдем себе транспорт?
Он возглавил процессию, направившуюся к придорожному ресторану, где припадочно мигал неон, не подпуская ночь на расстояние вытянутых лучей. Краски казались по-театральному яркими: алый, лаймовый, кобальтовый и белый плескались в окнах, отбрасывая отсветы на парковку, где остановились путники. Зашипели автоматические двери, вышел путешественник с дарами гамбургеров и пирожных для ребенка, сидевшего на заднем сиденье машины.
– Какой-нибудь дружелюбный водитель найдет для нас уголок, – сказал Личфилд.
– Да всех нас? – спросил Кэллоуэй.
– Грузовик сойдет, нам, беднякам, не приходится выбирать, – сказал Личфилд. – А мы теперь именно бедняки, игрушка в руках наших покровителей.
– Всегда можно угнать машину, – сказала Талула.
– Ни к чему красть, разве что в случае крайней нужды, – сказал Личфилд. – Мы с Констанцией пойдем и найдем нам шофера.
Он взял жену за руку.
– Никто не сможет устоять перед красотой, – сказал он.
– А что делать, если кто-нибудь спросит, что нам здесь понадобилось? – нервно спросил Эдди. Он еще не свыкся с новой ролью, его нужно было подбадривать.
Личфилд обернулся к труппе, и его голос зычно прозвучал в ночи:
– Что делать? Играйте жизнь, конечно же! И улыбайтесь!

Холмы, города

Уже в первую неделю путешествия по Югославии Мик понял, что выбрал себе в любовники фанатика, помешанного на политике. Конечно, «королевы» в саунах его предупреждали, говорили, что Джуд хуже Аттилы, но больше всех разорялся бывший любовник Джуда, и Мик счел его слова злобной клеветой, идущей скорее от неприязни, чем от общего впечатления.
Если бы только он их послушал! Тогда бы сейчас не ехал по очередной бесконечной дороге в «фольксвагене», который неожиданно стал напоминать гроб, и не выслушивал очередное мнение Джуда о советской экспансии. Боже, каким же он был скучным! Джуд не беседовал, а поучал, причем бесконечно. В Италии проповедь зашла о том, как коммунисты эксплуатировали голоса крестьян. Теперь, в Югославии, Джуд окончательно прикипел к этой теме, и Мик уже был готов молотком разбить его самоуверенную голову.
Не то чтобы он не соглашался со всеми словами Джуда. Некоторые (из тех, что Мик понимал) казались вполне разумными. Но с другой стороны, что он вообще знал? Мик был учителем танцев. А Джуд – журналистом, профессиональным аналитиком. Он, как и все журналисты, с которыми Мик общался, считал, что обязан высказать мнение по любому поводу. Особенно, когда дело касалось политики, лучшей канаве, чтобы побарахтаться. В такую грязь можно было забраться с рылом, глазами, головой и копытцами и славно там порезвиться. Это свиное пойло можно было жрать бесконечно, в нем плавало всего понемногу, так как, по словам Джуда, все на свете, в конечном счете, сводилось к политике. Искусство. Секс. Религия, торговля, садоводство, пища, выпивка, пердеж – все было политикой.
И, боже мой, как же это было скучно, беспросветно, любовноубивающе скучно!
И самое страшное: Джуд, кажется, вообще не замечал, как сильно утомил Мика, а если и замечал, то ему явно было наплевать. Он продолжал болтать, его доводы становились все велеречивее и многословнее, а предложения удлинялись с каждой новой милей.
Джуд был эгоистичным уродом, и Мик решил, что как только медовый месяц закончится, он расстанется с этим ушлепком.

Только в этой поездке, в этом бесконечном, беспричинном путешествии по кладбищам среднеевропейской культуры, Джуд понял, с каким политически легковесным типом связался. Мик практически не интересовался экономикой или устройством стран, через которые они проезжали. Совершенно равнодушно отнесся к фактам об итальянской ситуации и зевал, да, зевал, когда Джуд попытался (и потерпел поражение) обсудить с ним русскую угрозу миру во всем мире. Джуду пришлось открыть глаза; Мик был банальным гомиком, и никакого другого слова для него не существовало; он, конечно, не модничал и не носил тонны украшений, но все равно был «королевой», с наслаждением барахтался в мире иллюзий, созданном фресками раннего Возрождения или югославскими иконами. Сложности, противоречия, даже страдания, благодаря которым культуры расцветали и умирали, казались Мику утомительными. Его разум был не глубже его имиджа; он был ухоженным ничтожеством.
Какой же убогий медовый месяц!

Дорога, идущая на юг от Белграда в Нови-Пазар, по югославским меркам была неплохой. По крайней мере, выбоин на ней оказалось поменьше, чем на других шоссе, по которым уже путешествовали Мик и Джуд. Нови-Пазар находился в долине Рашки, к югу от города, названного в честь самой реки. Туристы сюда заезжали редко. Несмотря на хорошую дорогу, до района было трудно добраться, да и изысканных благ современной цивилизации здесь не хватало; но Мик решил осмотреть монастырь Сопочаны к западу от города и после довольно ожесточенного спора, куда ехать, победил.
Путешествие выдалось скучноватым. Возделанные поля по обе стороны дороги казались высохшими и пыльными. Лето было непривычно жарким, засуха поразила многие деревни. Посевы умирали, скот забивали, чтобы животные не умерли от истощения. Люди, изредка попадавшиеся на пути, выглядели усталыми и сломленными. Даже дети были угрюмыми и насупленными: взгляд у них был такой же тяжелый, как и жара, нависшая над долиной.
Во время ссоры в Белграде Мик и Джуд высказали друг другу все и теперь ехали в полном молчании; но прямая дорога, как и все прямые дороги в мире, так и звала поспорить. Когда управлять машиной легко, разум пытается занять себя чем-то еще. А что может быть лучше хорошей драки?
– И какого черта ты собираешься осматривать очередной монастырь? – спросил Джуд, явно желая ссоры.
– Мы уже далеко заехали… – Мик старался сохранять спокойствие. У него не было настроения спорить.
– Бля, опять эти Богородицы, да?
Стараясь изо всех сил не повышать голос, Мик взял путеводитель и громко прочитал:
– …там можно до сих пор полюбоваться на величайшие образцы сербской живописи, включая фреску «Успение Пресвятой Богородицы», которую многие ученые называют неувядающим шедевром рашской школы.
Тишина.
Потом снова вступил Джуд:
– Я церквями сыт по горло.
– Это шедевр.
– Да если судить по этой треклятой книге, тут кругом сплошные шедевры.
Мик почувствовал, как теряет самообладание:
– Да всего-то два с половиной часа осталось…
– Я тебе сказал, что не хочу осматривать очередную церковь: меня от одного их запаха тошнит. Эти тяжелые благовония, застарелый пот и постоянная ложь…
– Да крюк небольшой; потом мы сможем снова выбраться на дорогу, а ты прочитаешь мне очередную лекцию о фермерских субсидиях в Санджаке.
– Я просто пытаюсь вести какую-то приличную беседу, а не слушать бесконечную чепуху об этих херовых сербских шедеврах…
– Останови машину!
– Что?
– Останови машину!
Джуд свернул на обочину. Мик выбрался наружу.
Асфальт обжигал, но в воздухе чувствовался легкий ветерок. Мик глубоко вздохнул и вышел на середину дороги. Никаких машин или пешеходов в обе стороны. Да во все стороны. Совершенно пусто. Холмы дрожали от зноя, поднимающегося с полей. В канавах росли дикие маки. Мик перешел на другую сторону, присел на корточки и сорвал один.
Услышал, как позади хлопнула дверь «фольксвагена».
– Ты зачем нас остановил? – спросил Джуд. Он был явно раздражен, все надеялся на ссору, просил о ней.
Мик встал, рассматривая цветок. Мак был поздний, у него почти сформировалась коробочка. Как только Мик коснулся цветоложа, лепестки тут же опали, крохотные красные пятнышки медленно полетели вниз, на серый асфальт.
– Я задал тебе вопрос, – все не унимался Джуд.
Мик посмотрел вокруг. Джуд стоял с дальней стороны машины, нахмурив брови от подступающего гнева. Но как же он был красив, о да; лицо, из-за которого женщины рыдали, узнав, что Джуд гей. Густые черные усы (идеально подстриженные) и глаза, в которые можно было смотреть вечно, в которых каждый отблеск света всегда был разным. Почему, подумал Мик, такой красивый мужчина оказался таким бесчувственным мелким говнюком?
А Джуд смотрел на него оценивающе и презрительно, смотрел на это юного красавчика, надувшего губы. Ему хотелось блевать, глядя на то, какой спектакль закатил перед ним Мик. Для шестнадцатилетнего девственника это было бы еще нормально. Но с двадцатипятилетним парнем такой игре не хватало достоверности.
Мик бросил цветок и вытащил футболку из джинсов. Начал стаскивать ее, обнажая подтянутый живот и худую гладкую грудь. Его волосы растрепались, а на лице показалась широкая улыбка. Джуд посмотрел на его тело. Стройное, не слишком мускулистое. Над поясом выцветших джинсов виднелся шрам от удаления аппендикса. Золотая цепочка, небольшая, но все равно ловившая отблески солнечных лучей, висела в ложбинке на горле. Не желая того, Джуд улыбнулся Мику в ответ, и между ними установилось подобие мира.
Мик уже расстегивал пояс и сказал, по-прежнему широко улыбаясь:
– Хочешь трахнуться?
– Это бесполезно, – прозвучал ответ, хотя и на другой вопрос.
– С чего бы?
– Мы несовместимы.
– Поспорим?
Мик расстегнул ширинку и повернулся в сторону пшеничного поля, подступавшего к дороге.
Джуд смотрел, как Мик рассекает волнующееся море, его спина цветом походила на колосья вокруг, так что они почти скрывали его. Игра, конечно, была опасной, вот так, трахаться под открытым небом – они были не в Сан-Франциско и даже не в Хэмпстед-Хит. Джуд нервно огляделся по сторонам. Вокруг по-прежнему было пусто. А Мик повернулся, уже забравшись довольно далеко, повернулся и улыбался, махал рукой, как пловец, покачивающийся на золотистых волнах прибоя. Да какого черта… тут же никто не увидит, никто не узнает. Вокруг только холмы, плавящиеся в жарком мареве, их лесистые спины согбенны под бренными делами земли, да потерявшаяся собака сидит у дороги, ожидая хозяина.
Джуд пошел за Миком через пшеницу, на ходу расстегивая пуговицы на рубашке. Перед ним бежали мыши-полевки, суетясь между побегов, пока за ними гнался гигант, чьи шаги громом разносились по земле. Джуд заметил их панику и улыбнулся. Он не хотел им ничего плохого, но откуда грызунам было об этом знать? Может, он прямо сейчас отнял сотню жизней – мышей, жуков, червей, – пока добирался до места, где на кровати из вытоптанных посевов, по-прежнему улыбаясь, лежал полностью обнаженный Мик.
Секс был хорош, они в равной степени доставляли удовольствие друг другу: в их страсти была точность, каждый чувствовал момент, когда легкое наслаждение становилось острым, а желание оборачивалось необходимостью. Они сплелись воедино, конечностями, языками, завязались узлом, который мог расплести только оргазм, их спины поочередно обжигало солнце, царапали колоски, пока они катались, целуя друг друга. В самый разгар, когда оба кончили, неподалеку послышалось тарахтенье трактора; но Мику и Джуду было уже все равно.
Они добрались до «фольксвагена», вытряхивая измолоченную телами пшеницу из волос, ушей, носков, она забилась даже между пальцами на ногах. Презрительные усмешки исчезли, остались лишь легкие улыбки; перемирие, пусть и не вечное, установилось по меньшей мере на пару часов.
Машина раскалилась, как печка, пришлось открыть все окна и двери, чтобы ветер охладил салон, иначе до Нови-Пазара они бы не добрались. Было уже почти четыре вечера, а до цели оставался еще час.
Когда они забрались в машину, Мик сказал:
– Забудем о монастыре, да?
Джуд уставился на него:
– Я думал…
– На хер, я не вынесу вида еще одной Богородицы…
Они беспечно рассмеялись; потом поцеловались, чувствуя слюну друг друга и соленый привкус от семени.

Следующий день был ясным, но не особо теплым. Небо скрылось под ровным слоем белых облаков. От утреннего воздуха покалывало в носу, как от запаха эфира или мяты.
Вацлав Желовчик наблюдал за тем, как голуби на главной площади Пополака играют со смертью, порхая и суетясь перед машинами, носившимися туда-сюда. Некоторые автомобили были военными, другие принадлежали гражданским. На вид Вацлав был спокоен и решителен, но на самом деле едва справлялся с волнением, которое всегда чувствовал в этот день, волнением, которое, как он прекрасно знал, сейчас охватило всех мужчин, женщин и детей в Пополаке. А может, и голубей тоже, почем знать? Может, потому они и играли под колесами с такой ловкостью, понимая, что в этот особенный день ничего плохого с ними не будет.
Вацлав вновь взглянул на небо, все то же белое небо, от которого он не мог отвести глаз с самого рассвета. Облака лежали низко; не слишком хорошо для праздника. Он вспомнил одно выражение, английское, которое слышал от друга: «голова в облаках». Насколько он понял, так называли мечтателей, тех, кто заблудился в беспробудных белых снах. И ничего больше, с усмешкой подумал Вацлав, Запад про облака не знал, для него они были символом пустых фантазий. Англичанам не хватало перспективы, чтобы узреть истину в обыкновенной фигуре речи. Здесь, в этих холмах, сокрытых от чужих глаз, разве не творили они ошеломляющую реальность из пустых слов? Оживляли пословицу.
Голову в облаках.
На площади уже собирали первый сегмент. Несколько человек заболели, но их сменщики уже были готовы и с нетерпением хотели занять свои места. Как широко они улыбались, когда слышали свои имена, когда объявляли номер, и его или ее выводили из очереди, отправляли в конечность, которая уже обретала форму. Со всех сторон творились чудеса организации. У всех была работа, каждый знал, куда идти. Никто не кричал, никто не толкался; никто даже голоса не повышал, слышался только нетерпеливый шепот. Вацлав с восторгом наблюдал за тем, как шли размещение, скрепление и строповка.
Впереди был долгий и трудный день. Вацлав пришел на площадь за час до рассвета, работал тут, потягивая кофе из импортных пластиковых стаканчиков, обсуждал свежие прогнозы погоды из Приштины и Митровицы, наблюдал за тем, как серый утренний свет постепенно наползает на беззвездное небо. Сейчас он уже пил шестой стакан кофе, а еще не было даже семи. На другой стороне площади усталый и возбужденный Метцингер выглядел так, как Вацлав себя чувствовал.
Они вместе наблюдали за тем, как на востоке, сочась светом, занимается заря. Метцингер и Вацлав. Но потом каждый пошел своей дорогой, забыв о прежней дружбе, они не перемолвятся и словом, пока не закончится соревнование. В конце концов, Метцингер был из Подуево. В грядущей битве он станет поддерживать собственный город. Уже завтра они будут рассказывать друг другу о приключениях, но сегодня должны вести себя так, словно не знакомы, даже не улыбаться. Сегодня есть лишь одна сторона, одна цель: победа своего города над противником.
К радости Метцингера и Вацлава сооружение первой ноги Пополака закончилось. Все проверки безопасности уже провели, и нога покинула площадь, ее огромная тень погрузила во мрак здание администрации.
Вацлав пригубил сладкий, такой сладкий кофе и удовлетворенно хмыкнул, даже слегка расслабился. Какой день, какой прекрасный день! День славы, флагов, плещущих на ветру, и невероятных высот, от которых может даже затошнить, высот, которые любой человек запомнит на всю жизнь. День златого предвкушения Небес.
Пусть Америка радуется своим незатейливым удовольствиям, своим мультяшным мышам, конфетным замкам, своим технологиям. Вацлаву они все были не нужны. Величайшее чудо на свете скрывалось здесь, в этих холмах.
О, какой день!
На главной площади Подуево было столь же оживленно, царило такое же воодушевление. Правда, в этом году в нем чувствовалась легкая нота грусти, но она была понятна. Нита Обренович, любимый и уважаемый организатор города, скончалась. Прошлая зима забрала ее, Ните было девяносто четыре года, и теперь весь город скорбел по ее непреклонности и неистовым амбициям. Шестьдесят лет Нита работала с гражданами Подуево, постоянно планировала следующее соревнование, улучшала конструкцию, вся ее энергия уходила на создание следующего творения, еще более невероятного и человекоподобного, чем предыдущее.
Теперь же она умерла, и всем ее очень не хватало. Конечно, на улице не царил хаос, для него местные жители были слишком дисциплинированными, но они уже отставали от графика, а на часах было почти семь-двадцать пять. Место Ниты заняла ее дочь, но она не умела заставлять всех действовать так, как мать. Одним словом, она казалась слишком мягкой для такой работы. Здесь был нужен настоящий лидер, отчасти пророк, отчасти шпрехшталмейстер, который мог бы уговаривать, запугивать и вдохновлять граждан, чтобы те занимали отведенные им места. Возможно, через десять или двадцать лет, после нескольких соревнований дочь Ниты Обренович и добилась бы успеха. Но сейчас Подуево отставало: за безопасностью следили мало, а привычную уверенность былых времен сменила тревога.
Тем не менее, без шести восемь первая конечность Подуево отправилась из города в точку сборки ждать своих коллег.
К тому времени в Пополаке связали воедино бока, а контингенты рук уже ждали приказов на главной площади.

Мик проснулся точно в семь, хотя в их просто обставленном номере, снятом в отеле «Белград», будильника не было. Мик встал не сразу, прислушался к ровному дыханию Джуда, который спал на кровати, стоящей у противоположной стены. Тусклый утренний свет хныкал, просачиваясь сквозь тонкие занавески, никак не вдохновляя на ранний выезд. Пару минут Мик просто валялся, уставившись на потрескавшуюся штукатурку потолка, а потом на грубо вырезанное распятие, висящее на противоположной стене, затем поднялся и подошел к окну. День выдался пасмурный, как он и предполагал. Небо затянуло тучами, крыши Нови-Пазара казались серыми в безжизненном утреннем свете. Но за ними, на востоке виднелись холмы. И там было солнце. Мик видел лучи света, падающие на синеватую зелень лесов, они звали в путешествие к далеким склонам.
Сегодня Мик и Джуд, наверное, отправятся на юг, в Косовску-Митровицу. Там же вроде были рынок и музей? А еще можно поехать по долине Ибары, по дороге вдоль реки, туда, где вздымались и сверкали холмы. Холмы, да; Мик решил, что сегодня они увидят холмы.
Было уже полдевятого.

К девяти утра торсы Пополока и Подуево практически собрали. Конечности городов были готовы в отведенных им районах, ожидая, когда же настанет пора соединиться с телами.
Вацлав Желовчик прикрыл глаза рукой в перчатке и взглянул на небо. За последние полчаса облачный покров поднялся, в этом не было сомнений, а на западе сквозь серые тучи пробивалась синева; кое-где иногда даже проглядывало солнце. Конечно, не самый идеальный день для соревнования, но сойдет.

На поздний завтрак был hemendeks – что, в общем, переводилось как ветчина с яйцами – и несколько чашек хорошего крепкого кофе. Погода прояснялась даже в Нови-Пазаре, а целеустремленность Мика и Джуда только росла. Косовска-Митровица к обеду, а вечером, возможно, и крепость в Звечане.
Где-то в полдесятого они выехали из города и свернули на Србовачевскую дорогу к югу от долины Ибары. Ехать было, конечно, не особо комфортно, но даже ухабы и выбоины не портили новый день.
Дорога пустовала, только иногда попадались пешеходы, а вместо вчерашних кукурузных и пшеничных полей сейчас со всех сторон подступали пологие холмы с лесистыми склонами. Кроме пары птиц, других животных видно не было. Через пару миль исчезли даже люди, а крестьянские дома, время от времени попадавшиеся на пути, явно были заперты. Во дворах без всякого присмотра возились черные свиньи, их никто не кормил. На веревках хлопало на ветру белье, но и за ним никто не присматривал.
Поначалу это одинокое путешествие через холмы даже взбодрило Мика и Джуда отсутствием людей, но время шло, и вскоре им стало не по себе.
– А мы разве уже не должны были проехать указатель на Митровицу, Мик?
Тот уставился в карту.
– Возможно…
– …мы свернули не туда.
– Я бы увидел указатель. Думаю, нам нужно свернуть с этой дороги, забрать чуть южнее – в долину въедем ближе к Митровице, чем мы планировали.
– Ну и как нам свернуть с этой треклятой дороги?
– Так была же пара поворотов…
– Это же проселки были.
– Ну, или так, или будем ехать дальше.
Джуд поджал губы и спросил:
– Сигарета есть?
– Они кончились несколько миль назад.
Холмы впереди образовывали непроницаемую линию. И не было никаких следов жизни: ни единого дымка из трубы, ни голосов, ни шума от машин.
– Хорошо, – сказал Джуд, – на следующем повороте свернем. Любой вариант лучше такого.
Они поехали дальше. Дорога ухудшалась на глазах, выбоины превратились в ямы, кочки больше походили на тела, попавшие под колеса.
А потом:
– Вон там!
Поворот: еле заметный поворот. Явно не главная дорога. Она даже на проселок едва походила, про такие уже говорил Джуд. Но это была возможность сбежать от бесконечной перспективы дороги, на которой они чувствовали себя как в ловушке.
– Блин, мы как будто на сафари попали, – пробормотал Джуд, когда «фольксваген» стал подпрыгивать и скрежетать на этой унылой тропе.
– И где твое чувство приключения?
– Забыл упаковать.
Дорога пошла вверх по склону. Над ними сомкнулся лес, закрыв небеса, лоскутное одеяло из света и тени скользило по капоту. Неожиданно раздались птичьи трели, легкомысленные и радостные, в воздухе висел запах свежих сосен и земли. Далеко впереди на дорогу выбежал лис и долго следил за тем, как машина с трудом едет к нему. Затем неспешным шагом бесстрашного принца скрылся в деревьях.
Куда бы они ни направлялись, подумал Мик, эта дорога явно лучше той, что осталась позади. Возможно, скоро они остановятся, немного пройдут, найдут выступ, с которого откроется живописный вид на долину, даже на Нови-Пазар, примостившийся вдали.

Джуду и Мику оставалось ехать до Пополака где-то час, когда головной контингент, наконец, маршем вышел с площади и занял позицию рядом с остальным телом.
Город опустел. В этот день не забывали даже о больных и старых; никого не лишали зрелища и славы соревнования. Каждый гражданин, неважно, молодой или увечный, слепой, инвалид, с ребенком на руках, беременная женщина – все отправлялись из гордого собой города на ристалище. Так они должны были делать по закону; но никого не заставляли. Ни один из жителей городов не упустил бы шанса все увидеть – самому испытать трепет от состязания.
Город против города: только всеобщая, тотальная борьба. Так было и будет всегда.
И города отправились в холмы. К полудню все жители Пополака и Подуево собрались в тайной долине, укрытой от глаз современной цивилизации, чтобы провести древнюю ритуальную битву.
Десятки тысяч сердец бились все быстрее. Десятки тысяч тел растягивались, напрягались, потели, когда города занимали свои позиции. В их тени могли бы поместиться целые деревни; тяжесть их поступи превращала траву в зеленое молоко; их движения убивали животных, сминали кусты, валили деревья. От каждого их шага земля буквально содрогалась, а в холмах разносилось гулкое эхо.
В гигантском теле Подуево стали заметны технические дефекты. Небольшой изъян в вязке дал слабину по левому боку; он же породил проблему в механизме вращения бедер. Тот оказался чуть жестче, чем нужно, и движения получались не такими плавными, как надо. В результате на эту часть тела шло значительное давление. С ним сражались храбро; в конце концов, соревнование и было устроено так, чтобы испытать участников на пределе возможностей. Но никто не хотел признавать, насколько низким стал предел прочности у города. Граждане были не столь выносливыми, как на предыдущих соревнованиях. Из-за десятилетия плохих урожаев тела истощились, позвоночники стали менее гибкими, а воля – не столь твердой. Плохо связанный бок сам по себе мог и не вызвать катастрофы, но вместе с хрупкостью участников положил начало невероятной трагедии.

Они остановили машину.
– Ты слышал?
Мик покачал головой. У него с подросткового возраста было плохо со слухом. Из-за частых рок-концертов барабанные перепонки стали не к черту.
Джуд вылез из автомобиля.
Птицы притихли. Шум, который он услышал за рулем, раздался снова. И не просто шум: как будто двигалась сама земля, рев словно шел откуда-то из-за самого сердца этих холмов.
Гром, что ли?
Нет, слишком ритмичный. Он раздался снова, проник через подошвы в тело Джуда.
Бум.
В этот раз его услышал и Мик. Чуть высунулся из окна.
– Это где-то впереди. Теперь я тоже слышу.
Джуд кивнул.
Бум.
Земля вновь содрогнулась от грома.
– Что за чертовщина? – спросил Мик.
– Чтобы там ни было, я хочу на это взглянуть…
Джуд, улыбаясь, забрался в «фольксваген» и сказал, заводя машину:
– Похоже на стрельбу. Из больших пушек.

Смотря в русский бинокль, Вацлав Желовчик наблюдал за тем, как открывающий торжество чиновник поднимает пистолет. Увидел, как из дула взвивается перышко белого дыма, а секундой спустя услышал звук выстрела, раскатившийся по долине.
Состязание началось.
Вацлав взглянул вверх, на гигантские башни По-полака и Подуево. Головы в облаках – ну почти. Они чуть ли не тянулись, чтобы достать до облаков. Невероятное зрелище захватывало дух, отнимало сон. Два города покачивались, подрагивали, готовясь сделать первые шаги навстречу друг другу в ритуальной битве.
Подуево казался менее устойчивым. В том, как город поднял левую ногу и начал движение, чувствовалось легкое замешательство. Ничего серьезного, лишь небольшое затруднение в координации между мускулами таза и бедра. Пару шагов, и он поймает ритм; еще несколько, и его жители станут двигаться как единое существо, как совершенная система, способная потягаться изящностью и силой со своим зеркальным отражением.
От выстрела стайки птиц вспорхнули с деревьев, окружавших тайную долину. Они взметнулись ввысь, приветствуя великое соревнование, они щебетали от радости, летая над ристалищем.

– Ты слышал выстрел? – спросил Джуд.
Мик кивнул.
– Военные учения?.. – Джуд обрадовался еще больше. Он уже видел заголовки – эксклюзивный репортаж о секретных маневрах в самом захолустье югославской глубинки. Наверное, русские танки, тактические учения подальше от настырных западных глаз. Если повезет, именно он принесет людям эти новости.
Бум.
Бум.
В воздухе метались птицы. Гром стал еще слышнее.
На пушки это не походило.
– Оно за следующим холмом, – сказал Джуд.
– Думаю, нам лучше дальше не ехать.
– Я должен посмотреть.
– А я нет. Нам тут не место.
– Ну, никаких знаков я не вижу.
– Нам могут арестовать, депортировать… не знаю… я просто думаю…
Бум.
– Я должен посмотреть.
Слова только сорвались с губ Джуда, когда раздался крик.

Подуево кричал; это был предсмертный вопль. Кто-то, погребенный в слабом боку, умер от напряжения и запустил цепь разложения по всей системе. Один человек отпустил соседа, тот своего, и рак хаоса распространился по телу города. Связи в гигантской структуре разрушались с ужасающей скоростью, так как отказ одной ее части оказывал невыносимое давление на другую.
Шедевр, который граждане Подуево соорудили из собственной плоти и крови, закачался, а потом, словно подорванный небоскреб, начал падать.
Истерзанный бок извергал из себя жителей, как рассеченная артерия выталкивает кровь. А потом с изящной неспешностью, на фоне которой агония людей казалась еще страшнее, гигант склонился к земле, и все его конечности рассыпались, пока он падал.
Огромная голова, которая еще недавно касалась облаков, откинулась на массивной шее. Десять тысяч глоток, составлявшие огромный рот, издали единый вопль, бессловесный, бесконечно несчастный крик, обращенный к небу. Вой потери, вой предчувствия, вой удивления. Как, вопрошал он, этот день всех дней мог окончиться так, хаосом падающих тел?

– Ты слышал?
Звук, хоть и оглушительно громкий, был явно человеческого происхождения. У Джуда свело желудок. Он взглянул на Мика, тот побледнел как полотно.
Джуд остановил машину.
– Нет, – сказал Мик.
– Послушай… да боже мой…
Гул от криков умирающих, мольбы и проклятия наполнили воздух. Их источник находился очень близко.
– Мы должны уехать отсюда. Сейчас же, – взмолился Мик.
Джуд покачал головой. Он уже приготовился к настоящему военному зрелищу – ко всей русской армии, собравшейся за соседним холмом – но шум, стоявший сейчас у него в ушах, был звуком человеческой плоти, слишком человеческой для слов. Джуд сразу вспомнил о том, как в детстве представлял ад; о бесконечных, невыразимых муках, которыми ему угрожала мать, если Джуд не примет Иисуса. Об этом ужасе он забыл на двадцать лет. Но вдруг тот появился вновь, свежий как никогда. Возможно, за холмами разверзлась сама преисподняя, и мать стояла прямо на краю пекла, приглашая Джуда отведать адских наказаний.
– Если ты не поведешь, тогда за руль сяду я.
Мик вылез из машины и встал перед ней, успев взглянуть вперед. На секунду он замешкался, буквально на секунду, заморгал, не веря собственным глазам, а потом повернулся к ветровому стеклу, и его лицо побледнело еще сильнее.
– Боже мой!
Мик охрип, он словно боролся с подступающей тошнотой.
Его любовник все еще сидел за рулем, закрыв лицо руками, пытался стереть из памяти неожиданно нахлынувшие воспоминания.
– Джуд…
Тот медленно поднял голову. Мик смотрел на него дикими глазами, его лицо блестело от неожиданно проступившего ледяного пота. Дорога впереди таинственно потемнела, словно к машине подкатывала волна, волна густой темно-красной крови. Разум Джуда изворачивался, извивался, пытаясь найти хоть какое-то иное объяснение тому, что видел, кроме этого неизбежного вывода. Но ничего другого так и не придумал. Впереди была кровь, невыносимое количество крови, кровь без конца…
А ветер принес запах недавно вскрытых трупов: запах из глубин человеческого тела, сладковатый и одновременно пряный.
Мик, шаркая, подошел к машине со стороны пассажирского сиденья и слабо принялся дергать за ручку. Дверь неожиданно открылась и он, шатаясь, залез внутрь, его глаза словно остекленели.
– Сдавай назад, – произнес он.
Джуд потянулся к зажиганию. Кровавая волна уже хлюпала у передних колес. Весь мир впереди побагровел.
– Да, заводи ты, сука, заводи, блядь!
Джуд даже не пытался тронуться с места и вместо этого неуверенно сказал:
– Мы должны посмотреть. Должны.
– Мы никому ничего не должны, и нам надо убраться отсюда. Это не наше дело…
– Там, может, самолет упал…
– Дыма нет.
– Но это были человеческие голоса.
Инстинкт говорил Мику, что надо бежать. Мик вполне мог прочитать о трагедии в газете – посмотреть на фотографии завтра, когда уже они уже будут серыми и зернистыми. А сегодня все было слишком свежим, слишком непредсказуемым…
В конце этой дороги могло быть что угодно, и оно истекало кровью…
– Мы должны…
Джуд завел машину, а Мик рядом с ним начал тихо стонать. «Фольксваген» медленно подался вперед, ныряя в реку крови, его колеса крутились в тошнотворной пенящейся волне.
– Нет, – очень тихо произнес Мик. – Пожалуйста, нет…
– Мы должны, – последовал ответ Джуда. – Мы должны. Мы должны.

Всего лишь в нескольких ярдах от них оставшийся в живых город Пополак приходит в себя от первых конвульсий. Он не мог отвести тысячи глаз от руин своего ритуального врага, а тот лежал на изувеченной земле в сплетении канатов и тел, разбитый навсегда. Пополак отпрянул, огромные ноги валили деревья, окружавшие ристалище, он панически махал руками. Но равновесие удержал, хотя обычное безумие, пробужденное ужасом, творящимся у ног города, проникало в его ткани и отравляло мозг. Порядок исчез: тело забилось, отвернулось от кровавого ковра Подуево и кинулось прочь, в холмы.
Уходя в забвение, гигантская форма Пополака прошла между машиной и солнцем, отбросив холодную тень на окровавленную дорогу. Мик ничего не увидел из-за слез, а Джуд прищурился, боясь того, что ожидало их за поворотом, и едва обратил внимание на то, как что-то на мгновение застило ему свет. Наверное, облако. Или стая птиц.
Если бы в это мгновение он посмотрел вверх, хотя бы украдкой взглянул на северо-восток, то увидел бы голову Пополака, огромную, роящуюся голову обезумевшего города, которая исчезала за горизонтом, уходя прочь. Тогда бы Джуд понял, что эта земля находится вне его понимания, что в этом уголке ада нельзя ничего излечить. Но он не заметил гиганта, и вместе с Миком прошел свою поворотную точку. Теперь, как Пополак и его мертвый близнец, Мик и Джуд лишились разума, а также любой надежды на жизнь.

Они миновали поворот, и перед ними распростерлись руины Подуево.
Ограниченное, прирученное воображение Мика и Джуда даже представить не могло зрелище столь невыразимой жестокости.
Возможно, на европейских полях сражений столько же трупов сваливали в кучу: но разве были среди них женщины и дети, связанные с телами мужчин? Конечно, встречались во время войн и столь же высокие курганы из мертвецов, но разве они состояли из людей, минуту назад полных жизни? Бывало, что целые селения уничтожали столь же быстро, но разве случалось когда-либо, чтобы целый город погибал лишь по велению гравитации?
То было зрелище, от которого даже тошнота не подступала к горлу. Пред его ликом разум замедлялся до скорости улитки, силы рассудка начинали отбирать свидетельства придирчиво и аккуратно, ищу в них изъян, место, благодаря которому можно было бы сказать:
Это не реально. Это лишь сон о смерти, но не сама смерть.
Но рассудок не мог найти изъянов в этой стене. Все было реальным. Это была сама смерть.
Подуево пало.
Тридцать восемь тысяч семьсот шестьдесят пять его граждан распростерлись на земле, или скорее были разбросаны неприглядными, сочащимися кучами. Те, кто не погиб при падении, не задохнулся, умирали сейчас. Из этого города не выжил никто, кроме нескольких зрителей, которые с трудом дошли сюда посмотреть на соревнование. Сейчас эти жители, увечные, больные, слишком старые, не могли отвести глаз от бойни, как Мик и Джуд, они пытались не верить в нее.
Джуд вышел из машины первым. Земля под его замшевыми туфлями была липкой от сворачивающейся крови. Он окинул взглядом бойню вокруг. Никаких обломков: ни единого признака авиакатастрофы, огня или запаха топлива. Только десятки тысяч свежих трупов, голых или одетых в одинаковые серые костюмы из сержа, мужчины, женщины, дети. На некоторых, как он заметил, виднелись кожаные упряжи, плотно застегнутые вокруг груди, а от них змеились длинные, многомильные канаты. Чем пристальнее Джуд вглядывался, тем больше различал невероятно сложную систему узлов и привязей, которая все еще скрепляла людей воедино. По каким-то причинам все жертвы были связаны друг с другом, бок о бок. Некоторых поставили на плечи соседей, спеленав их, словно мальчиков, играющих в наездников. Других скрепили за руки, сшили веревками так, что получилась целая стена из мышц и костей. Кого-то скрутили в шар, засунув голову между коленей. Каждый человек был каким-то образом связан с людьми рядом, накрепко, как будто Джуд застал сеанс безумного коллективного бондажа.
Раздался еще один выстрел.
Мик посмотрел в его сторону.
По полю среди тел шел одинокий мужчина, одетый в серое пальто, он держал в руке револьвер, добивая умирающих. Это был жалкий, несообразно малый акт милосердия, но человек все равно не останавливался, в первую очередь, выбирая страдающих детей. Опустошал барабан, заряжал снова, опустошал, заряжал, опустошал…
Мик кинулся к нему.
Кричал во весь голос, заглушая стоны раненых.
– Что это?!!!
Мужчина оторвался от своей ужасающей обязанности, его лицо было мертвенно-серым, как пальто.
– А? – хмыкнул он и нахмурился, разглядев двух незваных гостей сквозь толстые линзы очков.
– Что тут произошло? – орал на него Мик. От крика было так, от возможности хоть на ком-то выместить злость. Может, этот человек и был во всем виноват. Это же прекрасно, когда можно кого-то обвинить.
– Скажи нам… – задыхался Мик, слышал, как слезы, пульсируя, заглушают слова. – Скажи, ради бога. Объясни.
Мужчина в сером пальто покачал головой. Он не понял ни слова из тех, что орал этот молодой дурак. Парень говорил по-английски, но больше человек с револьвером не разобрал ничего. Мик пошел к нему, постоянно чувствуя на себе взгляды мертвецов вокруг. Глаза как черные сверкающие драгоценности, обрамленные изувеченными лицами; перевернутые глаза, смотрящие с оторванных голов. Глаза тех, у кого вместо голоса остался лишь вой. Глаза тех, кто уже не мог выть, не мог дышать.
Тысячи глаз.
Мик добежал до человека в сером пальто, когда у того в очередной раз почти кончились патроны. Мужчина снял очки, отбросил их в сторону. Он тоже рыдал, все его большое неуклюжее тело содрогалось.
Кто-то дотронулся до ботинка Мика. Мик не хотел смотреть, но теперь у него не было выбора. Там лежал, словно свастика из плоти, молодой человек, каждый его сустав был вывернут. Под ним находилась девочка, ее окровавленные ноги высовывались наружу, как две багровые палки.
Мик хотел выхватить у мужчины револьвер, остановить руку, чтобы та его не касалась. А еще лучше достать пулемет, огнемет, все что угодно, лишь бы остановить агонию вокруг.
Отвернувшись от изломанного тела, Мик увидел, как Серый поднимает револьвер.
– Джуд… – только и успел произнести Мик, когда дуло пистолета скользнуло Серому в рот, и прозвучал выстрел.
Мужчина припас последнюю пулю для себя. Его затылок раскололся, словно упавшее яйцо, кости полетели наружу. Тело обмякло, рухнуло на землю, а револьвер так и остался зажатым между губ.
– Мы должны… – начал Мик, говоря в пустоту. – Мы должны…
Что? Что в такой ситуации нужно было сделать в первую очередь?
– Мы должны…
Джуд появился у него за спиной и произнес:
– Помочь…
– Да. Мы должны привести помощь. Мы должны…
– Ехать.
Ехать! Вот что им нужно сделать. Под любым предлогом, по любой трусливой причине они должны уехать. Убраться с поля боя, уйти подальше от тянущейся к ним руке с раной вместо тела.
– Надо сообщить властям. Найти город. Привести помощь…
– Священников, – сказал Мик. – Им нужны священники.
Было абсурдно думать об отпевании такого количества людей. Понадобится целая армия священников, пушка со святой водой, громкоговоритель для благословений.
Мик и Джуд вместе отвернулись от ужаса, обняли друг друга и отправились к машине, прокладывая путь через горы трупов.
Только автомобиль оказался занят.
За рулем сидел Вацлав Желовчик и пытался завести двигатель. Он повернул ключ раз. Два. На третий машина пошла, колеса завертелись в багровой грязи, когда он дал задний ход и поехал. Вацлав видел, как англичанин с криками бежит за ним. Но ничего не мог поделать: он не хотел красть автомобиль, но его ждала работа. Он был судьей, нес ответственность за соревнование, за безопасность участников. Один из доблестных городов уже пал. Вацлав должен был сделать все возможное, чтобы второй не последовал за своим близнецом. Надо догнать Пополак и урезонить его. Вывести из ужаса тихими словами и обещаниями. Если Вацлав потерпит поражение, то случится еще одна катастрофа, подобная той, что была впереди, а на его совести и так уже лежало огромное бремя.
Мик все бежал за «фольксвагеном», что-то кричал. Вор не обращал на него внимания, сосредоточившись на узкой, скользкой дороге. Мик проигрывал. Машина начала набирать скорость. Мику не хватало воздуха даже для яростных криков, поэтому он остановился, уперев руки в колени, отдуваясь и всхлипывая.
– Ублюдок! – заорал Джуд.
Мик взглянул на дорогу. Машина уже исчезла из виду.
– Этот мудак даже водить толком не умеет, – добавил Джуд.
– Нам… надо… догнать его… – сказал Мик, все еще переводя дух.
– Как?
– Пешком…
– У нас даже карты нет… она в машине.
– Боже мой…
Они пошли вместе по дороге, подальше от поля.
Через несколько метров кровавый прилив выдохся. Только несколько загустевших струек текли по проселку. Мик и Джуд последовали за красными отпечатками шин до перекрестка.
Србовачская дорога была пустой в обоих направлениях. Машина повернула влево.
– Он отправился дальше в холмы, – сказал Джуд, уставившись в синевато-зеленую дымку вдалеке. – Он с ума сошел!
– Мы пойдем назад, вернемся туда, откуда приехали.
– Пешком будем целую ночь идти.
– Поймаем попутку.
Джуд покачал головой: лицо у него осунулось, он выглядел потерянным.
– Мик, ты что, не понимаешь? Они все знали о том, что происходит. Люди на фермах – они все убрались подальше, пока народ тут сходил с ума. На этой дороге машин не будет, готов поклясться, может, только парочка таких же тупых туристов, как мы, и ни один турист сейчас ради нас не остановится.
Он был прав. Заляпанные кровью, они походили на мясников. Их лица блестели, словно сальные, а глаза были совершенно безумными.
– Нам надо пойти, – сказал Джуд, – туда, куда он поехал.
Он указал вперед. Холмы потемнели; солнце пропало с их склонов.
Мик пожал плечами. В любом случае им придется провести ночь на дороге. Но он все равно хотел идти – идти куда угодно – лишь бы только между ним и мертвецами было хоть какое-то расстояние.

В Пополаке воцарилось подобие покоя. Паническая лихорадка сменилась оцепенением, покорным принятием мира таким, какой он есть. Закрепленные на своих местах, стянутые, обузданные, привязанные друг к другу в живой системе, которая не позволяла чьему-то голосу быть громче других, не позволяла чьей-то спине трудиться меньше других, люди позволили согласию безумия вытеснить спокойный голос рассудка. Содрогаясь, они слились в единый разум, единую мысль, единую цель. Буквально за несколько мгновений они превратились в не испытывающего колебаний гиганта, которого раньше столь блестяще изображали. Иллюзию ничтожной индивидуальности смыл необоримый прилив коллективного чувства – не страсть толпы, а телепатическая волна, растворившая тысячи голосов в одном неоспоримом приказе.
И этот новый голос сказал: Иди!
Он сказал: оставь позади то ужасное зрелище, дабы я больше никогда не видел его.
Пополак ушел в холмы, каждым шагом преодолевая полмили. Все мужчины, женщины и дети в этой бурлящей башне ослепли. Они видели только глазами города. Они потеряли разум, их головы занимали только мысли города. И они считали себя бессмертными в своей грузной неумолимой силе. Огромными, безумными и бессмертными.

Уже через две мили Мик и Джуд почувствовали в воздухе запах бензина, а еще чуть дальше наткнулись на «фольксваген». Тот лежал, перевернутый, в заросшем тростниками кювете. Но не горел.
Дверь водителя была открыта, оттуда вывалилось тело Вацлава Желовчика. Он потерял сознание. Никаких следов ран, только один-два небольших пореза на лице, казавшимся таким спокойным. Мик и Джуд аккуратно вытащили вора из грязной канавы на дорогу. Пока они возились с ним, он тихо стонал, ему под голову подложили скатанный свитер Мика, сняли с Вацлава пиджак и галстук.
Неожиданно Желовчик открыл глаза.
Уставился на Мика и Джуда.
– Вы как? – спросил Мик.
Мужчина секунду молчал. Казалось, он не понимает слов.
А потом:
– Англичане? – спросил он. У него был сильный акцент, но вопрос прозвучал разборчиво.
– Да.
– Я слышал ваши голоса. Англичане.
Он нахмурился и поморщился.
– Вам больно? – спросил Джуд.
Мужчине, кажется, этот вопрос показался забавным.
– Мне больно? – повторил он, его лицо исказилось от смеси боли и радости. – Я умру, – сказал он сквозь сжатые зубы.
– Нет, – возразил Мик. – С вами все в порядке…
Мужчина покачал головой, его уверенность была непоколебима, он повторил:
– Я умру. Я хочу умереть.
Джуд склонился ближе к нему. Голос незнакомца слабел с каждой секундой.
– Скажи, что нам делать, – сказал Джуд. Мужчина закрыл глаза. Джуд резко тряхнул его.
– Скажи нам, – повторил он, его притворное сочувствие сошло на нет. – Скажи, что здесь произошло.
– Что? – спросил мужчина, так и не открыв глаз. – Это было падение, вот и все. Просто падение…
– Что упало?
– Город. Подуево. Мой город.
– Откуда он упал?
– Сам по себе, разумеется.
Мужчина ничего не объяснял, отвечал загадками на загадки.
– Куда вы ехали? – поинтересовался Мик, стараясь говорить максимально спокойно.
– За Пополаком.
– Пополаком? – переспросил Джуд.
Мик, кажется, начал понимать, что произошло.
– Пополак – это другой город. Как Подуево. Города-побратимы. Они есть на карте…
– И где этот город сейчас? – спросил Джуд.
Вацлав, похоже, решил сказать правду. Была секунда, когда он замер, выбирая, умереть ли ему с тайной на устах или прожить достаточно долго, чтобы поведать всю историю. Да и какая разница, даже если сейчас он расскажет им все?
Следующего соревнования не будет; все кончено.
– Они сходились в битве, – теперь его голос звучал очень тихо. – Пополак и Подуево. Каждые десять лет…
– Битве? – спросил Джуд. – Ты имеешь в виду, что всех этих людей убили?
Вацлав покачал головой:
– Нет, нет. Они упали. Я уже говорил.
– Так как они сражались? – сказал Мик.
– Уходили в холмы, – прозвучал ответ.
Вацлав приоткрыл глаза. Лица, нависающие над ним, были истощенными и больными. Эти невинные тоже страдали. Они заслужили хоть какое-то объяснение.
– Как гиганты, – продолжил он. – Они сражались в виде гигантов. Создавали тело из собственных тел, понимаете? Облик, мышцы, кости, глаза, нос, зубы – все было сделано из мужчин и женщин.
– Он бредит, – заключил Джуд.
– Отправляйтесь в холмы, – повторил мужчина. – Увидите правду сами.
– Даже если предположить… – начал Мик.
Вацлав прервал его, желая закончить:
– В этой игре гигантов они были мастерами. Понадобились века практики: каждые десять лет фигуры получались все больше и больше. Каждая следующая должны была затмевать предыдущую. Веревки идеально сплетали всех. Сухожилия… связки… В животе была еда… в бедрах – трубы для отвода нечистот. Те, кто видели лучше других, сидели в глазницах; те, у кого был лучший голос, – во рту и горле. Вы даже представить не можете, насколько искусно все это было спроектировано.
– Я и не могу, – ответил Джуд, вставая.
– Это тело государства, – сказал Вацлав, но так тихо, что его голос уже не походил даже на шепот, – это форма наших жизней.
Наступила тишина. Над дорогой летели небольшие облака, безмолвно влача свою массу по воздуху.
– Это было чудо, – сказал Вацлав, словно впервые осознав подлинное величие игры. – Это было чудо.
Достаточно. Да. Этого было достаточно.
Его уста сомкнулись, слова были сказаны, и он умер.
Мик ощутил смерть этого человека острее, чем тысяч, оставшихся позади, или же его смерть стала ключом, которая открыла ту боль, которую Мик чувствовал за них всех.
Неважно, сочинил ли незнакомец перед смертью несусветную ложь, или же его история была в каком-то смысле правдой, но в ее свете сам Мик чувствовал себя бесполезным. Его воображение оказалось слишком ограниченным, чтобы охватить подобную идею. От одной мысли о ней голова болела, а сочувствие трещало под весом тоски.
Мик и Джуд стояли на дороге, а по небу летели облака, их смутные серые тени двигались в сторону загадочных холмов.

Наступили сумерки.
Пополак больше не мог идти. Он чувствовал усталость в каждой мышце. В огромной анатомии то тут, то там умирали люди; но город не скорбел по скончавшимся клеткам. Если погибшие находились внутри, то трупы просто висели в собственных упряжах. Если они же были частью кожи, то их отстегивали, и тела летели в леса внизу.
Гигант был не способен на жалость. У него не осталось иной цели, кроме движения, пока оно не станет невозможным.
Когда солнце исчезло за горизонтом, Пополак решил отдохнуть и сел на пригорок, положив огромную голову на свои гигантские руки.
Со своей обычной осторожностью показались звезды. Приближалась ночь, сочувственно перевязывая раны дня, ослепляя глаза, которые видели слишком много.
Пополак вновь поднялся на ноги и пошел дальше, шаг за оглушительным шагом. Конечно, вскоре его одолеет усталость; вскоре он ляжет в могилу какой-нибудь затерянной долины и там умрет.
Но сейчас он должен идти, и каждое движение города было все болезненнее, все медлительнее предыдущего, а ночь черным цветком распускалась вокруг его головы.

Мик хотел похоронить вора, укравшего их машину, где-нибудь на опушке леса. Джуд заметил, что если они закопают тело, то завтра, по здравому размышлению, это покажется несколько подозрительным. К тому же разве не абсурдно заботиться об одном трупе, когда буквально в нескольких милях отсюда их лежали тысячи?
Поэтому они оставили тело, а машина так и осталась лежать в грязи, на дне канавы.
Мик и Джуд снова пошли вперед.
С каждой минутой становилось холоднее, к тому же они проголодались. Но те несколько домов, которые попались им по дороге, были закрыты и покинуты.
– Что он имел в виду? – спросил Мик, пока они стояли, глядя на очередную запертую дверь.
– Он говорил метафорами…
– Вся эта тема про гигантов?
– Да какая-то троцкистская ерунда… – настаивал Джуд.
– Не думаю.
– А я знаю. Это же была его предсмертная речь, он, наверное, ее годами готовил.
– Не думаю, – снова сказал Мик и отправился к дороге.
– И почему же? – окликнул его Джуд.
– Он не партийную линию поддерживал.
– То есть ты хочешь сказать, что тут где-то шляется гигант? Я тебя умоляю!
Мик повернулся к Джуду. Лицо Мика было трудно разглядеть в сумерках, но его голос казался торжественным от звучавшей в нем веры.
– Да. Я думаю, он говорил правду.
– Абсурд какой-то. Это смешно. Нет.
В этот момент Джуд возненавидел Мика. Возненавидел его наивность, его страсть верить в любую полоумную историю, если в ней было хоть что-то романтическое. А сейчас? Это была самая худшая, самая нелепая…
– Нет, – снова сказал он. – Нет. Нет. Нет.
Небо было хрустально-гладким, а силуэт холмов в отдалении – черным как смоль.
– Я, блядь, замерзаю, – вдруг сказал Мик. – Ты тут останешься или пойдешь со мной?
Джуд закричал:
– Мы там ничего не найдем.
– Ну, обратно-то идти далеко.
– Но так мы просто уйдем дальше в холмы.
– Делай что хочешь – я пошел.
Звук его шагов становился все тише; силуэт Мика поглотила тьма.
Через минуту Джуд пошел за ним.

Ночь была безоблачной и мучительной. Они шли вперед, подняв воротники от холода, их ноги уже распухли в ботинках. На небе разворачивалось настоящее шествие звезд. Триумф света, в котором человеческий глаз мог разглядеть столько узоров, насколько у него хватало терпения. Через какое-то время Мик и Джуд обняли друг друга за плечи, пытаясь согреться и успокоиться.
Где-то в одиннадцать часов вечера они увидели вдалеке свет в окне.
Женщина на пороге каменного дома не улыбнулась им, но поняла, в каком они состоянии и впустила внутрь. Не было смысла объяснять ей или ее мужу-инвалиду, что видели Мик и Джуд. В доме не было телефона, никаких следов машины, поэтому даже если бы англичане нашли способ как-то все показать, сделать они все равно ничего бы не смогли.
Жестикулируя и гримасничая, они объяснили, что проголодались и устали. Потом попытались рассказать о том, что заблудились, проклиная себя за оставленный в «фольксвагене» разговорник. Женщина, похоже, не особо много поняла из их слов, но усадила перед огнем и поставила в печку еду разогреваться.
Мик и Джуд поели густого и несоленого горохового супа, вареных яиц, периодически улыбаясь и не забывая благодарить хозяйку. Ее муж сидел у огня, не делая попыток поговорить с гостями. Он даже не смотрел на них.
Еда была хорошей. Она воодушевила путников.
Они проспят до утра, а потом начнут долгий путь обратно. К рассвету тела на поле уже подсчитают, идентифицируют, разложат по мешкам и отправят семьям. Воздух наполнится обнадеживающими звуками, которые заглушат стоны, до сих пор не умолкающие в ушах. Будут вертолеты, грузовики, люди организуют операцию по расчистке. Все ритуалы и атрибуты цивилизованной катастрофы.
И со временем это происшествие станет приемлемым. Станет частью общей истории Мика и Джуда: трагедией, разумеется, но они смогут ее объяснить, классифицировать, научатся с ней жить. И все будет хорошо, да, все будет хорошо. Как только придет утро.
Сон подлинной усталости пришел к ним неожиданно. Они заснули там, где упали, прямо за столом, положив головы на сложенные руки. Их окружали пустые миски и хлебные корки.
Они ни о чем не знали. Не грезили. Не чувствовали ничего.
А потом послышался гром.
Он раздался под землей, глубоко под землей, ритмичная поступь, как у титана, который подходил постепенно, но все ближе и ближе.
Они стояли у двери вместе, муж и жена, и прислушивались к метавшемуся над ночными холмами эху от грома. Вот только никакой молнии не было.
Только гром…
Гром…
Гром…
От него дрожала земля, слетала пыль с косяка двери, дребезжали оконные шпингалеты.
Бум…
Бум…
Они не знали о том, что приближается, но какую бы форму оно не приняло и что бы ни хотело сделать, бежать от него, похоже, не имело смысла. Жалкое убежище дома казалось таким же безопасным, как и любое укрытие в лесу. Как выбрать из тысяч деревьев то самое, которое устояло бы, когда гром пройдет? Лучше подождать; и посмотреть.
Глаза у хозяйки дома уже не отличались зоркостью, и она даже не поверила тому, что увидела, когда черный холм изменил форму и взметнулся вверх, затмевая звезды. Но ее муж тоже это увидел: невообразимо огромную голову, казавшуюся еще больше в обманчивой тьме, уходящую все дальше вверх, даже сами холмы по сравнению с ней казались маленькими.
Пораженные артритом ноги мужчины подломились, он рухнул на колени, забормотал молитву.
Его жена закричала; они понимала, что никакие слова не смогут остановить это чудовище – ни молитвы, ни мольбы не имели над ним власти.
В доме проснулся Мик, его вытянутая рука, неожиданно сведенная судорогой, смахнула тарелку и лампу со стола.
Они разлетелись на куски.
Очнулся Джуд.
Крик снаружи прекратился. Женщина побежала к лесу. Любое дерево, абсолютно любое, было лучше, чем это зрелище. Из дряблого рта ее мужа по-прежнему сыпались молитвы, когда огромная нога гиганта поднялась для следующего шага…
Бум…
Дом затрясся. Тарелки, звеня, посыпались из шкафа. Глиняная трубка скатилась с каминной полки и раскололась в золе у очага.
Любовники уже знали этот шум, который проникал до самого мозга костей: этот гром земли. Мик тряхнул Джуда за плечо.
– Ты видишь, – сказал он, его зубы во тьме казались сине-зелеными. – Видишь? Видишь?
В его словах бурлила истерика. Он побежал к двери, в темноте споткнувшись о стул. Ругаясь, потирая синяк, заковылял в ночь…
Джуд догнал любовника у двери. Старик уже лежал на земле лицом вниз, его опухшие больные пальцы скрючились, молящие губы прижались к сырой земле.
Мик смотрел в небо. Джуд тоже поднял голову.
Там было место, где звезды исчезли. Тьма в форме человека, огромная широкая фигура, колосс, воспаривший навстречу небесам. Но этот гигант был несовершенен, его силуэт был нечетким; он бурлил и роился.
Он казался шире любого реального человека. Его ноги были аномально толстыми и короткими, а руки – недлинными. Ладони же, то сжимавшиеся, то разжимавшиеся, казались странно суставчатыми и слишком изящными для такого тела.
А потом великан поднял свою большую плоскую ступню и поставил ее на землю, сделав шаг по направлению к дому.
Бум…
Крыша рухнула. Все что, говорил вор, укравший машину, оказалось правдой. Пополак был городом и гигантом, и он ушел в холмы…
Глаза Мика и Джуда привыкли к ночному освещению. Теперь они в ужасающих подробностях разглядели, как был сооружен этот монстр, шедевр человеческой инженерной мысли: мужчина, состоящий из людей. Или скорее бесполый великан, сконструированный из мужчин, женщин и детей. Все жители Пополака корчились и надрывались в теле чудовища, сотканного из плоти, их мышцы растягивались на разрыв, а кости, казалось, скоро треснут.
Было видно, как архитекторы Пополака искусно изменили пропорции человеческого тела; как его сделали более приземистым, чтобы снизить центр тяжести; как спроектировали тяжеловесные слоноподобные ноги, чтобы они могли выдержать вес торса; как голова была практически утоплена в широкие плечи, чтобы снизить трудности со слабой шеей.
Несмотря на все дефекты, монстр все равно ужасно походил на человека. Тела, связанные вместе для создания кожи, были обнаженными, если не считать упряжей, и поэтому вся его поверхность мерцала в звездном свете, подобно огромному торсу. Даже мускулы скопировали, пусть и упростили. Мик и Джуд видели, как сплетенные тела толкали и тянули, образуя массивные жилы из плоти и крови. Видели, как свитые воедино люди образуют тело; как спины, словно черепашьи панцири, собраны вместе, имитируя изгиб грудных мышц; как перетянутые, опутанные узлами акробаты в суставах рук и ног вертятся и разворачиваются, соединяя части города.
Но больше всего поражало лицо.
Шеки из тел; зияющие глазницы, откуда смотрели головы, по пять, связанных вместе, на каждое глазное яблоко; широкий плоский нос и рот, который открывался и закрывался, по мере того как челюстные мускулы ритмически сокращались и выгибались.
Пополак шел и Пополак пел.
Разве могло существовать в Европе зрелище, равное ему?
Они смотрели, Мик и Джуд, как гигант сделал к ним еще один шаг.
Старик обмочился. Умоляя, бормоча, он пополз прочь от разрушенного дома к деревьям поблизости, волоча свои мертвые ноги по земле.
Англичане остались там, где стояли, наблюдая за приближающимся гигантом. Страх и ужас еще не коснулись их, а благоговение сковало по рукам и ногам. Они понимали, что ничего более грандиозного больше никогда не увидят; это была вершина – после такого все остальное будет лишь самым обычным опытом. И лучше остаться, хотя с каждым шагом смерть подходила все ближе, лучше остаться и увидеть это, пока еще есть, на что смотреть. И если бы он убил их, этот монстр, тогда они, по крайней мере, стали бы свидетелем чуда, познали, пусть на краткий миг, его ужасающее величие. Это казалось честным обменом.
Пополак был уже в двух шагах от дома. Теперь Мик и Джуд ясно видели хитросплетения его структуры. Лица горожан проступили более отчетливо: бледные, залитые потом, но довольные в своей усталости. Тут и там с упряжей свисали мертвецы, их ноги болтались из стороны в сторону, как у висельников. Другие люди, особенно дети, уже прекратили подчиняться тренировкам и расслабились, так что форма тела начала распадаться, бурлила от гнойников бунтующих клеток.
И все равно город шел, и каждый его шаг был неисчислимым произведением координации и силы.
Бум…
Гигант растоптал дом быстрее, чем думали Мик и Джуд.
Мик увидел поднятую ногу, увидел лица людей в голени, колене и ступне – сейчас они казались столь же большими, как и его собственное, – массивных мужчин, которых специально отобрали, чтобы те выдержали огромный вес этого создания. Подошва уже превратилась в паззл из расплющенных и окровавленных тел, раздавленных массой своих сограждан.
Нога опустилась с ревом.
За несколько секунд дом превратился в труху и пыль.
Пополак затмил собою небо. На мгновение он стал всем миром, небесами и землей, его присутствие переполнило все чувства до отказа. На таком близком расстоянии взгляд не мог охватить великана полностью, глазам приходилось бегать из стороны в сторону, чтобы полностью увидеть всю его массу, и даже тогда разум отказывался принять истину.
Крутящийся каменный обломок, отлетевший от дома, когда тот рухнул, на полной скорости ударил Джуда прямо в лицо. На слух этот убийственный удар показался ему похожим на стук мяча по стене, как будто Джуд умер на спортплощадке. Ни боли; ни жалости. Джуд исчез, как огонек, крохотный, ничтожный огонек; его предсмертный крик потонул в царящем хаосе, тело тут же затерялось в дыму и тьме. Мик не увидел и не услышал, как умер Джуд.
Он был слишком занят, он смотрел на ногу, которая на миг замерла в руинах, пока вторая собиралась с силами на следующий шаг.
И тогда Мик решился. Завопив как баньши, побежал к ноге, страстно желая обнять чудовище. Споткнулся, упал, но тут же вскочил, окровавленный, чтобы добраться до ступни, пока та не еще не поднялась и не оставила его позади. Послышался мучительный шум от вздоха, когда в ногу пришло послание о том, что надо двигаться; Мик увидел, как мускулы голени собрались и соединились, когда конечность начала подниматься. Он в последний момент, когда та уже оторвалась от земли, прыгнул, ухватился то ли за привязь, то ли за чьи-то волосы, а может, и за плоть – за что угодно, лишь бы поймать это уходящее чудо, стать его частью. Лучше уйти с ним, куда бы оно ни шло, служить его цели, чем бы та ни была; лучше умереть с ним, чем жить без него.
Мик уцепился за ногу гиганта и нашел безопасную точку опоры в его колене. От успеха закричал в экстазе, когда почувствовал, как поднимается огромная нога, когда взглянул сквозь вихрящуюся пыль на место, где только что стоял, место, которое уже исчезало внизу.
Земля пропала из виду. Теперь Мик был попутчиком бога; жизнь, оставшаяся позади, стала для него ничем; она всегда была ничем. Он будет жить с этим созданием, да, он будет жить с ним – видеть его, видеть его постоянно, пожирать глазами, пока не умрет от обжорства.
Мик орал, выл, раскачивался на канатах, упиваясь собственным триумфом. Далеко внизу он разглядел тело Джуда, бледный комок, свернувшийся на темной земле, потерянный безвозвратно. Любовь, жизнь и рассудок покинули Мика, сгинули, как память о его собственном имени, о его поле или цели.
Все это теперь ничего не значило. Абсолютно ничего.
Бум…
Бум…
Пополак шел на восток, и шум от его шагов постепенно растворялся вдали. Пополак шел, и гул от его голоса исчезал в ночи.

Спустя день появились птицы, пришли лисы, прилетели мухи, бабочки, осы. Джуд двигался, Джуд изменялся, Джуд давал жизнь. В его животе грелись черви, в лисьем логове разгорелась драка за большой кусок мяса с его бедра. А потом все произошло быстро. Кости желтели, кости крошились; осталось лишь пустое место, которое Джуд когда-то наполнял дыханием и собственными мнениями.
Тьма, свет, тьма, свет. Джуд больше не прерывал их череду своим именем.

Книги крови. Том II

Посвящается Джонни 

Ужас

Нет наслаждения равного ужасу. Если бы вы могли невидимыми сесть между двумя собеседниками в любом поезде, зале ожидания или офисе, то, несомненно, услышали бы, как время от времени их разговор заходит об ужасе. Разумеется, на первый взгляд беседа касалась бы совершенно иных тем: они бы обсуждали состояние государства, лениво трепались о смерти на дорогах, о растущих ценах на услуги дантистов; но если ободрать все метафоры, все намеки, то вот он, ужас, угнездился в сердце любой дискуссии. Мы не говорим о природе Бога или о возможности вечной жизни, нет, мы с радостью размышляем о банальностях невзгод. И этот синдром не знает границ: в сауне и в университетской аудитории повторяется один и тот же ритуал. Как язык постоянно тыкается в больной зуб, так и мы, снова и снова и снова, возвращаемся к нашим страхам, говорим о них с радостью голодного человека, который сидит перед тарелкой, до краев наполненной горячей едой.
Когда он еще учился в университете и боялся говорить, Стивена Грейса учили рассказывать о том, почему ему страшно. И не просто рассказывать, а анализировать, рассекать каждое нервное окончание в поисках даже самых малых страхов.
В этих изысканиях его вел учитель: Куэйд.
То была эпоха гуру, их золотая пора. В университетах по всей Англии юные женщины и мужчины направо и налево искали людей, чтобы пойти за ними, как ягнята; Стив Грейс оказался лишь одним из многих. Ему просто сильно не повезло: его мессией стал Куэйд.
Они встретились в студенческой комнате отдыха.
– Меня зовут Куэйд, – сказал человек, который сидел за стойкой рядом со Стивом.
– О.
– А ты…
– Стив Грейс.
– Да. Ты же ходишь на лекции по этике?
– Точно.
– И я не видел тебя на других семинарах или лекциях по философии.
– Это мой дополнительный курс. Сам-то я с отделения английской литературы. Но или так, или целый год учить древнескандинавский, а это вообще не мое.
– И поэтому ты остановился на этике.
– Да.
Куэйд заказал себе двойной бренди. Он не выглядел настолько зажиточным, а двойной бренди серьезно подточил бы бюджет Стива на всю следующую неделю. Но Куэйд быстро опустошил бокал и заказал еще один.
– А ты что пьешь?
Стив растягивал полпинты уже теплого лагера, надеясь протянуть с ним целый час.
– Да мне ничего не надо.
– Нет, надо.
– Да все в порядке.
– Еще один бренди и пинту лагера моему другу.
Стив не смог противиться такой щедрости. Полторы пинты в некормленом организме безмерно помогли бы ему пережить скуку от предстоящего семинара на тему «Чарльз Диккенс как социальный аналитик». От одной только мысли о нем Стив сразу начал зевать.
– Кто-то должен написать кандидатскую об алкоголе в контексте социальной активности, – Куэйд где-то секунду задумчиво смотрел на бокал с бренди, а потом осушил его одним глотком. – Или забвения.
Стив присмотрелся к новому знакомому. Самому Стиву было двадцать, а Куэйд казался лет на пять старше. Его гардероб сбивал с толку. Потрепанные кроссовки, плисовые брюки, серовато-белая рубашка, явно видавшая лучшие времена; а поверх всего этого невероятно дорогой черный кожаный пиджак, который на высокой тощей фигуре Куэйда висел как на вешалке. Лицо у Куэйда было длинным и непримечательным; молочно-голубые глаза казались настолько бледными, что радужка как будто растворялась в белках, и за стеклами тяжелых очков виднелись лишь булавочные проколы зрачков. Полные губы, как у Мика Джаггера, но тоже бледные, сухие и без всякой чувственности. Светло-каштановые волосы.
Стив решил, что Куэйд смахивает на голландского продавца дури.
И он не носил значков. Среди студентов они были настоящей манией, и без них Куэйд выглядел голым, никак не указывая на то, что ему нравится. Кем он был? Геем, феминистом, агитатором за спасение китов или фашистом-вегетарианцем? Чем он увлекался, черт побери?
– Тебе надо было взять курс древнескандинавского, – сказал Куэйд.
– Почему?
– Там люди не заморачиваются, даже работы не проверяют.
Стив об этом никогда не слышал. Куэйд же продолжил своим монотонным голосом:
– Они их просто в воздух подбрасывают. Текстом вверх – значит будет пять, текстом вниз – четыре.
А, это была шутка. Куэйд проявил остроумие. Стив попытался засмеяться, но сам Куэйд даже не улыбнулся собственной остроте.
– Надо было древнескандинавский взять, – повторил он. – Кому вообще нужен епископ Беркли? Или Платон. Или…
– Или?
– Да все это одно дерьмо.
– Да.
– Я за тобой наблюдал, на философии…
Куэйд сразу заинтересовал Стива.
– …и ты никогда ничего не записываешь, так ведь?
– Не записываю.
– Я решил, что ты либо исключительно уверен в себе, либо тебе совершенно наплевать.
– Ни то ни другое. Я просто ничего не понимаю.
Куэйд хмыкнул и вытащил пачку дешевых сигарет. Опять же так никто не поступал. Ты курил «Голуаз» или «Кэмел», либо не курил вообще.
– Тебя там учат не настоящей философии, – сказал Куйэд с явным презрением в голосе.
– Да?
– Нам по крупицам скармливают Платона или Бентама – без всякого реального анализа. Конечно, она того же окраса. И даже походит на реального зверя; а для непосвященных и пахнет так же.
– Какого еще зверя?
– Философия. Подлинная философия. Она – настоящий зверь, Стивен. Ты так не думаешь?
– Я никогда не…
– Она дикая. Она кусается. – Он осклабился, неожиданно став коварным на вид. – О да, кусается.
Эти слова его явно радовали. И потому он их повторил, на счастье:
– Кусается.
Стивен только кивнул. Метафора была ему совершенно непонятна.
– Я думаю, что мы должны чувствовать, как предмет наших исследований калечит нас. – Куэйд явна грела мысль об увечьях путем образования. – И если идеи стоят того, чтобы о них говорить, мы не должны играть с ними, мы должны их бояться.
– Почему?
– Потому что если мы чего-то стоим как философы, то не должны обмениваться академическими любезностями. Не должны обсуждать семантику; скрывать реальную угрозу за лингвистическими уловками.
– А что нам делать?
Стив чувствовал себя как простачок, напарник комика-Куэйда. Вот только последний шутить явно не хотел. Его лицо застыло; булавочные головки зрачков сжались в крохотные точки.
– Стив, разве ты не думаешь, что мы должны держаться к зверю поближе? Гладить его, ласкать, доить…
– Э… а что такое зверь?
Куэйд явно слегка отчаялся из-за навязчивости этого вопроса:
– Это предмет любой хоть чего-то стоящей философии, Стивен. Это то, чего мы боимся, так как не понимаем этого. Это тьма за дверью.
Стив подумал о двери. Подумал о тьме. Он начал понимать, к чему в своей запутанной манере ведет Куэйд. Философия была способом поговорить о страхе.
– Мы должны обсуждать то, что сокровенно для наших душ, – сказал Куэйд. – И если мы не будем… то рискуем…
Неожиданно красноречие оставило его.
– Чем?
Куэйд не сводил глаз с пустого бокала, словно пытаясь наполнить его силой воли.
– Хочешь еще? – спросил Стив, про себя молясь, чтобы ответ был отрицательным.
– Чем мы рискуем? – Куэйд повторил вопрос. – Я думаю, если мы не отправимся в путь и не найдем зверя…
Стив уже понял, чем закончится фраза.
– …тогда рано или поздно зверь найдет нас.

Нет наслаждения равного ужасу. Если только этот ужас не твой.

В следующую неделю или две Стив как бы ненароком навел справки о странном мистере Куэйде.
Никто не знал его имени.
Никто не знал, сколько ему лет, но одна секретарша думала, что Куэйду далеко за тридцать, чему Стив удивился.
Его родители – по словам Шерил, он при ней упомянул об этом, – умерли. Кажется, их убили, так по крайней мере решила Шерил.
Ничего больше люди о Куэйде не знали.

– Я должен тебе выпивку, – сказал Стив, тронув Куэйда за плечо.
Тот оглянулся так, словно его укусили.
– Бренди?
– Спасибо.
Стив сделал заказ:
– Я тебя напугал?
– Я думал.
– Без этого ни одному философу не обойтись.
– Без чего?
– Без мозга.
Так они и начали беседу. Стив не знал, зачем еще раз подошел к Куэйду. Тот был на десять лет старше его и находился на другом интеллектуальном уровне. И, если говорить начистоту, откровенно пугал Стива. Его сбивали с толку постоянные разговоры Куэйда о зверях. И тем не менее Стив все равно хотел больше: больше метафор, больше этого невеселого голоса, говорившего о том, как бесполезны учителя, как слабы студенты.
В мире Куэйда не было определенности. Не было светских гуру и уж точно религии. Казалось, он не мог без цинизма смотреть на любую систему, неважно, политическую или философскую.
Куэйд редко смеялся вслух, но Стив знал, что взглядам его нового знакомого присущ горький юмор. Все люди были агнцами или овцами, все искали пастухов. Разумеется, с точки зрения Куэйда, все пастухи были вымыслом. В этом мире, во тьме за стенами овчарни, жили лишь страхи, которые избрали себе в жертву невинных баранов: и там они ждали подходящего момента, терпеливые, как камни.
Сомневаться следовало во всем, но один факт был неизменным: ужас существовал.
Интеллектуальное высокомерие нового знакомого приводило Стива в восторг. Вскоре ему стала нравиться та бунтарская легкость, с которой Куэйд разрушал любую веру. Конечно, иногда было больно, когда Куэйд непробиваемым аргументом разбивал очередную догму Стива. Но уже через несколько недель его, казалось, стал восхищать даже грохот от разрушения. Куэйд расчищал подлесок, валил деревья, до основания срывал любое жнивье. Стив чувствовал себя свободным.
Народ, армия, церковь, закон. Все в золу. Все бесполезно. Все обман, цепи и удушье.
Был только ужас.
– Я боюсь, ты боишься, мы боимся, – любил говорить Куэйд. – Он, она, оно – все боятся. Любое разумное создание на Земле знает ужас также хорошо, как собственное сердцебиение.
Одна из жертв, которой Куэйд вечно не давал покоя, была Шерил Фромм, студентка, занимавшаяся философией и английской литературой. Она вздымалась, как рыба навстречу дождю, когда слышала его возмутительные замечания, и когда они на ножи брали доводы друг друга, Стив поудобнее устраивался на ближайшем стуле и следил за зрелищем. Как говорил Куэйд, Шерил была патологической оптимисткой.
– А ты полон дерьма, – частенько говорила она, когда спор накалялся. – Кому какая разница, что ты боишься собственной тени? Я не боюсь. Я прекрасно себя чувствую.
Определенно, именно так она и выглядела. Шерил Фромм являлась во влажных снах любому парню на факультете, но она была слишком умной, и потому никто не решался к ней подкатить.
– Время от времени мы все познаем вкус ужаса, – отвечал Куэйд, а его молочные глаза пристально изучали собеседницу, подмечая малейшие реакции, он искал, как прекрасно знал Стив, изъян в ее уверенности.
– Я – нет.
– У тебя нет страхов? Или кошмаров?
– Никаких. У меня хорошая семья. Нет скелетов в шкафу. Я даже не ем мяса, а потому не чувствую вины, когда проезжаю мимо скотобойни. Во мне нет херни, чтобы выставлять ее напоказ. Это значит, что я нереальна?
– Это значит, – зрачки Куэйда сузились настолько, что напоминали змеиные, – это значит, что под твоей уверенностью прячется что-то реально большое.
– И снова речь зашла о кошмарах.
– О больших кошмарах.
– Будь конкретнее: определись с терминами.
– Я не могу тебе сказать, чего ты боишься.
– Тогда скажи, чего боишься ты.
Куэйд засомневался:
– В конечном итоге, этот вопрос находится за пределами анализа.
– За пределами анализа, ну да, ну да! А не пошел бы ты в задницу с такими ответами?
Стив невольно улыбнулся. Задница Шерил уж точно была за пределами любого анализа. Перед ней можно было только пасть на колени и благоговеть.
Куэйд сразу вернулся к своей обычной демагогии:
– Мой страх существует только для меня. В широком контексте он не имеет смысла. Знаки моего ужаса, те образы, которые мой мозг использует, если можно так выразиться, для иллюстрации моего страха, эти самые знаки ничтожны по сравнению с реальным кошмаром, лежащим в основе моей личности.
– У меня есть такие образы, – сказал Стив. – Картинки из детства, они постоянно заставляют думать о…
Он осекся, уже пожалев о том, что разоткровенничался.
– О чем? – спросила Шерил. – Ты имеешь в виду плохие воспоминания? Типа когда ты упал с велосипеда или вроде того?
– Возможно, – ответил Стив. – Иногда эти образы неожиданно приходят мне на ум. Не намеренно, а когда я не сосредоточен. Словно разум автоматически на них перескакивает.
Куэйд удовлетворенно хмыкнул:
– Вот именно.
– Об этом Фрейд писал, – заметила Шерил.
– Что?
– Фрейд, – повторила Шерил, в этот раз устроив целое представление, словно общается с ребенком. – Зигмунд Фрейд: ты, возможно, слышал о нем.
Куэйд, не скрывая презрения, поджал губы:
– Фиксация на матери никак не отвечает на обсуждаемый нами вопрос. Настоящие ужасы, которые живут во мне, да и во всех нас, существовали еще до формирования человеческой личности как таковой. Ужас присутствует уже тогда, когда мы еще даже не мыслим о себе в категориях индивидуальности. Даже зародыш, свернувшийся в утробе матери, испытывает страх.
– И ты об этом помнишь, да? – спросила Шерил.
– Возможно, – совершенно серьезно ответил Куэйд.
– Об утробе матери?
Куэйд еле заметно улыбнулся. Этой полуулыбкой он словно говорил: «Я знаю то, о чем ты понятия не имеешь».
Это была странная, неприятная улыбка; из-за нее Стиву даже захотелось помыться.
– Ты – лжец, – сказала Шерил, вставая с места и глядя на Куэйда сверху вниз.
– Может и так, – согласился тот, неожиданно став настоящим джентльменом.

После этого споры прекратились.
Никаких больше разговоров о кошмарах или о тварях, таящихся в ночи. Весь следующий месяц Стив редко видел Куэйда, а когда все же встречался с ним, тот всегда был в компании Шерил Фромм. Куэйд был с ней вежлив, даже почтителен. Он больше не носил свой кожаный пиджак, так как она ненавидела запах мертвых животных. Столь неожиданная перемена в их отношениях сбила Стивена с толку, но он решил, что все дело в его примитивном понимании сексуальных вопросов. Стив не был девственником, но женщины по-прежнему оставались для него тайной: противоречивой и непонятной.
А еще он ревновал, хотя признаться в этом не хотел даже себе. Его возмущало то, что такая красивая и умная девушка постоянно проводит время с Куэйдом.
Было и другое чувство: казалось, Куэйд ухаживает за Шерил по каким-то своим странным соображениям. И причина тут крылась не в сексе, в этом Стив был уверен. И не в ее интеллекте. Нет, Куэйд загонял Шерил в угол, так подсказывал Стиву инстинкт. Куэйд окружал жертву, готовясь нанести последний удар.
Кажется, прошел месяц, когда Куэйд неожиданно упомянул Шерил в разговоре:
– Она – вегетарианка.
– Шерил?
– Разумеется, Шерил.
– Я знаю. Она же об этом говорила.
– Нет, ты не понял. Это не прихоть и не мода. Она очень серьезно к этому относится. Она не может посмотреть в витрину мясной лавки. Она не может потрогать мясо, понюхать его.
– О, – Стив пришел в недоумение. К чему ведет Куэйд?
– Это ужас, Стив.
– Перед мясом?
– От человека к человеку его признаки разнятся. Она боится мяса. И говорит, что такая здоровая, такая гармоничная. Черт! Я найду его…
– Что?
– Страх, Стив.
– Ты же не собираешься… – Стив волновался, но не знал, как сказать об этом, не обвинив Куэйда.
– Причинить ей вред? Нет, разумеется, я не буду причинять ей вред. Любой ущерб она себе нанесет только сама. – Куэйд смотрел на Стива, словно гипнотизируя. – Пришло время научиться доверять друг другу, Стив, – он наклонился ближе. – Это только между нами…
– Слушай, мне кажется, я не хочу об этом слышать.
– Нам надо прикоснуться к зверю, Стивен.
– Да к черту зверя! Я не хочу об этом слышать!
Стив вскочил, больше желая вырваться из-под давления Куэйда, а не закончить разговор.
– Мы же друзья, Стивен.
– Да…
– Тогда уважай нашу дружбу.
– Что?
– Молчи. Ни слова.
Стив кивнул. Обещание было легко сдержать. Он все равно никому не мог рассказать о своем беспокойстве, его бы подняли на смех.
Куэйд явно остался доволен. Он поспешил прочь, а Стив почувствовал, что невольно стал членом тайного общества, причем непонятно с какой целью. Куэйд заключил с ним соглашение, и это пугало.
На следующей неделе Стив пропустил все лекции и почти все семинары. Конспекты не вел, книг не читал, работ не писал. Лишь два раза посетил здание университета и там крался вдоль стен, как осторожная мышь, молясь о том, чтобы не столкнуться с Куэйдом.
Но бояться не стоило. Лишь раз он увидел сутулые плечи Куэйда с другой стороны двора, когда тот, улыбаясь, разговаривал с Шерил Фромм. Она заливисто хохотала, ее музыкальный смех эхом отражался от стен исторического факультета. От ревности Стива не осталось и следа. Даже за деньги он бы не хотел стоять рядом с Куэйдом, быть так близко к нему.
Пока Стив сидел в одиночестве, вдали от лекционной суеты и переполненных коридоров, он постоянно думал. Все его мысли, как язык к больному зубу, как ноготь к струпу, возвращались к страхам.
То есть в детство.
В шесть лет Стив попал под машину. Раны были не особо сильными, но от сотрясения он частично оглох. Для ребенка такой опыт стал невероятно тяжелым; он не понимал, почему так неожиданно его отрезало от мира. Пытка оказалась необъяснимой, и Стив решил, что она будет вечной.
Еще недавно его жизнь была реальной, полной криков и смеха. А потом Стива выбросили прочь, весь внешний мир превратился в аквариум, где криво улыбались рыбы, беззвучно открывающие рот. Что еще хуже, иногда он страдал от тиннитуса – так говорили врачи, – в ушах у него ревело или звенело. Голову наполняли диковинные звуки, вопли, свисты, которые становились саундтреком для трепыханий внешнего мира. В такие минуты Стива начинало мутить, лоб словно сковывала железная полоса, которая дробила мысли на куски, отделяя голову от рук, мысли от действий. Накатывала волна паники, Стив был совершенно не способен понять этот мир, пока его голова пела и звенела.
Но худшие кошмары приходили ночью. Когда-то, еще до катастрофы, утроба спальни его успокаивала, теперь же он просыпался и понимал, что звон начался во сне.
Глаза широко распахивались. Тело заливал пот. Разум переполнял пронзительный гул, и в нем Стив был заперт без всякой надежды на передышку. Ничто не могло заглушить его собственную голову и ничто, казалось, совершенно ничто не могло вернуть к нему говорящий, смеющийся или плачущий мир.
Стив был один.
Именно в этом заключались начало и конец, сама суть его ужаса. Стив был абсолютно одинок в своей какофонии. Запертый в доме, в этой комнате, в своем теле, в своей голове, пленник глухой и слепой плоти.
Это было невыносимо. Иногда ночью мальчик кричал, не зная о том, что издает какие-то звуки, а его родители, теперь так похожие на рыб, включали свет, старались помочь ему, склоняясь над кроватью, гримасничая, их беззвучные рты принимали уродливые формы. Прикосновения постепенно успокаивали Стива; и со временем мать усвоила этот трюк и поняла, как унять панику, в которой тонул сын.
За неделю до того, как ему исполнилось семь лет, слух вернулся, не полностью, но даже так он казался Стиву чудом. Мир снова стал цельным, жизнь началась заново.
Понадобилось несколько месяцев, чтобы мальчик научился доверять собственным чувствам. Иногда он все еще просыпался по ночам, ожидая, что звуки в голове пробудятся снова.
До сих пор от малейшей громкости у Стива звенело в ушах, и поэтому он не ходил на рок-концерты с другими студентами, но свою небольшую глухоту практически не замечал.
Но, разумеется, помнил о ней. Мог легко воскресить в мыслях привкус той паники; ощущение железной полосы, стягивающей голову. И страх темноты, страх одиночества так и не исчез до конца.
Но с другой стороны, разве кто-то не боялся остаться один? Совершенно один?
Теперь у Стива появился новый страх, и его оказалось куда сложнее определить.
Куэйд.
В пьяных откровениях Стив рассказал ему о своем детстве, о глухоте и ночных кошмарах.
Куэйд знал о его слабости, о прямой дороге к сердцу его ужаса. У него было оружие, палка, которой он мог избить Стива, если дело до того дойдет. Может, потому Стив и не поговорил с Шерил (не предупредил ее, ведь он же это хотел сделать?), именно поэтому избегал Куэйда.
Иногда, в определенном настроении, Куэйд казался воплощением зла. Не больше и не меньше. Он выглядел как человек, у которого глубоко-глубоко внутри таится настоящий мрак.
Может, в те четыре месяца, когда Стиву пришлось смотреть на людей с отключенным звуком, он развил повышенную восприимчивость к малейшим оттенкам поведения, к усмешкам и улыбкам, которые мимолетно возникали на человеческих лицах? Он знал, что жизнь Куэйда походила на лабиринт, и ее запутанная карта была вытравлена на его лице тысячью еле заметных гримас.

Следующая фаза посвящения Стива в тайный мир Куэйда началась только через три с половиной месяца. На летних каникулах студенты разъехались по своим делам. Стив как обычно устроился в типографию отца; смены были долгими, физически выматывающими, но принесли нескрываемое облегчение. Академический мир переполнил его разум, он чувствовал себя так, будто его насильно кормят словами и идеями. На работе же все это быстро вышло вместе с потом, и сумятица в голове улеглась.
Хорошее было время; о Куэйде он почти не вспоминал.
На кампус Стив вернулся в конце сентября. Студентов было мало. Занятия начинались только через неделю; без привычной суеты жалующихся, флиртующих и спорящих детей весь университет охватила меланхолия.
Стив сидел в библиотеке, взяв несколько важных книг, прежде чем остальные загребут их себе. В начале семестра, когда проверяли списки чтения, а в университетском магазине необходимые издания вечно продавали только по заказу, книги были на вес золота. Конечно, они всегда приходили, но только через два дня после семинара, на котором их обсуждали. На последнем курсе Стив решил всех опередить и взять в библиотеке несколько главных работ, пока те не расхватали.
И тут послышался знакомый голос:
– Рано ты на работу.
Стив оторвался от книги, чтобы увидеть глаза Куэйда с булавками зрачков.
– Стив, я впечатлен.
– Чем же?
– Твоим учебным рвением.
– А.
Куэйд улыбнулся:
– И что ты ищешь?
– Что-нибудь по Бентаму.
– У меня есть «Введение в принципы морали и законодательства». Пойдет?
Это была ловушка. Нет: это был полный абсурд. Куэйд всего лишь предлагал взять книгу; как из-за такого простого предложить Стива мог попасть в ловушку?
– Кстати, если подумать, – Куэйд улыбнулся еще шире, – у меня как раз библиотечная книга. Я тебе ее дам.
– Спасибо.
– Каникулы нормально провел?
– Да. Спасибо. А ты?
– Крайне плодотворно.
Улыбка распалась в тонкую линию под его…
– А ты усы отрастил.
Выглядели они очень нездорово. Тонкие, редкие и светлые, они сновали туда-сюда под носом Куэйда, словно хотели сбежать с лица. Куэйд даже слегка смутился.
– Это для Шерил?
Вот теперь он точно смутился.
– Ну…
– Похоже, у тебя тоже были хорошие каникулы.
Смущение тут же исчезло под каким-то другим чувством.
– У меня есть кое-какие прекрасные фотографии, – сказал Куэйд.
– Чего?
– Праздничные фотки.
Стив не мог поверить собственным ушам. Неужели Фромм приручила Куэйда? Праздничные фотки?
– Ты просто не поверишь, что там есть, когда увидишь их.
Куэйд походил на араба, который продает эротические картинки. Да что там, черт побери, было на этих фотографиях? Влагалище Шерил, которую голой застали за чтением Канта?
– А я и не думал, что тебе нравится фотография.
– Теперь это моя настоящая страсть.
Произнеся слово «страсть», Куэйд ухмыльнулся.
В самом его тоне чувствовался едва сдерживаемый восторг. Он чуть ли не светился от удовольствия.
– Тебе надо зайти ко мне и посмотреть их.
– Я…
– Сегодня. Заодно и Бентама заберешь.
– Спасибо.
– У меня теперь дом есть. Буквально за углом от роддома, на Пилгрим-стрит. Номер шестьдесят четыре. Где-нибудь после девяти?
– Хорошо. Спасибо. Пилгрим-стрим.
Куэйд кивнул.
– А я и не думал, что на Пилгрим-стрит есть жилые дома.
– Номер шестьдесят четыре.

Пилгрим-стрит уже давно поставили на колени. От большей части домов остались руины. Несколько только начали сносить. Прямо с улицы можно было увидеть внутренности комнаты, и это казалось противоестественным: розовые и бледно-зеленые обои, камины на верхних этажах, висящие над пропастями закопченных кирпичей. Лестницы, ведущие из ниоткуда в никуда и обратно.
Дом номер шестьдесят четыре стоял наособицу. Здания по обе стороны от него уже разрушили, даже обломки вывезли, осталась лишь пустыня, покрытая кирпичной пылью, на которой пытались прижиться лишь стойкие и безрассудные сорняки.
Улицу около шестьдесят четвертого патрулировала трехногая белая собака, она метила территорию через равные промежутки.
Дом Куэйда, пусть и не слишком роскошный, оказался куда гостеприимнее окружающей разрухи.
Стив и Куэйд выпили плохого красного вина, которое Стив принес с собой, покурили травки. Стив никогда не видел своего гуру таким добродушным, Куэйд с радостью болтал о всяких мелочах, а не об ужасе как обычно; он смеялся, даже отпускал сальные шуточки. Внутреннее убранство дома было настолько скудным, что казалось спартанским. Никаких картинок на стене, да и вообще украшений. Книги Куэйда, а их были сотни, лежали кучей на полу без какой-либо системы, которую бы мог понять Стив. Убогая кухня, самая примитивная ванная, а вся атмосфера – практически монашеская.
Через пару беззаботных часов Стива одолело любопытство.
– Так что за там снимки с праздника, а? – спросил он, понимая, что язык у него уже заплетается. Впрочем, Стиву было наплевать.
– Ах, да. Мой эксперимент.
– Эксперимент?
– Сказать по правде, Стив, я не уверен, что должен показывать их тебе.
– А почему нет?
– Тут дело серьезное, Стив.
– А я для серьезного дела не готов, ты это имеешь в виду?
Стив чувствовал, что приемы Куэйда работают, хотя было совершенно явно, что тот делает.
– Я не говорил, что ты не готов…
– Так о чем идет речь?
– О фотографиях.
– Кого?
– Ты помнишь Шерил?
Фотографии Шерил. Ха.
– Как ее забыть?
– Она не вернется в этом семестре.
– О.
– Ей было откровение.
Взгляд Куэйда стал как у василиска.
– Что ты имеешь в виду?
– Она всегда была такой спокойной, правда ведь? – Куэйд говорил о Шерил так, словно та умерла. – Спокойной, хладнокровной и собранной.
– Да, по-моему, да.
– Глупая сучка. Она всего лишь хотела, чтобы ее хорошенько выебали.
От грубости Куэйда Стив глупо ухмыльнулся. Такие слова даже немного шокировали его, словно он застал учителя с членом, торчащим из ширинки.
– Она часть каникул провела здесь, – продолжил Куэйд.
– Здесь?
– В этом доме.
– То есть она тебе нравилась?
– Она была невежественной коровой. Претенциозной, слабой, тупой. Но она не поддавалась, она, сука, не поддавалась.
– В смысле, она тебе не давала?
– Что ты, она стянула бы с себя трусы от одного твоего взгляда. Дело в другом, она не поддавалась, не выдавала свои страхи.
Опять старая песня.
– Но в конце концов я ее убедил.
Куэйд вытащил коробку, спрятанную за кучей книг по философии. Там лежала пачка черно-белых фотографий, больших, в два раза больше открытки. Куэйд протянул первую Стиву.
– Понимаешь, Стив, я запер ее, – голос у Куэйда был спокойным, как у диктора на телевидении. – Решил посмотреть, смогу ли я спровоцировать ее так, чтобы она хоть немного показала свой ужас.
– Что значит, ты ее запер?
– Наверху.
Стиву стало не по себе. У него в ушах раздался еле слышный звон. В голове всегда шумело от плохого вина.
– Я запер ее наверху, – повторил Куэйд, – в качестве эксперимента. Вот почему я купил этот дом. Нет соседей, они ничего не услышат.
– Что не услышат?
Стив взглянул на зернистую фотографию в руке.
– Скрытая камера, – объяснил Куэйд. – Шерил не знала, что я ее снимаю.
На первой фотографии была маленькая неприметная комната, скудно обставленная простой мебелью.
– Вот эта комната. Наверху. Теплая. Там даже душновато. И никакого шума.
Никакого шума.
Куэйд протянул Стиву фотографию номер два.
Та же комната. Только мебели почти нет. Вдоль стены лежит спальный мешок. Стол. Стул. Голая лампочка.
– Вот так я все устроил для нее.
– Больше похоже на тюремную камеру.
Куэйд хмыкнул.
Фотография номер три. Та же комната. На столе кувшин с водой. В углу помещения ведро, небрежно прикрытое полотенцем.
– А ведро для чего?
– Ну ей же надо было отлить.
– Да.
– Я обеспечил все удобства, – уточнил Куэйд. – Я не хотел доводить ее до животного состояния.
Даже пьяный, Стив уловил намек Куэйда. Он, конечно, не хотел. Однако…
Фотография номер четыре. На столе стоит простая тарелка, на ней лежит кусок мяса. Из него торчит кость.
– Говядина, – пояснил Куэйд.
– Но она же – вегетарианка.
– Именно. Это слегка посоленная, хорошо приготовленная прекрасная говядина.
Фотография номер пять. Все то же самое. Только теперь в комнате Шерил. Дверь закрыта. Она бьет по ней ногами, кулак и лицо размыты от ярости.
– Я поместил ее внутрь где-то в пять утра. Она спала. Я сам перенес ее через порог. Очень романтично. Она понятия не имела, что происходит.
– Ты ее запер там?
– Разумеется. Ради эксперимента.
– И она ничего о нем не знала?
– Мы говорили об ужасе, ты же меня знаешь. Она знала, что я на пороге открытия. Знала, что мне нужны подопытные. До нее скоро дошло. И как только она поняла, что мне нужно, то успокоилась.
Фотография номер шесть. Шерил сидел в углу комнаты и думает.
– Наверное, она решила, что сможет меня переждать.
Фотография номер семь. Шерил смотрит на кусок говядины, лежащий на столе.
– Милое фото, тебе не кажется? Только взгляни на ее отвращение. Ей был ненавистен даже запах приготовленного мяса. Конечно, тогда она еще не проголодалась.
Восемь: Шерил спит.
Девять: Шерил писает. Девушка сидит на ведре, спустив трусы на колени. По ее щекам текут слезы. Стиву стало не по себе.
Десять: она пьет воду из кувшина.
Одиннадцать: она снова спит, повернувшись спиной к комнате и свернувшись в позе зародыша.
– Как долго она провела в комнате?
– На этот момент прошло всего четырнадцать часов. Она быстро потеряла ощущение времени. Никакой перемены света, понимаешь? Ее биологические часы накрылись почти сразу.
– Как долго она там провела?
– Пока я не получил доказательств своей правоты.
Двенадцать: она кружит вокруг стола с мясом, камера поймала, то как она украдкой смотрит на кусок.
– Это снято на следующее утро. Я спал; камера делала снимки каждые двадцать минут. Посмотри на ее глаза…
Стив пригляделся внимательнее. На лице Шерил проступило отчаяние, она казалась изможденной, дикой. Казалось, она хочет взглядом загипнотизировать мясо.
– Ей, кажется, плохо.
– Она устала, вот и все. Она много спала, так уж вышло, но сон, похоже, истощил ее больше прежнего. Сейчас она уже не знает, день на улице или ночь. И, разумеется, она проголодалась. Прошло полтора дня. Она уже испытывает сильный голод.
Тринадцать: Шерил снова спит, свернувшись еще сильнее, словно хочет проглотить себя.
Четырнадцать: она опять пьет.
– Я заменял кувшины, когда она спала. А спала она крепко. Я мог там джигу станцевать, а Шерил все равно не проснулась бы. В полной отключке.
Куэйд осклабился. Безумец, подумал Стив, этот человек – безумец.
– Боже, как же там воняло, – продолжил Куэйд. – Ты знаешь, как иногда пахнут женщины; это не пот, это что-то другое. Такой тяжелый аромат: мясной. Кровавый. Она приехала ко мне, когда у нее заканчивались месячные. Я этого не планировал.
Пятнадцать: Шерил прикасается к мясу.
– Вот тут уже появились трещины, – сказал Куэйд с тихим ликованием в голосе. – Вот где начинается ужас.
Стив изучил фотографию. Зернистость снимка смазывала детали, но крутой Шерил явно было больно. Она сморщилась, наполовину от желания, наполовину от отвращения, когда трогала еду.
Шестнадцать: она снова бросается на дверь, Шерил дрожит. Рот превратился в черное пятно страха, Шерил кричит на безликую дверь.
– Она каждый раз начинала обвинять меня, как только прикасалась к мясу, – заметил Куэйд.
– Это уже сколько?
– Где-то около трех дней. Ты сейчас смотришь на голодную женщину.
Это было легко заметить. На следующей фотографии Шерил по-прежнему неподвижно стояла посреди комнаты, стараясь не смотреть на соблазнительную еду, все ее тело было напряжено от мук выбора.
– Ты моришь ее голодом.
– Она может легко протянуть десять дней без еды. Религиозные посты – дело обычное в любом цивилизованном обществе, Стив. Шестьдесят процентов населения Великобритании страдают от клинического ожирения, когда ни возьми. Да и она все равно была слишком толстой.
Восемнадцать: Шерил сидит, эта толстая девушка, в углу комнаты и рыдает.
– Вот примерно в это время у нее начались галлюцинации. Но так, всего лишь небольшие психические срывы. Иногда она думала, что у нее кто-то ползает в волосах или по рукам. Я видел, как иногда она замирала и смотрела прямо перед собой, уставившись в пустоту.
Девятнадцать: она моется. Раздета до пояса, груди у нее тяжелые, Шерил совершенно равнодушна. Мясо уже потемнело по сравнению с предыдущими фотографиями.
– Она постоянно обмывалась. Примерно каждые двенадцать часов мыла себя с ног до головы.
– Мясо на вид какое-то…
– Вызревшее?
– Темное.
– В ее маленькой комнате довольно тепло; а еще там были мухи. Они нашли мясо, отложили яйца. Да, этот кусок вызревает прямо у нас на глазах.
– Это часть плана?
– Разумеется. Если свежее мясо отталкивало ее, то как насчет отвращения при виде гнилого? Вот в чем суть дилеммы, понимаешь? Чем дольше она не ест, тем отвратительнее становится то, чем ее кормят. Она попала в ловушку, и с одной стороны находится ее ужас перед мясом, с другой – страх смерти. Что уступит первым?
Стив чувствовал, что тоже попал в ловушку.
С одной стороны, шутка зашла уже слишком далеко, а эксперимент Куэйда стал упражнением в садизме. С другой стороны, Стиву очень хотелось узнать, чем закончилась эта история. Страдания Шерил несомненно притягивали его.
На следующих семи фотографиях – номер двадцать, двадцать один, два, три, четыре, пять и шесть – повторялась одна и та же рутина. Шерил спала, мылась, писала, смотрела на мясо. Спала, мылась, писала…
А потом двадцать семь.
– Видишь?
Она берет мясо.
Да, берет, пусть ее лицо искажено от ужаса. Говяжья нога теперь даже выглядит зловонной, она испещрена мушиными яйцами. Это отвратительно.
– Она кусает мясо.
И на следующей фотографии женщина зарывается лицом в гнилой кусок.
Стиву показалось, что у него во рту появился привкус распада. Разум услужливо подыскал для воображения подходящий смрад, язык как будто окунулся в подливку из разложившейся падали. Как она смогла это съесть?
Двадцать девять: ее рвет в ведро, стоящее в углу комнаты.
Тридцать: она сидит, глядя на стол. Тот пуст. Кувшин с водой уже разбит о стену. Тарелка расколота на куски. Говядина лежит на полу в слизи от разложения.
Тридцать один: Шерил спит, закрыв голову руками.
Тридцать два: она стоит. Снова смотрит на мясо, отвергая его. На ее лице явственно виден голод. Вместе с отвращением.
Тридцать три. Она спит.
– И сколько времени прошло? – спросил Стив.
– Пять дней. Нет, шесть.
Шесть дней.
Тридцать четыре. Фигура Шерил размыта, похоже, она бьется о стену. Стив не уверен. И уже не хочет спрашивать. Отчасти даже не хочет знать.
Тридцать пять: она снова спит, в этом раз под столом. Спальный мешок разорван в клочья, куски ткани и наполнителя разлетелись по всей комнате.
Тридцать шесть: она говорит с дверью, сквозь дверь, зная, что не получит никакого ответа.
Тридцать семь: она ест протухшее мясо.
Спокойно сидит под столом, как дикарка в пещере, и вгрызается в мясо резцами. На лице – полное равнодушие: вся энергия направлена только на цель. Есть. Есть, пока голод не утихнет, пока жуткая боль в желудке и головокружение не исчезнут.
Стив не мог отвезти взгляд от фотографии.
– Меня поразило, – сказал Куэйд, – насколько неожиданно она сдалась. Еще минуту назад сопротивлялась, как и прежде. Произнесла целый монолог, свою обычную мешанину из угроз и извинений, которую извергала изо дня в день. А потом сломалась. Раз – и все. Заползла под стол и съела все мясо до самой кости, словно ей подали самый лучший стейк.
Тридцать восемь: Шерил спит. Дверь открыта. Внутрь льется свет.
Тридцать девять: комната пуста.
– Куда она ушла?
– Она спустилась вниз. Пришла на кухню, выпила несколько стаканов воды, а потом три или четыре часа просто сидела на стуле и молчала.
– А ты с ней говорил?
– Не сразу. Когда она начала выходить из состоянии фуги. Эксперимент закончился. Я не хотел причинять ей боль.
– И что она сказала?
– Ничего.
– Ничего?
– Вообще ничего. Я поначалу даже думал, что она меня просто не видит, не понимает, что я тоже нахожусь в комнате. Потом я приготовил для нее картошку, она ее съела.
– Она не позвонила в полицию?
– Нет.
– И никакого насилия?
– Нет. Она знала, что я сделал и почему. Это не было запланировано, но мы говорили о подобного рода экспериментах, довольно абстрактно, конечно. Никакого вреда она не получила. Максимум скинула вес, но это все.
– И где она теперь?
– Уехала на следующий же день. Не знаю, куда.
– И что это доказывает?
– Возможно, что и ничего. Но это интересное начало для моих исследований.
– Начало? Так это было только начало?
Стив не смог скрыть отвращения, которое у него вызывал Куэйд.
– Стивен…
– Ты мог ее убить!
– Нет.
– Она могла сойти с ума. Ты мог нанести ей травму на всю жизнь.
– Возможно. Но навряд ли. У нее железная сила воли.
– Но ты же сломал ее.
– Да. И это было путешествие, к которому она была готова. Мы говорили о том, что ей надо столкнуться с собственным страхом. С моей помощью она посмотрела ему в глаза. И ничего более.
– Ты ее заставил. Иначе она бы этого не сделала.
– Совершенно верно. И это будет для нее уроком.
– Так ты у нас теперь учитель?
Стив пожалел, что не сдержался. В его голосе явственно чувствовался сарказм. А еще гнев и немного страха.
– Да, я – учитель, – ответил Куэйд, искоса глядя на Стива, взгляд его блуждал. – Я учу людей ужасу.
Стив уставился в пол:
– И как, ты удовлетворен тем, чему научил?
– И узнал, Стив. Я многое узнал. Перспективы потрясающие: целый мир страхов для исследования. Особенно с умными подопытными. Даже перед лицом рационализации…
Стив встал:
– Я больше не хочу об этом слышать.
– Да? Хорошо.
– У меня завтра пары с утра.
– Нет.
– Что?
Сердце замерло.
– Нет. Не уходи пока.
– Почему?
Теперь оно понеслось вскачь. Стив боялся Куэйда, причем раньше не понимал, насколько сильно.
– Мне еще надо дать тебе книги.
Стив почувствовал, как покраснел. Еле заметно. О чем он думал? Что Куэйд сейчас повалит его, как регбист, и начнет очередной эксперимент?
Нет. Какая глупость!
– У меня есть книга о Кьеркегоре, которая тебе понравится. Наверху. Вернусь через две минуты.
Улыбаясь, Куэйд вышел из комнаты.
Стив присел на корточки и стал снова перебирать фотографии. Его завораживал момент, когда Шерил впервые взяла в руки гнилое мясо. На ее лице было выражение совершенно нехарактерное для женщины, которую Стив знал. В нем чувствовалось сомнение, смятение и глубокий…
Ужас.
Это было любимое слово Куэйда. Грязное слово. Непристойное слово, с этой ночи ассоциирующееся с пыткой, устроенной Куэйдом невинной девушке.
На секунду Стив задумался о том, как выглядит он сам, рассматривая фотографии. Нет ли на его лице такого же смятения и замешательства? А может, и ужаса, ждущего, чтобы вырваться на свободу.
За спиной он услышал какой-то шум, слишком тихий для Куэйда.
Если только тот не подкрадывался.
Боже, если только он не…
Тряпка, пропитанная хлороформом, закрыла Стиву рот и ноздри. Он невольно вдохнул пары, ему сразу обожгло пазухи, тут же заслезились глаза.
В уголке мира появился сгусток тьмы, где-то вне зоны видимости, и начал расти, пульсируя в ритм участившегося биения сердца.
Стив почти видел голос Куэйда, он казался ему саваном.
– Стивен.
Снова.
– …тивен!
– …ивен.
– …вен.
– …ен.
Сгусток мрака поглотил весь мир, стал миром. Все вокруг потемнело, исчезло. С глаз долой – из сердца вон.
Стив неловко упал прямо на рассыпанные фотографии.

Когда он очнулся, то даже не понял, что пришел в сознание. Повсюду царила тьма, со всех сторон. Около часа Стив лежал, широко раскрыв глаза, прежде чем понял, что они открыты.
На пробу он пошевелил сначала руками, потом ногами и головой. Он оказался не связан, только лодыжку что-то держало. Там была цепь или вроде того. Она терлась о кожу, когда Стив пытался отодвинуться подальше.
Пол оказался ужасно некомфортным, ощупав его ладонью, Стив понял, что лежит то ли на решетке, то ли на сетке. Она была металлической и уходила во все направления, насколько хватало рук. Просунув ладонь сквозь ячейки, Стив ощутил лишь пустоту. Лишь воздух, уходящий куда-то вниз.

На первых инфракрасных фотографиях заключения Стивена было видно, как он исследует местность. Как и ожидал Куэйд, подопытный подошел к ситуации довольно рационально. Никакой истерики. Никаких проклятий или слез. В этом и заключался вызов, связанный с этим конкретным образцом. Тот прекрасно понимал, что происходит; а значит, станет реагировать на страхи логически. В отличие от Шерил такой разум будет гораздо труднее сломать.
Но насколько же плодотворнее будут результаты, когда его психика даст трещину. Может, тогда откроется сама его душа, и Куэйд сможет ее увидеть и потрогать? Внутри человека скрывалось так много, что он хотел изучить.
Постепенно Стив привык к темноте.
Похоже, его темницей стала какая-то шахта. Круглая, примерно двадцати футов в ширину. Это был какой-то вентиляционный канал, туннель или подземная фабрика? Стив попытался мысленно представить территорию вокруг Пилгрим-стрит, чтобы понять, куда же Куэйд его отвез, но ничего не придумал.
Ничего.
Он оказался в месте, которое не мог узнать или изменить. В шахте не было углов, на которых можно было бы сосредоточиться; в стенах не нашлось ни единой трещины или дыры, где бы могло укрыться сознание.
Что еще хуже, Стив лежал, распластанный, на решетке, висевший над шахтой. Он ничего не видел во тьме внизу, казалось, там нет дна. И оставались лишь тонкая сетка и хрупкая цепь – только они удерживали Стива от падения.
Он представил, как висит в воздухе под пустым черным небом, над бесконечной тьмой. Воздух был теплым и затхлым. Он сразу высушил слезы, которые неожиданно навернулись на глаза, отчего те опухли. Стивен стал звать на помощь, но мрак вокруг играючи съел все слова.
Охрипнув от криков, Стивен откинулся на решетку. Он не мог отделаться от мысли, что там, под его хрупким ложем, тьма не знает границ. Конечно, это было абсурдно. Ничто не длится вечно, сказал он вслух.
Ничто не длится вечно.
А с другой стороны, откуда ему знать? Если он упадет в абсолютную черноту, то, может, будет падать и падать, но так и не увидит дна. Стивен старался думать о чем-нибудь светлом, хорошем, но в разуме осталось лишь одно: как он падает в эту ужасную шахту, а дно находится буквально в метре от стремительно летящего тела, но глаза ничего не видят, мозг ничего не может предсказать.
Пока не следует удар.
Когда голова Стива расколется от столкновения, увидит ли он свет? Поймет ли в тот самый момент, когда тело станет падалью, зачем жил и умер?
А потом он подумал: Куэйд не посмеет.
– Не посмеет! – хрипло закричал Стив. – Не посмеет!
Мрак был ненасытен до слов. Стоило Стиву завопить, как ему тут же показалось, что он вообще не издавал звуков.
А потом пришла еще одна мысль, по-настоящему жуткая. Предположим, Куэйд нашел этот круглый ад для того, чтобы Стива не нашли, чтобы его смерть никто не расследовал? Возможно, Куэйд решил довести свой эксперимент до предела.
До предела. Смерть была пределом. И разве она не станет для Куэйда решающим экспериментом? Наблюдать за тем, как умирает человек; как приближается к нему страх смерти, главный источник ужаса. Сартр писал, что ни один человек в мире не может познать свою смерть. Но познать гибель других, познать досконально – увидеть все ухищрения разума, на которые тот несомненно пойдет, чтобы избегнуть горькой правды, – в этом крылся ключ к природе смерти, разве не так? Это могло, пусть и ненамного, подготовить человека к его собственному уходу. Опосредованно прожить чужой ужас – вот самый безопасный и умный способ прикоснуться к зверю.
Да, подумал Стив, Куэйд может меня убить из-за собственного кошмара.
Эта мысль доставила ему какое-то угрюмое удовольствие. Куэйд, этот беспристрастный экспериментатор, этот самозваный ментор, был одержим кошмарами, так как корни его собственного ужаса уходили куда глубже, чем у других людей.
Вот почему он хотел посмотреть, как справляются со страхами другие. Он искал решения, избавления для самого себя.
Все эти мысли заняли у Стива несколько часов. Во тьме его разум был подвижным, ярким, но совершенно необузданным. Стив с трудом удерживал мысли на чем-то одном. Они напоминали рыбок, маленьких быстрых рыбок, которые тут выскальзывают из рук, стоит их схватить.
Но в любом, даже самом неожиданном размышлении крылось понимание, что он должен переиграть Куэйда. Тут никаких сомнений не оставалось. Он должен сохранять спокойствие; доказать экспериментатору, что подопытный из Стива никудышный.
На фотографиях, сделанных в эти часы, Стивен лежал, не сводя глаз с решетки, едва заметно хмурясь. Парадоксально, но время от времени по его губам пробегала еле различимая улыбка. Иногда было совершенно непонятно, спит он или бодрствует, думает или грезит.
Куэйд ждал.
Наконец глаза Стива заметались под веками, безошибочный признак сновидений. И пока подопытный спал, настало время повернуть колесо испытаний…
Стив проснулся и выяснил, что его руки скованы наручниками друг с другом. Он даже смог разглядеть чашку с водой на тарелке и вторую, с почти остывшей несоленой кашей. Стив сразу поел и попил с благодарностью.
Пока он ел, то заметил две вещи. Во-первых, шум от работы челюстей казался слишком громким, а во-вторых, на голове у него появилась какая-то конструкция, сжимавшая виски.
На фотографиях было видно, как Стив неуклюже тянется к голове. Там была прочно закреплена специальная упряжь. С ее помощью уши подопытного плотно затыкали пробки, не давая проникнуть внутрь ни единому звуку.
На фотографиях было видно изумление. Затем гнев. И страх.
Стив оглох.
Он слышал только шумы в своей голове. Щелканье зубов. Чавканье и глотки. Звуки грохотали между ушами, словно выстрелы.
Слезы полились по щекам. Стив пнул решетку, но звона металлических прутьев не услышал. Начал кричать, пока кровь чуть не пошла горлом. Но ничего не услышал.
И тогда подступила паника.
На фотографиях было видно, как она рождалась. Лицо у подопытного покраснело. Глаза расширились, зубы и десны обнажились, он стал гримасничать.
Стив походил на испуганную обезьяну.
Все чувства, знакомые с детства, вновь нахлынули на него. Он вспомнил их, как лица старых врагов, вспомнил, как дрожали ноги и руки, вспомнил пот, тошноту. В отчаянии Стив схватил чашку с водой и вылил себе на лицо. Шок от холодной воды на секунду сбил разум с лестницы паники, по которой он взбирался. Стив откинулся на спину, его тело напряглось, как доска, он приказал себе дышать глубоко и равномерно.
– Успокойся, успокойся, успокойся, – громко сказал Стив.
В голове он слышал щелчки собственного языка. Слышал, как вяло двигается слизь в пазухах носа, сведенных паникой, слышал, как закладывает и отпускает уши. А потом распознал низкое тихое шипение, притаившееся под всем этим шумом. Звук его разума…
Он походил на белый шум в радиоприемнике, на писк, который Стив слышал под обезболивающими или когда мозг подбирался к границам сна.
Конечности по-прежнему нервно дергались, Стив даже не понимал, что пытается выбраться из наручников, не обращал внимания на то, как браслеты сдирают кожу на запястьях.
На фотографиях все эти реакции были запечатлены в мельчайших деталях. Война подопытного с подступающей истерикой; жалкие попытки удержать страх под контролем. Слезы. Окровавленные запястья.
Наконец усталость победила панику, как часто случалось в детстве. Сколько раз Стив засыпал вот так, чувствуя соленый привкус слез во рту, когда уже не мог сражаться дальше?
От напряжения звуки в голове стали пронзительнее. Вместе колыбельной мозг свистел и вопил, отправляя Стива на покой.
Забвение было милостью.

Куэйд был разочарован. Судя по скорости реакции, Стивен Грейс должен был очень скоро сломаться. По сути, он уже сломался, а прошло всего несколько часов с начала эксперимента. А Куэйд так рассчитывал на Стивена. Столько месяцев готовил почву, а подопытный, похоже, сойдет с ума, не дав ни одной подсказки.
Слово, одно жалкое слово – вот и все, что было нужно Куэйду. Хоть малый знак, по которому можно понять природу этого опыта. А еще лучше хоть какой-то намек на решение, исцеляющий тотем, а может и молитва. Ну должен же какой-то спаситель прийти на уста, когда поток безумия уносит личность прочь? Должно быть хоть что-то.
Как падальщик, кружащий над бойней, Куэйд ждал, считал минуты, оставшиеся умирающей душе, и надеялся на лакомый кусок.

Стив проснулся, лежа лицом на решетке. Стало душно, металлические прутья впились в щеку. Было жарко и неудобно.
Он лежал неподвижно, ждал, когда глаза привыкнут к темноте. Линии решетки в совершенной перспективе соприкасались со стеной шахты. Простая сетка из пересекавшихся стержней вдруг показалась Стиву красивой. Да, красивой. Он начал следить за ними взглядом, туда-сюда, пока не устал от этой игры. Заскучав, перевернулся на спину и почувствовал, как решетка завибрировала. Она что, разболталась? И, кажется, слегка накренилась, когда он пошевелился.
Разгоряченный, потный, Стив расстегнул рубашку. На подбородке висела слюна, оставшаяся после сна, но он не стал ее вытирать. Какая разница, что там у него на лице? Кто увидит-то?
Он наполовину стянул рубашку и одной ногой стянул ботинок со второй ступни.
Ботинок, решетка, падение. Разум вяло связал эти понятия воедино. Стив сел. Бедный ботинок. Он же упадет. Проскользнет между прутьями и упадет. Но нет. Он спокойно стоял между двумя сторонами дыры в решетке; Стив мог все еще спасти его, если бы постарался.
Он потянулся к своему бедному, такому несчастному ботинку, и от его движения решетка покачнулась. Ботинок начал падать.
– Пожалуйста, – взмолился Стив, – не упади.
Он так не хотел терять свой милый ботинок, свой прекрасный ботинок. Он не должен упасть. Не должен упасть.
Стив потянулся еще дальше, и вот тут ботинок накренился, носком вниз проскользнул через решетку и улетел во тьму.
От потери Стив закричал, хотя ничего не услышал.
О, если бы он только мог услышать стук от падения, сосчитать секунды полета. Услышать, как ботинок глухо ударится о дно шахты. По крайней мере тогда Стив узнал бы, как далеко ему лететь до смерти.
Он больше не мог этого выносить. Перекатился на живот, просунул обе руки сквозь решетку и закричал:
– Я тоже упаду! Я тоже упаду!
Стив больше не мог ждать падения в этом ноющей тишине, он просто хотел последовать за ботинком вниз, вниз, прямо на дно шахты, навстречу собственной бренности, чтобы вся эта игра закончилась раз и навсегда.
– Я упаду! Я упаду! Я упаду! – заверещал он, умоляя гравитацию.
Решетка под Стивом зашаталась.
Что-то сломалось. Болт, цепь, канат – что-то, удерживавшее решетку, сломалось. Стив больше не находился в горизонтальном положении; он уже скользил по прутьям куда-то вниз, во мрак.
С ужасом Стив понял, что больше не прикован.
И сейчас упадет.
Этот человек хотел, чтобы он упал. Плохой человек – как там его звали? Куэйк? Куэйл? Куоррел…
Рефлекторно Стив ухватился за решетку двумя руками, а та кренилась все сильнее. Может, он все-таки не хотел лететь за ботинком? Может жизнь, этот драгоценный осколочек жизни еще стоил того, чтобы за него держаться…
Тьма за краем решетки казалась непроглядной; и кто мог предположить, что там в ней таится?
В голове Стиве множились звуки паники. Громыхание проклятого сердца, заикание слизистых, сухой скрежет нёба. Ладони, скользкие от пота, теряли хватку. Притяжение хотело его. Заявило права на его тело; требовало, чтобы он упал. Когда Стив взглянул через плечо в пасть, разверзшуюся внизу, ему показалось, что он заметил там монстров. Где-то на дне копошились нелепые безумные твари, грубо нарисованные черным по черному. Злобные граффити с вожделением уставились на него из самого детства и выпустили когти, чтобы схватить Стива за ноги.
– Мама, – сказал он, когда руки подвели его, и Стив был предан тьме.
– Мама. 
Вот оно, последнее слово. Куэйд расслышал его отчетливо, во всей банальности.
– Мама!
Когда Стив ударился о дно шахты, он уже не мог понять, как долго падал. В тот момент, когда его руки отпустили решетку, в тот момент, когда он понял, что тьма заполучит его, разум Стива сломался. Его животное «я» выжило, сумело расслабить тело, уберегло от травм при падении, кроме самых малых. Но на всю оставшуюся жизнь рассудок Стива разлетелся на куски, которые разбросало по дальним закоулкам памяти, не осталось ничего, кроме простейших реакций.
Когда наконец загорелся свет, он увидел у двери человека в маске Микки Мауса и улыбнулся ему. Улыбка вышла детской, как благодарность забавному спасителю. Стив позволил мужчине взять себя за лодыжки и выволочь из большой круглой комнаты. Штаны у Стива были мокрые, он понимал, что вдобавок обгадился во сне. И все равно лучше бы Смешная мышь поцеловала его, чтобы боль прошла.
Его голова безвольно болталась на плечах, пока Стива тащили из камеры пыток. На полу лежал ботинок. А всего в семи или восьми футах наверху висела решетка, откуда Стив упал.
Но теперь она уже ничего для него не значила.
Стив не стал сопротивляться, когда Микки усадил его на стул в ярко освещенной комнате. Не стал сопротивляться, когда ему вернули уши, хотя и не особо этого хотел. Мир без звуков был забавным, от него хотелось смеяться.
Потом Стив попил воды, поел какого-то сладкого пирога.
Он устал. Хотел спать. Хотел к маме. Но Микки Маус, кажется, ничего не понимал, и Стив закричал, пнул стул, скинул на пол тарелки и чашки. Потом побежал в соседнюю комнату, подкинул в воздух все бумаги, какие нашел. Они так красиво порхали, порхали и падали на пол. Одни приземлились лицом вниз, а другие – наоборот. На некоторых виднелись надписи. А еще рисунки. Ужасные рисунки. От них Стив почувствовал себя очень странно.
На всех были изображены мертвые люди, на каждом. На некоторых – маленькие дети. А на других – взрослые дети. Они лежали, или сидели, их лица и тела рассекали огромные порезы, порезы, сквозь которые виднелась масса внутри, путаница из сверкающих и сочащихся частей. А вокруг мертвых людей черная краска. Не аккуратными лужицами, нет, она разлетелась брызгами повсюду, она была заляпана пальцами или руками, и все казалось таким грязным.
На трех или четыре рисунках была штука, которая сделала разрезы. Стив знал, как она называется.
Топор.
Топор по самую рукоятку вонзили женщине в лицо. Еще один торчал в ноге мужчины, а другой лежал на полу кухни рядом с мертвым ребенком.
Этот человек собирал картинки с мертвецами и топорами, и это показалось Стиви странным.
Мысль не успела промелькнуть, когда такой знакомый запах хлороформа заполнил ему голову, и Стиви потерял сознание.

Убогое крыльцо пахло старой мочой и свежей рвотой. Рвота была его собственная; она заляпала всю рубашку. Стиви попытался встать, но ноги оказались как ватные. Было очень холодно. Болело горло.
Потом Стиви услышал шаги. Кажется, Микки Маус возвращался. Может, он отведет его домой.
– Вставай, сынок.
Это был не Микки Маус. А полицейский.
– Ты что здесь делаешь? Я сказал, вставай.
Опираясь на осыпающиеся кирпичи крыльца, Стив поднялся на ноги. Полицейский осветил его фонариком.
– Боже, – сказал он, омерзение было написано на его лице. – Да у тебя, блядь, серьезные проблемы. Ты где живешь?
Стив покачал головой, уставившись на испачканную рвотой рубашку, словно пристыженный школьник.
– Как тебя зовут?
Он не мог вспомнить.
– Имя есть, парень?
Стив старался вспомнить. Если бы только полицейский так не кричал.
– Давай, соберись.
Слова как будто не имели смысла. Стив чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.
– Дом.
И теперь он начал рыдать, всхлипывать, размазывая сопли, и чувствовал себя таким покинутым. Ему хотелось умереть: просто лечь и умереть.
Полицейский встряхнул его.
– Ты под кайфом, что ли? – потребовал он ответа, вытащил Стива под свет ярких уличных фонарей и уставился в его заплаканное лицо.
– Шевели ногами.
– Мама, – сказал Стив. – Я хочу к моей маме.
Эти слова полностью изменили ситуацию.
Неожиданно полицейский счел все это зрелище не просто жалким или отвратительным. Этот мелкий подонок с красными глазами и рубашкой, обляпанной переваренным обедом, начал реально действовать ему на нервы. Слишком много денег, слишком грязи в его венах и так мало дисциплины.
«Мама» же стала последней соломинкой. Полицейский ударил Стива в живот, аккуратно, жестко и эффективно. Стив согнулся, хныкая.
– Ты что, бичом хочешь стать?
– Нет. Нет.
Стив не знал, что такое бич; он просто хотел понравиться полицейскому.
– Пожалуйста, – произнес он и опять заплакал, – отведите меня домой.
Его слова сбили полицейского с толку. Паренек не стал сопротивляться, не стал голосить о своих правах, как обычно делали такие, как он. Обычно все так и заканчивалось: на земле, с разбитым носом и воплями, требующими соцработника. А этот просто рыдал. У полицейского появилось дурное предчувствие. Паренек, похоже, по фазе съехал или вроде того. Блядство какое-то. Теперь он почувствовал себя ответственным за этого странного парня. Взял Стива за руку и потащил через дорогу к своей машине.
– Залезай.
– Отвезите меня…
– Я отвезу тебя домой, сынок. Отвезу.

В ночлежке одежду Стива обыскали, хотели найти хоть какие-то документы, но без толку. Потом проверили тело на блох, а волосы – на вшей. Только тогда полицейский уехал, чему Стив обрадовался. Этот человек ему не понравился.
Люди в ночлежке говорили о нем так, словно Стива рядом не было. Говорили, какой он молодой; обсуждали его психическое состояние, его одежду, вид. Потом дали кусок мыла и отправили в душ. Он стоял под холодной водой десять минут, потом вытерся грязным полотенцем. Ему дали бритву, но бриться он не стал. Забыл, как это делать.
Потом он получил какую-то старую одежду, что Стиву понравилось. Эти люди оказались не такими уж плохими, пусть и говорили о нем так, словно его в комнате не было. Один даже улыбнулся ему: грузный мужик с седоватой бородой. Улыбнулся так, как собакам улыбаются.
Одежду Стиву выдали странную. Или слишком большую или слишком маленькую. Всех цветов: желтые носки, грязная белая рубашка, брюки в тонкую полоску, которые явно шили на какого-то обжору, изношенную кофту, тяжелые ботинки. Стиву понравилось одеваться, он натянул две куртки и две пары носок, пока никто не видел. Чувствовал себя увереннее с несколькими слоями хлопка и шерсти на теле.
Потом Стиву сунули в руку номерок на койку и оставили ждать, пока откроются спальни. Он был терпелив, в отличие от некоторых людей, стоящих в коридоре вместе с ним. Они что-то неразборчиво кричали, многие по крайней мере, пересыпали вопли ругательствами и плевали друг в друга. Все это пугало Стива. Он хотел спать. Просто лечь и уснуть.
В одиннадцать охранник открыл дверь общую спальню, и все потерянные души по очереди прошли внутрь, ища свою железную койку на ночь. В помещении, большом и плохо освещенном, разило дезинфицирующими средствами и старыми людьми.
Избегая взглядов и рук остальных бомжей, Стив нашел свою неубранную кровать с одним тонким одеялом и лег спать. Вокруг кашляли, бормотали и тихо плакали люди. Один, лежа на серой подушке, молился, уставившись в потолок. Стив подумал, что идея неплохая. И потому вспомнил свою любимую детскую молитву:
– Иисус кроткий, Иисус смиренный, взгляни на этого ребенка. Сжалься над моей… (Какое там было слово-то?) Сжалься над моей простотой, дозволь прийти к тебе.
От нее он почувствовал себя лучше; а сон, этот целебный бальзам, был грустным, но глубоким.

Куэйд сидел в темноте. Его снова охватил морок, причем хуже, чем обычно. Тело сковал страх, настолько сильно, что он даже не мог встать с кровати и включить свет. И что если в этот раз ужас не обманул? Что если человек с топором стоит у двери во плоти? Ухмыляется, как сумасшедший, танцует, словно дьявол, наверху лестницы, как всегда было во снах Куэйда, танцует и ухмыляется, танцует и ухмыляется?
Ничто не двигалось. Ни скрипели ступеньки, никто не смеялся во тьме. Он не пришел за ним. Куэйд доживет до утра.
Тело слегка расслабилось. Он свесил ноги с края кровати, включил свет. Комната действительно оказалась пустой. В доме стояла тишина. Сквозь открытую дверь Куэйд видел лестничную площадку. И там, разумеется, не было никакого человека с топором.

Стив очнулся от криков. Все еще было темно. Он не знал, как долго проспал, но теперь хоть ноги не болели. Опершись локтями о подушку, он слегка приподнялся, пытаясь рассмотреть, из-за чего поднялся шум. В четырех рядах от него дрались два человека. Причина ссоры была неясна. Они просто сцепились друг с другом, как девчонки (от их вида Стив засмеялся), верещали и дергали друг друга за волосы. В лунном свете кровь на их лицах и руках казалась черной. Тот, который постарше, упал на кровать и закричал:
– Я не пойду на Финчли-роуд! Ты меня не заставишь! Не бей меня! Я не твой человек! Я не твой!
Второй его не слушал; он был то ли тупым, то ли слишком разозлился и не понимал, что старик просит оставить его в покое. Свидетели со всех сторон подстрекали его, и нападавший снял с ноги ботинок и принялся охаживать им жертву. Стив слышал громкие звуки ударов каблуком по голове. Каждый сопровождали одобрительные крики людей вокруг и затихающие вопли старика.
Неожиданно аплодисменты прекратились, когда в спальню кто-то вошел. Стив его не увидел; куча людей, собравшихся вокруг места драки, загораживала дверь.
Но Стив видел, как победитель бросил ботинок через плечо, напоследок крикнув:
– Сука!
Ботинок.
Стив не мог отвести от него взгляд. Тот высоко подлетел, перевернулся, а потом рухнул на голые доски пола, как подстреленная птица. Стив видел его ясно, так ясно, как ничто за долгое время.
Он упал неподалеку.
Он упал с громким стуком.
Он приземлился на бок. Также как и ботинок Стива. Его ботинок. Тот самый, который он стянул с ноги. На решетке. В комнате. В доме. На Пилгрим-стрит.

Куэйд проснулся от все того же сна. Опять лестница. И он всегда смотрит вниз, в туннель из ступенек, пока это нелепое существо, наполовину анекдот, наполовину ужас, на цыпочках крадется к нему, хихикая на каждом шагу.
Раньше Куэйд ни разу не видел этот сон дважды за ночь. Он свесил руку с края кровати и нашарил бутылку, которая там стояла. Во тьме сделал большой глоток.

Стив прошел мимо группы разозленных людей, ему было плевать на их крики, на стоны и проклятья старика. Охранники с трудом усмиряли народ. Все, Старика Кроули пустили в последний раз: из-за него всегда бывают драки. А сейчас чуть ли не бунт разгорелся: понадобится несколько часов, чтобы всех успокоить.
Никто не окликнул Стива, когда он прошел по коридору, через ворота и в вестибюль ночлежки. Распашные двери были закрыты, но сочившийся снаружи ночной воздух освежал.
Убогая приемная пустовала, и на стене внутри Стив увидел огнетушитель. Такой красный и яркий. Еще там висел длинный черный шланг, свернувшийся на красном барабане, словно спящая змея. А рядом с ними, закрепленный в двух зажимах, был топор.
Очень красивый топор.
Стивен вошел в приемную. Неподалеку кто-то побежал, послышались крики, свист. Но Стиву никто не помешал, пока тот знакомился с топором.
Сначала он улыбнулся.
Изгиб лезвия улыбнулся в ответ.
Потом прикоснулся к нему.
Казалось, топору по нравилось, что к нему прикасаются. Он был таким пыльным, им давно не пользовались. Слишком давно. Он хотел, чтобы его взяли в руки, погладили, улыбнулись ему. Стив с неподдельной нежностью вынул топор из креплений, засунул под куртку, чтобы новый друг не замерз. Потом вышел на улицу и отправился на поиски своего второго ботинка.

Куэйд снова проснулся.

Стив быстро сориентировался. Пружинящей походкой отправился на Пилгрим-стрит. В таких ярких одеждах, в мешковатых брюках, глупых башмаках он чувствовал себя клоуном. И он же действительно был веселым парнем, разве не так? Стив заставил себя хохотать, ведь он был таким забавным.
Ветер пробрался под одежду, трепал волосы, заморозил глаза, превратив их в два куска льда, и потому заставил Стива лихорадочно двигаться.
Он начал бежать, скользить, танцевать, скакать по улице, выделывать коленца, белый под фонарями, темный между ними. Вот ты меня видишь, а вот – нет. Вот видишь, а вот – нет…

На этот раз Куэйд проснулся не от кошмара. В этот раз он услышал шум. Без всяких сомнений.
Луна поднялась высоко и теперь ее лучи падали в окно, через дверь и на лестничную площадку. Не было смысла включать свет. Куэйд и так видел все, что нужно. Лестница пустовала, как и всегда.
Но тут скрипнула нижняя ступенька, еле слышно, словно на нее упал чей-то вздох.
И тогда Куэйд познал ужас.
Еще скрип, пока оно поднималось к нему, это смехотворное сновидение. Это должно быть сновидение. В конце концов, Куэйд не знал никаких клоунов, никаких убийц с топором. И как такой абсурдный образ, тот самый, что пробуждал его ночь за ночью, мог оказаться чем-то, кроме сна?
Да, но возможно некоторые видения настолько нелепы, что могут быть только реальностью.
Никаких клоунов, сказал Куэйд про себя, глядя на дверь, на лестницу, на бледные лучи луны. Куэйд знал только хрупких разумом, людей настолько слабых, что они ничего не могли сказать ему о природе, происхождении или лекарстве от той паники, которая держала Куэйда в рабстве. Нет, эти люди только ломались, рассыпались в пыль, стоило им столкнуться с малейшим признаком ужаса, лежащего в основании жизни.
Куэйд не знал никаких клоунов. Никогда не знал. И не узнает.
А потом появилось оно: лицо шута. Бледное до белизны в лунном свете; все в синяках, небритое, опухшее, с детской, такой детской улыбкой. Оно прокусило себе губу от радости. Кровь была размазана по всей нижней челюсти, десны казались почти черными. И все равно это был клоун. Несомненно, клоун даже по плохо сидящей одежде, такой нелепой, такой жалкой.
И только топор как-то не подходил к улыбке.
Лунный свет отражался от него, когда безумец взмахивал им, и крохотные черные глазки шута сияли, предвкушая веселье.
Уже поднявшись, оно остановилось, глядя на ужас Куэйда, но его улыбка так и не исчезла.
Ноги у Куэйда подломились, он рухнул на колени.
Клоун преодолел еще одну ступеньку, подпрыгнул, не сводя сияющих глаз с Куэйда, глаз, сочащихся чем-то вроде благодушного злорадства. Топор раскачивался туда-сюда в этих белых руках, словно репетируя роковой удар.
И Куэйд узнал его.
Своего ученика: свою подопытную свинку, которая стала воплощением его собственного ужаса.
Он. Их всех возможных людей. Он. Глухой парень.
– Стивен, – сказал Куэйд.
Но для Стива это имя ничего не значило. Он лишь видел, как открылся рот человека в комнате. Как он закрылся. Может, оттуда вышел какой-то звук. А может, и нет. Ему было все равно.
Из горла клоуна раздался визг, он двумя руками поднял топор высоко над головой. И в этот самый момент веселый танец сорвался на бег, и человек с топором прыжком преодолел последние две ступеньки и ворвался в спальню, на лунный свет.
Куэйд повернулся, чтобы избежать смертельного удара, но недостаточно быстро и не слишком элегантно. Лезвие разрезало воздух и рассекло руку Куэйда, снесло большую часть трицепса, раскололо плечо и вскрыло плоть, лишь едва не попав по артерии.
Крик Куэйда можно было услышать и за десять домов отсюда, вот только на улице остались одни руины. Никто ничего услышать не мог. Никто не мог прийти на помощь и оттащить клоуна.
Топор, довольный, что ему наконец-то нашлось дело, вонзился в бедро Куэйда, как в бревно. Зияющие раны четырех или пяти дюймов глубиной выставили наружу сверкающий стейк из мускулов философа, его кости и костного мозга. После каждого удара клоун, вытаскивая лезвие, дергал топор, и тело Куэйда тряслось, как марионетка на ниточке.
Куэйд кричал. Куэйд умолял. Куэйд льстил.
Но клоун не слышал ни единого слова.
До него доносился только шум в голове: свист, уханье, вой, гул. Клоун укрылся там, откуда никакие рациональные доводы, никакие угрозы не могли его выманить. Где законом был стук сердца, а вой крови – музыкой.
Как он танцевал, этот глухой мальчик, танцевал, как безумец, видя, что его мучитель выпотрошен, словно рыба, и мерзость этого интеллекта навеки замолкла. Как лилась кровь! Как она била струями, взметалась фонтанами!
От такой потехи маленький клоун заливисто смеялся. Он подумал, что впереди его ждет целая ночь веселья. Теперь топор – его друг навсегда, и друг проницательный, мудрый. Он мог резать вдоль и поперек, снимать мясо слоями, ампутировать, но они сохранят этому человеку жизнь, если будут достаточно хитры, сохранят жизнь надолго, очень надолго.
Стив был счастлив, как агнец. Впереди их ждала целая ночь, и вся музыка, которую он хотел слышать, теперь звучала в его голове.
И Куэйд понял, сквозь кровавую пелену увидев пустой взгляд клоуна, что в мире есть вещи куда хуже ужаса. Куда хуже самой смерти.
Это была боль, боль без надежды на излечение. Это была жизнь, которая отказывалась заканчиваться даже тогда, когда разум умолял тело умереть. И, что еще хуже, это были сны, сны, обернувшиеся реальностью.

Адский забег

В этом сентябре Ад пришел на улицы и площади Лондона, ледяной Ад глубин Девятого круга, слишком холодный, чтобы его могло согреть даже тепло бабьего лета. Свои планы он строил тщательно, как обычно, хрупкие, сложные планы. В этот раз они, возможно, были еще более изысканные, чем обычно, а каждая их деталь проверялась по два, по три раза, ибо в этот раз проигрыша не должно было быть.
Аду был присущ дух соревнования: тысячи тысяч раз он насылал огонь на живую плоть – долгие столетия – и иногда выигрывал, но чаще проигрывал. В конце концов ставки все повышались. Ведь без людской потребности соперничать, держать пари и заключать сделки обиталище демонов могло бы зачахнуть в безлюдье. Танцы, собачьи бега и игра на скрипке – все было одно для этой бездны – все было игрой, в которой, если повести себя ловко, она могла отыграть душу-другую. Вот почему Ад и пришел в Лондон в этот голубой ясный день – состязаться и победить, и выиграть, если удастся, достаточно душ, чтобы было чем заняться, предавая их смертным мукам, до следующего раза.

Камерон включил радио: голос комментатора то усиливался, то затухал, словно тот говорил не с собора Святого Павла, а, по меньшей мере, с полюса. До начала забега было еще больше получаса, но Камерон хотел послушать согревающие комментарии, просто для того, чтобы услышать, что там говорят о его мальчике.
«…атмосфера наэлектризована… Вдоль дорожек скопились десятки тысяч…»
Голос исчез. Камерон крутил ручки настройки, пока этот придурок не появился вновь.
«…и назван забегом года. Что за день! Разве не так, Джим?»
«Ну конечно, Майк…»
«Это Большой Джим Делани, который вверху со своим небесным глазом, и он будет наблюдать за забегом вдоль всего маршрута, давая вам обзор с птичьего полета. Верно, Джим?»
«Уж конечно, Майк».
«Ага, за стартовой чертой уже зашевелились, соперники готовятся к старту. Я могу разглядеть там Ника Лоера, он под номером три и, должен сказать, он в неплохой форме. Когда он прибыл, он сказал мне, что обычно не любит бежать по воскресеньям, но на этот раз он сделал исключение для этих состязаний, потому что это благотворительное мероприятие и вся выручка пойдет на борьбу с раком. Тут и Джуэл Джонс, наш золотой медалист, на 800 метров, и он будет состязаться со своим великим соперником Фрэнком Макклаудом. А за нашими великими парнями мы различаем и новые лица. В майке с номером пять южноафриканец Малькольм Войт, а на последней дорожке Лестер Киндерман, неожиданный победитель марафона в Австрии в прошлом году. И я должен сказать, что в этот великолепный сентябрьский денек все они свежи, точно маргаритки. О лучшем дне и мечтать было нельзя, верно, Джим?»

Джуэла разбудил кошмар.
– Все будет хорошо, кончай волноваться, – сказал ему Камерон.
Но он вовсе не чувствовал себя хорошо, его мутило и у него болел желудок. Это не была обычная предстартовая лихорадка, с ней он научился справляться: два пальца в рот, и порядок – вот лучшее средство, и оно столько раз было опробовано. Нет, это не была предстартовая лихорадка, ничего похожего. Для начала она была глубже, так, словно там, в середке, кто-то поджаривал его внутренности.
Камерон не проявил сочувствия:
– Это благотворительный забег, а не Олимпийские игры, – сказал он, оглядев мальчика, – не валяй дурака.
Это был метод Камерона. Его медовый голос был создан для лести, но он использовал его, чтобы запугивать. Без такого запугивания никогда не было бы золотых медалей, восторженных толп, влюбленных девочек. Один из опросов показал, что Джуэл – самый популярный чернокожий в Англии. Это так приятно, когда тебя как друга приветствуют люди, которых ты никогда не встречал – ему нравилось это обожание, хоть и было оно недолговечным.
– Они любят тебя, – говорил Камерон. – Бог знает почему, но они любят тебя.
Он засмеялся, его мимолетный приступ жестокости прошел.
– Ты будешь в порядке, сынок, – сказал он. – Соберись и беги так, словно от этого зависит твоя жизнь.
Теперь в ярком дневном свете Джуэл оглядывал остальных и чувствовал себя чуть более жизнерадостным. У Киндермана было хорошее дыхание, но он не годился на средние дистанции. Вообще техника марафонского забега требует совсем другого искусства. Помимо этого, он был близорук и носил очки в металлической оправе, которые придавали ему вид удивленной лягушки. Тут опасности нет. Лоер тоже был неплох, но это была не его дистанция. Он хорош был в барьерном беге и иногда как спринтер – 400 метров были его пределом, да и это для него было слишком. Войт, южноафриканец. Ну о нем мало что известно. С виду он неплох и нужно бы за ним поглядывать, чтобы избежать всяких неожиданностей. Но самой серьезной проблемой был Макклауд. Джуэл состязался с «молниеносным» Фрэнком Макклаудом три раза. Дважды он отодвинул его на второе место, на третий раз (увы!) все было наоборот. А теперь Фрэнки хотел бы сравнять счет, отыграться за Олимпиаду – он не любил получать серебро. Фрэнки был из тех, кто любит побеждать. Благотворительный там забег или нет, Макклауд будет выкладываться сполна ради зрителей и своей собственной гордости. Он уже был за чертой, пробуя стартовую позицию, и казалось, было видно, как он насторожил уши. Да, Фрэнки крутой мужик, это уж точно.
Какой-то миг Джуэл видел, что Войт внимательно наблюдает за ним. Это было необычно. Соперники редко глядели друг на друга перед забегом, это было что-то вроде суеверия. Лицо у Войта было бледное, линия волос отодвинута назад. Ему было, похоже, лет тридцать или больше, но тело у него выглядело моложе, стройнее. Длинные ноги, большие руки. Словно тело и голова не подходят друг к другу. Когда их глаза встретились, Войт отвернулся. Тонкая цепочка, охватившая его шею, блеснула в солнечном луче, и распятие, которое он носил, сверкнуло золотом у основания шеи.
У Джуэла с собой тоже был амулет на счастье. Зашитая в пояс шортов прядка материнских волос, которую она отрезала специально для него пять лет назад, перед его первыми важными состязаниями. Год спустя она вернулась на Барбадос и умерла там. Глубокое горе и незабываемая потеря. Без Камерона он сломался бы.
Камерон следил за всеми приготовлениями со ступенек Кафедрального собора, он собирался поглядеть на старт, а потом на своем велосипеде вернуться к Стрэнду, чтобы поглядеть финиш. Он мог добраться туда раньше, чем участники соревнований, и следить за бегом по радио. Сегодня он чувствовал себя хорошо. Его мальчик был в хорошей форме, тошнит там его или нет, а состязания – идеальный способ поддерживать в парне боевой дух, не перегибая палки. Это, конечно, было приличное расстояние – через Лудгэйт, по Флит-стрит и мимо Темпла на Стрэнд, потом пересечь наискось Трафальгар и вниз по Уайт-холлу к зданию Парламента. Да и покрытие было гудроновым. Но для Джуэла это был хороший опыт, и он слегка встряхнется – а это было полезным. В мальчике скрывался блестящий бегун на длинные дистанции, и Камерон знал это. Он никогда не будет спринтером – никогда не мог собраться достаточно четко. Ему нужны дистанция и время, чтобы наработать ритм, оглядеться и начать разрабатывать тактику. Он хорошо работал на дистанциях свыше 800 метров, его движения были чудом экономии усилий, его дыхание и ритм были чертовски близки к совершенству. Но более того, у него был кураж. Тот кураж, который принес ему золото, тот, который вновь и вновь приводил его первым к финишу. Вот почему Джуэл так отличался от остальных. Могло приходить и уходить сколько угодно техничных ребят, но без куража, который дополнял бы все их умения, они быстро сходили на нет. Рисковать, когда дело того стоит, бежать, когда боль уже ослепляет тебя, – это что-то, и Камерон понимал это. Он иногда тешил себя мыслью, что у него самого было что-то в этом роде.
Сегодня парень выглядит не слишком счастливым. Камерон готов был держать пари – какие-то неприятности с женщинами. Всегда были проблемы с женщинами, особенно когда Джуэл заработал себе репутацию золотого мальчика. Он пытался объяснить парню, что у него будет полно времени для постелей, когда карьера будет идти на спад, но Джуэл не был горячим поклонником воздержания – и Камерон не мог винить его за это.
Пистолет поднялся кверху и выстрелил. Вслед за звуком, который больше напоминал хлопок, чем выстрел, вылетело колечко белого дыма. Выстрел поднял голубей со стен собора, они взлетели одной большой стайкой и беспорядочно метались в воздухе.
Джуэл великолепно стартовал. Быстро, чисто, аккуратно.
Немедленно толпа начала выкрикивать его имя, голоса звучали у него за спиной, с боков – вопли влюбленного энтузиазма.
Камерон следил за ним первую дюжину ярдов, пока участники забега распределялись по дорожкам. Лоер шел впереди группы, хоть Камерон не знал, специально ли он туда выбрался или это получилось случайно. Джуэл был за Макклаудом, а тот за Лоером. «Не торопись, мальчик», – сказал Камерон и убрался с линии старта. Его велосипед был пристегнут цепью к стойке на Патерностер-роад, в минуте ходьбы отсюда. Он всегда ненавидел машины: безбожные штуки, гремящие, бесчеловечные. Нехристианские штуки. А с велосипедом ты всегда сам себе хозяин. А нужно ли человеку что-нибудь еще?
«…И это был великолепный старт, который обещает нам потрясающее зрелище. Они уже пересекли площадь, и толпа там беснуется так, словно это Первенство Европы, а не благотворительный забег. По-твоему, на что это похоже, Джим?»
«Ну, Майк, я вижу, как толпа беснуется по всему маршруту вдоль Флит-стрит, и полиция попросила меня, чтобы я сказал людям: пожалуйста, не пытайтесь подъехать ближе, чтобы посмотреть забег, потому что все дороги перекрыты, и если вы попытаетесь подрулить, у вас ничего не получится».
«Кто ведет забег на настоящий момент?»
«Ну на этом этапе первым бежит Ник Лоер, хотя, конечно, мы знаем, что на этой дистанции будет еще много тактических перемещений. Эта дистанция длиннее, чем средняя, и меньше, чем марафонская, но все эти спортсмены – опытные тактики, и каждый будет пытаться, чтобы на первом этапе другой повел группу».
Камерон всегда говорил: пусть другие будут героями.
Это оказалось сложным уроком, как выяснил Джуэл. Когда пистолет выстрелил, оказалось трудным не вырваться вперед, не распрямиться, как пущенная стрела. И все тогда бы ушло в первые несколько ярдов, и ничего не осталось бы в резерве.
Героем быть легко, так обычно говаривал Камерон. Для этого много ума не нужно, совсем не нужно. Не трать свое время на то, чтобы покрасоваться, пусть эти супермены валяют дурака. Виси у них на хвосте, чуть-чуть позади. И будь поаккуратнее, потому что они решат, что ты решил проиграть с достоинством.
И вперед. Вперед. Вперед.
Любой ценой. Почти  любой ценой.
Вперед!
Человек, который не хочет побеждать, мне не друг, говорил он. Если ты хочешь побеждать из любви к бегу, любви к спорту, делай это с кем-нибудь другим. Только средние школы внушают, что соперничество доставляет радость, парень, для проигравших никакой радости нет. Так что я говорю?
Нет радости для проигравших.
Будь грубым. Играй по правилам, но до известных пределов. Можешь оттолкнуть кого-нибудь и пробиться – оттолкни и пробейся. И пусть эти сукины дети не морочат тебе голову. Ты здесь для того, чтобы выигрывать. Так что я говорю?
Вперед!
На Патерностер-роад радостные крики стихли, и тени зданий заслонили солнце. Стало почти холодно. Голуби все еще парили над ними, словно, раз взлетев, не могли вернуться к своим насестам. Казалось, они единственные обитатели простирающихся сзади улиц. Все остальные в этом мире смотрели на забег.
Камерон расстегнул замок на велосипеде, убрал цепь и подпорки и покатил вперед. Для своих пятидесяти лет я в порядке, подумал он, несмотря на свое пристрастие к дешевым сигарам. Он включил радио. Прием был неважным, наверное из-за стен домов, сплошной треск. Он остановил велосипед и попытался наладить антенну. Это не слишком помогло.
«И Ник Лоер уже отстает».
Быстро. Правда, Лоер уже прошел свой расцвет два или три года назад. Пора бы уже выбросить шиповки и пусть другие, помоложе, займут твое место. Камерон до сих пор отлично помнил, как он себя чувствовал в тридцать три, когда понял, что его лучшие годы уже позади. Это все равно, что стоять одной ногой в могиле – отчетливо понимать, до чего быстро стареет и изнашивается твое тело.
Пока он выезжал с затененной улицы на солнечную, черный «мерседес», ведомый шофером, проплыл мимо так тихо, словно его несло ветром. Камерон лишь на миг успел разглядеть пассажиров. Одним из них был тот человек, с которым Войт говорил перед забегом, – длиннолицый тип, лет сорока, со ртом настолько плотно сжатым, что, казалось, губы у него были удалены хирургическим путем.
Рядом с ним сидел Войт.
Это было невозможно, но казалось, что из задымленного стекла выглянуло лицо Войта, он даже не переменил спортивной одежды.
Вид всего этого Камерону не понравился. Он видел южноафриканца пятью минутами раньше, тот бежал вместе со всеми. Так кто же это был? Очевидно, двойник. Это все отдавало поганым душком.
«Мерседес» уже исчезал за углом. Камерон выключил радио и покрутил педали вслед за машиной. Он взмок из-за проклятого солнца, пока ехал.
«Мерседес» с трудом прокладывал себе дорогу по узким улочкам, не обращая внимания на знаки одностороннего движения. Такой медленный темп был удобен для Камерона, который на своем велосипеде не терял из виду «мерседес», но не был замечен пассажирами автомобиля, хотя усилия и зажгли огнем воздух в его легких.
В маленькой безымянной аллейке к западу от Феттер Лэйн, где тень была особенно густой, «мерседес» остановился. Камерон, спрятавшись за углом ярдов за двадцать от автомобиля, наблюдал, как шофер отворил двери и безгубый человек с кем-то, напоминавшим Войта, вышли из машины и зашли в невыразительное здание. Когда все трое исчезли, Камерон, прислонив свой велосипед к стене, последовал за ними.
Улица была необычно тиха. С этого расстояния доносившийся гомон толпы, сгрудившейся вдоль маршрута, казался шепотом. Казалось, она находилась в каком-то другом мире, эта улочка. Скользящие птичьи тени, закрытые окна здания, облупившаяся краска, запах гнили в застывшем воздухе. В водосточной канаве лежал мертвый кролик, черный кролик с белым воротничком, чей-то пропавший любимец. Вокруг него яростно кружились мухи.
Камерон прокрался к открытой двери так тихо, как только мог. Вроде бояться ему было нечего. Трио исчезло в темном коридоре дома уже довольно давно. Воздух в здании был застывшим и отдавал сыростью. С бесстрашным видом, но чувствуя себя испуганным, Камерон вошел в слепое здание. Обои в коридоре по цвету напоминали дерьмо, краска – тоже. Все это было, словно он был в желудке – в желудке мертвеца, холодном и скользком. Впереди лестница была перекрыта, блокируя доступ на верхний этаж. По-видимому, они спустились вниз.
Дверь в погреб прилегала к лестничному пролету, и Камерон мог слышать доносящиеся снизу голоса.
Другого такого раза не будет, подумал он и открыл дверь настолько, чтобы просочиться в темноту внизу. Там был ледяной холод. Не прохладно, не сыро – морозно. На какой-то миг он подумал, что шагнул в холодильную камеру. Дыхание его вырвалось изо рта паром и он изо всех сил стиснул зубы, которые пытались выбивать дробь.
Теперь уже не повернуть назад, подумал он, и начал спускаться вниз по покрытым инеем ступенькам. Тут было не настолько уж темно. Где-то у подножия лестницы, очень далеко внизу, мерцал слабый свет, абсолютно чуждый дневному. Камерон с надеждой оглянулся на приоткрытую дверь за ним. Она выглядела более чем соблазнительно, но ему было любопытно, очень любопытно. Так что пришлось спускаться дальше.
В ноздри ему ударил запах этого места. У него было паршивое обоняние и еще худший вкус – любила напоминать ему его жена. Она говорила, что он не может отличить розу от чеснока, и это, вероятно, было правдой. Но этот запах что-то значил для него, раз желудочная кислота начала подниматься к горлу.
Козы. Он узнал эту вонь, ха-ха, уж он бы рассказал ей: воняло козами.
Он уже почти достиг подножия ступеней и находился на глубине двадцати, возможно, тридцати футов под землей. Голоса все еще звучали вдали, за второй дверью.
Он стоял в маленькой комнатке, стены которой были выкрашены в грязно-белый цвет и изрисованы в основном изображениями полового акта. На полу стоял семисвечник. Были зажжены лишь две свечи, и они горели дрожащим, почти синим пламенем. Козий запах стал сальнее, теперь он перемешивался с густым сладким запахом, словно исходящим из турецкого борделя.
Из комнаты вели две двери, и из-за одной раздавалась беседа. Очень осторожно он пересек скользкий пол и придвинулся к двери, стараясь уловить смысл в шепчущихся голосах. В них звучала торопливость и настойчивость.
– …поспеши…
– …если все правильно устроить…
– …дети, дети…
Смех.
– Надеюсь, мы – завтра – все мы…
Опять смех.
Неожиданно голоса изменили направление так, словно говорящие двинулись к выходу. Камерон сделал три шага назад по ледяному полу, почти натолкнувшись на подсвечник. Пламя задрожало и зашептало, когда он миновал его.
Ему нужно было выбирать – лестница или другая дверь. Лестница вела к побегу. Если он выберется по ней, он в безопасности, но он никогда ничего не узнает. Никогда не узнает, почему так холодно, почему синее пламя, почему воняет козами. Дверь – это возможность. Спиной к ней, не сводя глаз с двери напротив, он боролся с обжигающей холодной дверной ручкой. Она с легким скрипом повернулась, и он скрылся из виду как раз тогда, когда открылась противоположная дверь – два движения были великолепно совмещены. Господь был с ним.
Уже когда он затворял двери, он знал, что ошибся. Господь с ним вовсе не был.
Иглы холода пронзили ему голову, зубы, глаза, пальцы. Он чувствовал себя так, словно его нагим замуровали в самую сердцевину айсберга. Казалось, кровь застыла в его венах, слюна на языке замерзла, на пальцах выступил иней пота. В темноте, в холоде он шарил по карманам в поисках зажигалки, и неожиданно она вспыхнула полуживым мерцанием.
Комната была большая – ледяная пещера. Ее стены, ее рифленый потолок – все сияло и вспыхивало искрами.
Сталактиты льда, острые, как лезвия, свисали над его головой. Пол, на котором он стоял, неуверенно приплясывая, вел к дыре в центре комнаты. Пять или шесть футов в поперечнике, со стенками, настолько заросшими льдом, словно сюда во тьму была отведена и замурована река.
Он подумал о Ксанаду, о стихотворении, которое знал наизусть. Виды иного Альбиона…
Там Альф – священная река, в ущельях, темных, как века, бежал в полночный океан. 
И точно, там, внизу, был океан. Ледовитый океан. Там была вечная смерть.
Все, что он мог сделать, это держаться поближе к стенке, постараться не соскользнуть в темную неизвестность. Зажигалка замерцала, и холодный воздух задул ее.
– Дерьмо, – сказал Камерон, оказавшись в темноте.
То ли его голос насторожил это трио снаружи, то ли Бог полностью покинул его в этот миг, позволив им отворить двери, он никогда не узнает. Но дверь распахнулась так резко, что бросила Камерона на пол. Слишком закоченевший, чтобы удержаться на ногах, он скорчился на ледяном полу и козлиный запах заклубился в комнате.
Камерон полуобернулся. Двойник Войта стоял в дверях и шофер тоже, и тот, третий, который был в «мерседесе». Он носил шубу, видимо, сшитую из нескольких козьих шкур. С них все еще свисали копыта и рога. Кровь на мехе была коричневая и густая.
– Что вы тут делаете, мистер Камерон? – спросил одетый в козьи шкуры человек.
Камерон едва мог говорить. Единственное, что он ощущал, – это острая, агональная боль посередине лба.
– Какого дьявола тут происходит? – сказал он, с трудом заставляя двигаться замерзшие губы.
– Вот именно, мистер Камерон, – ответил человек, – дьявол идет сюда.

Когда они пробегали мимо собора св. Марии-на-Стрэнде, Лоер оглянулся и запнулся. Джуэл, который бежал на добрых три метра позади лидеров, видел, что парень сдает.
Но почему-то чересчур быстро, что-то здесь не то. Он замедлил шаг, пропустив мимо Макклауда и Войта. Они не слишком спешили. Киндерман здорово отстал, не в состоянии соревноваться с этими быстроногими парнями. В этой гонке он был черепахой, это уж точно. Лоера обогнал Макклауд, потом Войт, и, наконец, Джонс и Киндерман. Дыхание Лоера неожиданно сбилось, а ноги точно налились свинцом. Что еще хуже, он почувствовал, что асфальт под его кроссовками треснул и пальцы, точно беспризорные дети, вылезали из земли, чтобы коснуться его. Похоже, никто больше этого не замечал. Толпа просто продолжала гудеть, тогда как призрачные руки вырывались из своей асфальтовой гробницы и цеплялись за него. Он корчился в их мертвых пальцах, его юность увядала, а сила ускользала. Эти хищные пальцы мертвецов продолжали цепляться за него даже тогда, когда врачи унесли его с беговой дорожки, оглядели и дали ему успокоительное.
Лежа на горячем гудроне, он знал, почему эти руки вот так вцепились в него. Он оглянулся.  Вот почему они сюда явились. Он оглянулся. 
«…И после того, как Лоер сенсационно потерял сознание, забег продолжается. Теперь ведет молниеносный Фрэнк Макклауд, он прямо-таки ускользает от этого новичка. Войта. Джуэл Джонс отстал еще больше, похоже, он даже не пытается бороться за лидерство. А ты как думаешь, Джим?»
«Ну, либо он сам уже выдохся, либо просто выжидает, когда выдохнутся они. Помни, что на этой дистанции он не новичок…»
«Да, Джим».
«И, может, поэтому он позволил себе расслабиться. Разумеется, ему придется здорово поработать, чтобы выдвинуться со своего третьего места, которого он держится сейчас».
У Джуэла кружилась голова. В какой-то миг, наблюдая, как Лоер начал отставать, он услышал, как парень молится вслух. Молится, чтобы Бог его спас. Он был единственный, кто слышал слова:
Если я пойду долиной смертной тени, не убоюсь я зла, потому что Ты со мною, Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня… 
Теперь солнце пекло все жарче, и Джуэл уже начал чувствовать знакомые голоса своих усталых ног. Гудрон под ногами был жестким, и бежать было трудно, суставам приходилось нелегко. Он попытался выкинуть отчаяние Лоера из головы и сконцентрироваться на сиюминутном.
Бежать еще придется много, забег не был завершен и наполовину. Достаточно времени, чтобы прижать всех этих героев, полно времени.
И пока он бежал, его мозг странным образом вернулся к молитвам, которым научила его мать на случай, если в них возникнет нужда. Он пытался вспомнить их, но годы разъели их – все они ушли.

– Меня зовут, – сказал человек в козьих шкурах, – Грегори Бурджесс, член парламента. Вы меня не знаете. Я стараюсь держаться в тени.
– Член парламента? – переспросил Камерон.
– О, да. Независимый. Очень  независимый.
– А это – брат Войта?
Бурджесс поглядел на «второе я» Войта. Тот даже не дрожал в этом чудовищном холоде, несмотря на то, что был одет только в тонкую майку и шорты.
– Брат? – сказал Бурджесс. – Нет, нет. Он мой – как бы это сказать? – знакомый?
Слово напомнило ему что-то, но Камерон не был начитанным человеком. Что значит – знакомый?
– Покажи ему, – сказал Бурджесс многозначительно.
Лицо Войта вздрогнуло, кожа, казалось, начала стягиваться, губы сократились, обнажив зубы, зубы растаяли, точно белый воск, ушли в глотку, которая, в свою очередь, превратилась в сверкающий серебристый столб. Лицо было теперь не лицом человека – даже не лицом млекопитающего. Оно было пучком ножей, и лезвия сверкали в пробивающемся из-за двери пламени свечей. Но как только это новое лицо возникло, оно вновь начало меняться, ножи расплавились и потемнели, пробился смех, появились и выпучились, точно воздушные шары, глаза. На этой новой голове пробились антенны, появились жвалы, и вот на шее Войта возникла огромная, но абсолютно точная копия пчелиной головы.
Бурджесс явно наслаждался зрелищем, он похлопал затянутыми в перчатки руками.
– Оба мои знакомые, – сказал он, показав на шофера. Тот снял кепку, и копна каштановых волос рассыпалась по его – ее – плечам. Она была потрясающе красива, то лицо, за которое не жаль отдать жизнь. Но это была иллюзия, как и у того, второго. Без сомнения, способность менять личину.
– Оба мои, разумеется, – гордо сказал Бурджесс.
– Что? – Вот и все, что мог выговорить Камерон, он надеялся, что сможет удержать все теснящиеся в его голове вопросы.
– Я служу Аду, мистер Камерон. И, в свою очередь, Ад служит мне.
– Ад?
– Вон там, за вами один из входов в Девятый круг. Знаете Данте, а? «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»
– Зачем вы тут?
– Выиграть эти гонки. Или, вернее, мой третий знакомец как раз выигрывает эти гонки. На этот раз он придет первым. Это будет событие для всего Ада, мистер Камерон, и мы не постоим за ценой.
– Ад! – вновь сказал Камерон.
– Ты же веришь в это, верно? Ты добродетельный прихожанин. Все еще молишься перед едой, как любая богобоязненная душонка. Боишься подавиться за обедом.
– Откуда ты знаешь, что я молюсь?
– Твоя жена сказала мне. О, твоя жена много чего рассказала о тебе, мистер Камерон, она буквально раскрылась передо мной. Очень удобно. Я опекаю одного покладистого психоаналитика. Она дала мне так много… информации. Ты добрый социалист, как и твой отец, а?
– Теперь политика…
– О, политика это нечто, мистер Камерон. Без политики мы бы погрязли в дикости, верно? Даже Аду нужен порядок. Девять великих кругов, и в наказании должен быть порядок. Погляди вниз, сам увидишь.
Камерон спиной ощущал эту дыру – ему не было нужды туда заглядывать.
– Мы стоим за порядок, знаешь ли. Не за хаос. Это всего лишь небесная пропаганда. А знаешь ли, что мы выиграем?
– Это – благотворительный забег.
– Меньше всего нас интересует благотворительность. Мы бежим этот забег не для того, чтобы спасти мир от рака. Мы бежим его для правительства.
Камерон почти ухватил суть.
– Для правительства? – переспросил он.
– Один раз в сто лет проводятся состязания от собора Святого Павла до Вестминстерского Дворца. Часто они проводились под покровом ночи, необъявленные, не привлекая внимания. Сегодня мы бежим при полуденном свете, на нас смотрят тысячи. Но каковы бы ни были обстоятельства, это всегда то же самое состязание. Ваши атлеты против одного нашего. Если вы победите, еще сто лет демократии. Если же мы… как это и будет… конец мира, знаете ли.
Камерон всей спиной почувствовал дрожь: выражение лица Бурджесса изменилось внезапным образом – уверенность помрачилась, спокойствие сменилось нервным возбуждением.
– Ну, ну! – воскликнул он, хлопая руками, точно птица крыльями. – Мне кажется, нас посетят высшие силы. Как почетно…
Камерон повернулся и уставился на край дыры. Теперь уже не имело значения, интересно ему было или нет. Он был у них в руках и мог видеть все то же, что и они.
Волна ледяного воздуха выплеснулась из круга вечной тьмы, и в этой темноте он увидел, как к ним приближается нечто. Движения его были уверенными, а лицо запрокинуто вверх.
Камерон мог расслышать его дыхание и увидеть черты его лица, подобные пульсирующей ране, которая виднелась в темном, маслянистом костяном отверстии, которое, в свою очередь, открывалось и закрывалось, напоминая ротовое отверстие краба.
Бурджесс упал на колени, два «знакомца» распластались на полу по обе стороны от него, уткнув в землю лица.
Камерон знал, что другого шанса у него не будет. Он встал, с трудом шевеля онемевшими конечностями и поплелся к Бурджессу, закрывшему глаза в почтительной молитве. Скорее случайно, чем преднамеренно, он поддел коленом под челюсть Бурджессу, и тот растянулся на полу. Подошвы Камерона, скользнув, пронесли его мимо ледяной пропасти и вынесли в освещенную светом свечей переднюю комнату.
Комната за ним наполнилась дымом и шумом, и Камерон, точно жена Лота, пораженная разрушением Содома, оглянулся только один раз на запрещенное зрелище за его спиной.
Он появился из колодца, его серая туша заполнила отверстие, освещенная каким-то исходящим снизу светом. Его глубоко посаженные в голую кость глаза на слоноподобной голове встретились сквозь отворенную дверь со взглядом Камерона. Казалось, они присосались к нему в поцелуе, проникли сквозь зрачки в самый мозг.
Но Камерон не вернулся. С трудом отведя взгляд от того лица, он скользнул через прихожую и начал карабкаться по ступеням, проскакивая зараз по две, по три, падая и снова карабкаясь, падая и карабкаясь. Он потащился вдоль стены коридора, тело его болело от судорожной дрожи.
Но они не погнались за ним.
День снаружи был слепяще ярким, и он почувствовал возбуждение беглеца, только что ускользнувшего от смертельной опасности. Ничего похожего он раньше не чувствовал. Быть настолько близко и выжить. Должно быть, все же Бог не оставил его.
Он, спотыкаясь, побежал по дороге назад к своему велосипеду, намереваясь остановить забег, рассказать всему миру…
Велосипед его стоял нетронутый, руль был теплым, точно руки его жены.
И когда он перебросил ногу через раму, взгляд, которым он обменялся с Адом, запалил в нем огонь. Тело его, не замечая пылавшего мозга, продолжало свое дело, поставило ноги на педали и покатило прочь.
Камерон почувствовал разгоравшийся в его голове пожар и понял, что умирает.
Этот взгляд, эти глаза, глядевшие в его глаза… Жена Лота. Точно глупая жена Лота!
Молния скользнула меж его ушей быстрее мысли.
Череп треснул, и раскаленная белая молния вырвалась из оболочки мозга. Глаза в глазницах выгорели и стали, словно черные лесные орехи, свет полился из его рта и ноздрей. Это пламя в одну секунду превратило его в столб обгоревшей плоти – внутреннее пламя, без языков, без признаков дыма.
Тело Камерона было полностью обуглено, когда его велосипед съехал с дороги и ударился в витрину ателье, где обгорелые останки легли, точно манекен, вниз лицом, на присыпанные пеплом костюмы. Он тоже оглянулся назад. 

Толпа на Трафальгарской площади так и кипела энтузиазмом. Приветствия, слезы и флаги. Казалось, что этот скромный забег был для всех людей чем-то особенным – ритуал, смысла и значения которого они не знали. Однако каким-то образом они чувствовали витавший в воздухе сернистый запах, они ощущали, что их жизни приподнимались на цыпочки, чтобы достичь небес. Они бежали вдоль маршрута, выкрикивая неразборчивые благословения, и на лицах отражались все их страхи. Кто-то выкрикивал его имя.
– Джуэл! Джуэл!
Или он вообразил это. Может, вообразил он и то, что слышал молитву, сорвавшуюся с губ Лоера, и сияющие лица младенцев, которых держали на руках повыше, чтобы они могли видеть проносившихся мимо бегунов.
Когда они повернули к Уайт-холлу, Фрэнк Макклауд быстро оглянулся, и Ад забрал его.
Это произошло внезапно и очень быстро.
Он споткнулся, ледяная рука в груди выдавливала из него жизнь. Лицо у него было красным, на губах выступила пена. Джуэл, пробегая мимо него, замедлил бег.
– Макклауд, – сказал он и остановился, чтобы взглянуть в худое лицо своего великого соперника.
Макклауд глядел на него из-за дымки, подернувшей его серые глаза и превратившей их в черные. Джуэл склонился, чтобы помочь ему.
– Не прикасайся ко мне, – застонал Макклауд, кровеносные сосуды его глаз набухли и кровоточили.
– Судорога? – спросил Джуэл. – Это судорога?
– Беги, ты, ублюдок, беги, – говорил ему Макклауд, пока петля, накинутая на его внутренности, выжимала из него жизнь. Теперь он кровоточил всеми порами кожи, у него текли кровавые слезы. – Беги. И не оглядывайся. Ради Христа! Не оглядывайся! 
– Что это?
– Беги! Это твоя жизнь.
Эти слова были не просьбой, но приказанием.
Беги!
Не за золото, не за славу. Ради жизни. Всего лишь.
Джуэл поглядел вверх, неожиданно ощущая, что за его спиной маячит какая-то тварь с огромной головой и дышит холодом ему в шею.
Он поднялся на ноги и побежал. 
«Ну, похоже, что дела у наших бегунов не очень-то хороши, Джим. После того, как Лоер так сенсационно сошел с дистанции, теперь и Фрэнк Макклауд сдал. Я никогда не видел ничего подобного. Но, казалось, он перекинулся несколькими словами с Джуэлом Джонсом, когда тот пробегал мимо, так что с ним должно быть все тип-топ».
К тому времени, как за ним приехала «скорая», Макклауд был уже мертв. Он сгнил к следующему утру.
Джуэл бежал. О, Боже, как он бежал! Солнце яростно било ему в лицо, вымывая все цвета радостной толпы с лиц, с флагов. Все слилось в один монотонный шум – гул человечества.
Джуэл знал это ощущение, которое охватывало его сейчас, – чувство потери ориентации, которое сопровождало усталость и перенасыщение тканей кислородом. Он бежал точно в оболочке своего сознания, думал, потел и мучился сам, для себя и ради себя.
И не так-то это плохо – быть одному. Его голову начали наполнять песни – обрывки гимнов, нежные фразы любовных песен, грязные стишки. Его «я» растворялось и его сны, неназванные и бесстрашные, взяли верх.
Впереди, омытый тем же белым дождем света, бежал Войт. Это был враг, это существо он должен был обойти. Войт, с его качавшимся, сверкавшим на солнце распятием. Он мог это сделать, только нельзя смотреть туда… смотреть туда…
…назад. 

Бурджесс открыл дверцу «мерседеса» и влез внутрь. Время было потеряно даром, драгоценное время. Он должен был быть в Парламенте, у финишной прямой, готовый приветствовать вернувшихся бегунов. Это был спектакль, который он должен был сыграть, показав мягкое, улыбающееся лицо демократии. А на следующий день? Ну, уже не такое мягкое.
Руки его от возбуждения сжимались, а его новый с иголочки костюм провонял козьими шкурами, которые он обязан был носить в той комнате. Однако, никто этого не заметит, а даже если и заметят, какой англичанин будет настолько невежлив, что скажет собеседнику, что от него воняет козлом?
Он ненавидел Комнату Любовников, этот вечный лед, этот проклятый черный зев с дальним отзвуком утраты. Но теперь все кончено. Он выполнил свои обязательства, он выказал яме свое уважение и обожание, теперь настало время потребовать вознаграждения.
Пока они ехали, он думал – сколько всего принес он в жертву своим амбициям? Сначала по мелочам – котята и щенки. Позже, он обнаружил, насколько идиотскими, с их точки зрения, выглядели подобные жесты. Но поначалу он был невинным, не знающим, что давать и как это давать. Потом шли годы, они начали ясно выражать свои требования, и он, в свою очередь, обучился практическому этикету продажи своей души. Все изменения его «я» были тщательно спланированы и решительно выполнены, хоть и оставили они его без всякой надежды на то, что дают человеку дети. Это была худшая боль, однако постепенно к нему приходила сила. Он был в первой тройке выпускников Оксфорда, жена, одаренная его мужской силой свыше всякого воображения, место в Парламенте, и скоро, очень скоро – вся страна.
Прижженные культи его больших пальцев, болели, как всегда, когда он нервничал. Рассеянно, он засунул палец в рот.

«Ну, теперь мы находимся на завершающей стадии забега. Сущий ад, а не забег, верно, Джим?»
«О, да, вот это зрелище, верно? Войт идет впереди и держится вдали от своих соперников без особых усилий. Разумеется, Джуэл сделал благородный жест, остановившись возле Макклауда, чтобы проверить, все ли с ним в порядке после такого неудачного падения, и это его задержало».
«И это помешает Джонсу выиграть, верно?»
«Думаю, что да. Думаю, что он проиграет этот забег».
«Но ведь это всего лишь благотворительный забег».
«Именно. Это не та ситуация, когда нужно победить во что бы то ни стало».
«А уж это как относиться к игре». «Верно».
«Верно».
«Ну вот, они оба уже в виду здания Парламента и обходят Уайт-холл. А толпа приветствует своего парня, но я и вправду думаю, что пропащее его дело».
«Имей в виду, в своей сумке он привез из Швеции кое-что особенное».
«Это уж точно. Это точно».
«Так может, он снова это сделает».

Джуэл бежал, и разрыв между ним и Войтом начал сокращаться. Он сконцентрировался на спине парня, глаза его сверлили тому рубашку, изучали ритм, искали слабые места.
Он замедлил темп. Парень уж не так скор, как раньше. В его движениях появилась неуверенность, верный признак усталости.
Он может взять его. Немного куражу, и он его возьмет.
И Киндерман. Он забыл про Киндермана. Джуэл бездумно оглянулся через плечо и поглядел назад.
Киндерман все еще упорно бежал сзади. Походка марафонца не изменилась. Но что-то там еще было за спиной у Джуэла: еще один бегун, он почти наседал на Джуэла, призрачный, огромный.
Он отвел глаза и уставился вперед, проклиная свою глупость.
С каждым рывком он нагонял Войта. Парень явно выбился из ритма. Джуэл знал наверняка, что может взять его, если постарается. Забудь о своем преследователе, кем бы там он ни был, забудь обо всем, думай лишь, как обогнать Войта.
Но то, что маячило за его спиной, никак не выходило из головы.
«Не гляди назад», – сказал Макклауд, Слишком поздно. Он уже сделал это. Лучше знать, что это за фантом.
Он вновь оглянулся.
Поначалу он ничего не увидел, лишь Киндерман трусил сзади. И потом появился призрачный бегун, появился снова, и он знал, что именно он поверг Макклауда и Лоера.
Это не был бегун, живой или мертвый. Это вообще был не человек. Дымное тело, черный зев вместо головы, это сам Ад напирал на него.
«Не смотри назад».
Его рот, если это был рот, открыт. Дыхание такое холодное, что у Джуэла перехватило дух. Так вот почему Лоер бормотал на бегу молитвы. Хорошо же это ему помогло – смерть все равно пришла за ним.
Джуэл поглядел в сторону, словно ему было все равно, что Ад подошел так близко, пытаясь не обращать внимания на внезапную слабость в коленях.
Теперь Войт тоже оглянулся. Его взгляд был темен и тяжел, и Джуэл каким-то образом знал, что тот принадлежит Аду, что тень за его спиной была властелином Войта.
– Войт, Войт, Войт – Джуэл выдыхал это слово с каждым толчком.
Войт услышал, как произносят его имя.
– Черный ублюдок, – сказал он громко.
Толчки Джуэла слегка удлинились. Теперь он уже был в двух метрах от адского бегуна.
– Погляди… назад… – сказал Войт.
– Я видел это.
– Оно… пришло… за тобой.
Все эти слова звучали мелодраматично, плоско. Он  был хозяином своего тела, верно ведь? И он не боялся темноты – он носил ее цвета. Что, это делало его меньше человеком, как считали многие люди? Или наоборот, больше человеком – больше крови, пота, плоти. Больше рук, больше ног, головы. Больше силы, больше аппетита. Что может Ад с ним сделать? Пожрать его? Вкус у него наверняка мерзкий. Заморозить его? Он был слишком горячим, слишком быстрым, слишком живым.
Ничего его не возьмет, он был варваром с манерами джентльмена.
И ни день, и ни ночь.
Войт страдал: боль прорывалась в его изношенном дыхании, в его дергающейся пробежке. Они были лишь в пятидесяти метрах от ступеней и финишной черты, но лидерство Войта явно подходило к концу – с каждым шагом Джуэл настигал его все ближе.
Тогда началась торговля.
– По… слушай… меня…
– Что ты такое?
– Сила… я дам тебе силу… только… дай… нам… победить…
Теперь Джуэл бежал с ним бок о бок.
– Слишком поздно.
Ноги его были сильными, мозг радовался. Ад за спиной. Ад рядом – какое ему дело? Он может бежать.
Он миновал Войта, суставы его были гибкими – невесомая машина.
– Ублюдок, ублюдок, ублюдок, – говорил знакомый голос, лицо искажено агонией напряжения. И не замерцало ли это лицо, когда Джуэл пробежал мимо? Казалось, черты его расплывались, на мгновение теряя человеческое подобие.
Потом Войт оказался у него за спиной, и толпа приветственно завопила и все краски вновь вернулись в мир. Впереди лежала победа. Он не знал, почему, но все равно – победа.
Там был Камерон, теперь он его видел, он стоял на ступеньках рядом с человеком в костюме в узенькую полоску. Камерон улыбался и кричал с нетипичным для него энтузиазмом, приветствуя Джуэла со ступеней.
Он бежал, если это возможно, еще быстрее по направлению к финишной черте, вся его сила сконцентрировалась на лице Камерона.
Тогда это лицо начало меняться. Может, это горячий воздух пошевелил ему волосы? Нет, кожа на его щеках начала вздуваться, на его шее, лбу появились быстро темнеющие пятна. Теперь волосы его приподнялись над головой и уничтожающий свет полился с лысого черепа. Камерон горел и все еще улыбался, все еще махал рукой.
Джуэл внезапно почувствовал отчаянье.
Ад сзади. Ад – впереди.
Это был не Камерон. Камерона нигде не было, значит, Камерон мертв.
Он чуял это всем нутром. Камерон мертв, а эта черная пародия стояла там и улыбалась ему, и махала рукой – это его последние мгновения, повторенные к удовольствию обожателей Джуэла.
Шаг Джуэла сбился, ритм толчков был утрачен. За своей спиной он слышал чудовищное, натужное дыхание Войта, все ближе, ближе.
Все его тело внезапно взбунтовалось. Желудок пытался вывернуть наружу содержимое, ноги скрутила судорога, мозг не мог больше думать – лишь страшиться.
– Беги, – сказал он сам себе. – Беги. Беги.
Но Ад был впереди. Как мог он вбежать прямо в руки этой мерзости?
Войт сокращал разрыв между ними и был уже у его плеча, нагоняя по мере того, как Джуэл терял темп. Победу вырывали из рук Джуэла легко, точно конфету у ребенка.
Финишная черта была лишь в дюжине рывков, и Войт вновь забрал лидерство. Вряд ли соображая, что он делает, Джуэл потянулся и на бегу ухватил Войта за фуфайку. Это было мошенничество, и все вокруг это ясно видели. А как насчет Ада?
Он изо всех сил вцепился в Войта, и оба они споткнулись. Толпа расступилась, когда они скатились с дорожки и тяжело рухнули. Войт упал сверху.
Рука Джуэла, которую тот вытянул, чтобы предотвратить слишком тяжелый удар, оказалась под весом двух тяжелых тел. Ее защемило, кость предплечья хрустнула, и Джуэл услышал этот треск прежде, чем почувствовал боль, а уж потом из его рта вырвался крик.
На ступеньках Бурджесс вопил, как дикарь. Ну и представление! Камеры стрекотали вокруг него, комментаторы комментировали.
– Вставай! Вставай! – кричал мужчина.
Но Джуэл ухватил Войта своей здоровой рукой, и ничто на свете не заставило бы его отпустить Войта.
Двое катались по гравию, каждый толчок все больше сокрушал руку Джуэла и вызывал спазмы в его желудке.
Для Войта все это было слишком. Он никогда не был таким уставшим, не готовым к напряжению гонки, которую велел ему бежать его властелин. Он сорвался, потерял контроль над собой. Джуэл обонял дыхание на своем лице – это был козлиный запах.
– Ну покажись, – сказал он.
Глаза твари лишились радужки – теперь они были полностью белыми. Джуэл выхаркнул ком слизи из своего разбитого рта и плюнул в знакомое лицо.
И тварь сорвалась.
Ее лицо растворилось. Казалось, плоть пыталась принять новый облик – всепожирающая воронка без глаз и носа, без ушей и волос.
Толпа вокруг них отпрянула назад. Люди заорали, кто-то упал в обморок. Джуэл ничего этого не видел, но удовлетворенно различал вопли. Такое превращение не просто было выгодно ему, оно несло знание для всех. Они все увидят это, всю правду, всю мерзкую, лживую правду.
Рот твари был огромным, покрытым рядами зубов, точно глотка какой-то глубоководной рыбы, – уродливо огромным. Здоровая рука Джуэла сомкнулась под нижней челюстью, просто пытаясь удержать этот чудовищный рот подальше, пока он звал на помощь.
Никто не решился подойти.
Толпа стояла на вежливом расстоянии, все еще глазея, все еще крича, не желая вмешиваться. Это всего-навсего зрители, пришедшие на спектакль «борьба с Дьяволом». Отсюда помощи ждать нечего.
Джуэл чувствовал, как уходят его силы – его рука больше не могла удерживать этот рот на расстоянии. В отчаянии, он чувствовал, как зубы вцепляются в его лоб и подбородок, как выгрызают плоть и кости. Наконец, когда рот вцепился ему в лицо, белая ночь поглотила его.
«Знакомец» поднялся над трупом, из его зубов свешивались клочья с головы Джуэла. Оно стянуло с него лицо, точно маску, оставив окровавленную массу трепещущих мышц. В отворенной дыре рта Джуэла дрожал язык, словно пытаясь что-то сказать.
Бурджессу уже было все равно, как все выглядело в мире. Эта гонка была – все, а победа – это победа, как бы она ни была добыта. Да и Джонса в конце концов обошли.
– Давай! – визжал он «знакомцу». – Давай!
Оно повернуло к Бурджессу окровавленное лицо.
– Иди сюда! – приказал ему Бурджесс.
Их разделяло всего несколько ярдов: еще несколько шагов к финишной черте, и забег выигран.
– Беги! – орал Бурджесс. – Беги! Беги!
«Знакомец» устал, но он знал голос своего хозяина.
Он поплелся к финишной черте, слепо двигаясь на зов Бурджесса.
Четыре шага… три…
И мимо него к финишной черте пробежал Киндерман. Близорукий Киндерман, обогнав Войта всего на шаг, выиграл забег, не зная, что это за победа, даже не взглянув на простершийся у его ног ужас.
Когда он пересек финишную прямую, все молчали. Ни аплодисментов, ни поздравлений.
Воздух на ступенях, казалось, потемнел, и странный холод витал в нем.
Виновато тряся головой, Бурджесс упал на колени.
– Отче наш, отец не небесный, тот, чье имя да не святится…
Такой старый трюк. Такая наивная реакция.
Толпа начала пятиться. Кое-кто уже побежал. Дети, знающие природу темных сил, с которыми они недавно соприкоснулись, были самыми спокойными. Они взяли своих родителей за руки и повели их со ступеней, точно ягнят, уговаривая их не оглядываться, и родители их, смутно помнящие темное лоно, первый тоннель, первый исход с освященного места, первый чудовищный порыв оглянуться и умереть, покорно шли за своими детьми.
Только Киндермана, казалось, это не трогало. Он сидел на ступеньках и протирал очки, улыбаясь собственной победе, не ощущая холода.
Бурджесс, понимая, что его молитв недостаточно, резко развернулся и ушел в Вестминстерский Дворец.
Предоставленный самому себе «знакомец» потерял всякое сходство с человеком и стал самим собой. Колеблющийся, бесцветный, он выплюнул мерзкую плоть Джуэла Джонса. Полупрожеванное лицо бегуна легло на гравий рядом с его телом. Знакомец растворился в воздухе и вернулся в тот Круг, который он называл своим домом.

Воздух коридоров власти был спертый: ни жизни, ни помощи.
Бурджесс был не в себе, и его бег скоро перешел на шаг. Неверный шаг в коридорах, обшитых темным деревом, почти бесшумный благодаря плотно уложенному ковру.
Он не совсем понимал, что делать. Ясно, что его будут обвинять в том, что он не смог предусмотреть всех случайностей, но он был уверен, что тут он сможет за себя постоять. Он даст им все, что они потребуют, за свое неумение предвидеть обстоятельства. Ухо, ногу – ему нечего терять, кроме своей плоти и крови.
Но он должен был тщательно разработать планы своей защиты, потому что они ненавидели слабую логику. Если он придет к ним, лепеча бессвязные извинения, это будет стоить ему больше, чем жизни.
За его спиной возник холод – он знал, что это было. Ад следовал за ним по молчаливым коридорам даже в этой утробе демократии. Но он еще мог выжить, если только не обернется, если будет идти, уставившись в пол или на свои прижженные, лишенные суставов большие пальцы на руках, тогда с ним не случится ничего плохого. Это был один из первых уроков, которые нужно усвоить, когда имеешь дело с темными силами.
В воздухе стоял мороз. Бурджесс видел свое дыхание, и голова его раскалывалась от холода.
– Мне очень жаль, – искренне сказал он своему преследователю.
Голос, который отозвался ему, был мягче, чем он ожидал.
– Это не твоя вина.
– Нет, – сказал Бурджесс, черпая уверенность в этом сочувственном тоне. – Это была ошибка, и я продолжу. Я недоучел Киндермана.
– Это была ошибка. Мы все их совершаем, – сказал Ад. – Но в следующее столетие мы вновь попробуем. Демократия все же новый культ, она еще не потеряла своего первоначального блеска. Мы дадим им еще столетие, и тогда возьмем лучших из них.
– Да.
– Но ты…
– Я знаю.
– Никакой силы для тебя, Грегори.
– Нет.
– Это еще не конец мира. Погляди на меня.
– Не сейчас, если вы не возражаете.
Бурджесс все еще шел, один аккуратный шаг за другим. Спокойнее, смотри на это рационально.
– Посмотри на меня, пожалуйста, – позвал Ад.
– Позже, сэр.
– Я ведь только прошу тебя поглядеть на меня. Такой маленький знак внимания будет хорошо оценен.
– Обязательно. В самом деле, обязательно. Позже.
Здесь коридор разделялся. Бурджесс выбрал тот из них, который шел по левую руку. Он подумал, что это слишком символично. Это оказался тупик.
Бурджесс стоял, упершись взглядом в стену. Холодный воздух обволакивал его, а обрубки больших пальцев болели.
Он снял перчатки и изо всех сил пососал их.
– Погляди на меня. Повернись и погляди на меня, – сказал любезный голос.
Что ему делать теперь? Вернуться назад в коридор и найти другой путь – вот самое лучшее. Ему просто нужно ходить вот так, кругами, пока он не найдет для своего преследователя достаточно аргументов, чтобы тот оставил его в живых.
И, пока он стоял там, перебирая возможные решения, он почувствовал режущую боль в шее.
– Погляди на меня, – вновь сказал голос.
И горло его сжалось. Затем, странно отозвавшись в его голове, раздался звук кости, трущейся о кость. Ощущение было такое, словно в основание его черепа проникло лезвие ножа.
– Погляди на меня, – сказал Ад еще один, последний раз, и голова Бурджесса повернулась. Не тело. То стояло, отвернувшись к тупику, к его слепой стене.
Но голова его медленно поворачивалась на своей хрупкой оси, невзирая на здравый смысл и анатомию. Бурджесс кашлянул, когда его гортань подобно сырой веревке обкрутилась вокруг самой себя, его позвонок рассыпался, хрящи распались. Глаза его кровоточили, в ушах взорвался гул, и он умер, глядя на это хладное лицо.
– Я же сказал тебе, погляди на меня! – сказал Ад и пошел своим горьким путем, оставив тело стоять в тупике до тех пор, когда демократы, перебрасываясь словами, не натолкнутся на эту загадку в коридоре Вестминстерского дворца.

Жаклин Эсс: ее последняя воля

«Боже, – подумала она, – жизнь такой быть не может. День за днем: скука, монотонность, слабость и разочарование».
«Боже, – взмолилась она, – выпусти меня, освободи меня, распни меня, если должен, но положи конец моим страданиям».
Не дождавшись благословенной эвтаназии, одним скучным днем в конце марта она вынула лезвие из бритвы Бена, заперлась в ванной и перерезала себе запястья.
В ее ушах пульсировал гул, но все равно она услышала, как Бен подошел к двери.
– Ты там, дорогая?
– Уходи, – сказала она про себя, а подумала, что вслух.
– Милая, я пораньше вернулся. Пробок не было.
– Пожалуйста, уходи.
От попыток заговорить она соскользнула с сиденья туалета на покрытый белыми плитками пол, где уже остывали лужицы ее крови.
– Дорогая?
– Иди.
– Дорогая.
– Прочь.
– У тебя все в порядке?
Он забарабанил в дверь, крыса. Неужели он еще не понял, что она не может и не хочет ее открывать?
– Ответь мне, Джеки.
Она застонала. Не смогла сдержаться. Боль оказалась не такой ужасной, как она ожидала, но все затмевало отвратительное чувство, словно ее ударили ногой в голову. И все равно Бен не сможет ее спасти вовремя, не сейчас. Даже если выломает дверь.
Он выломал дверь.
Она взглянула на него, а воздух вокруг настолько загустел от смерти, что, казалось, его можно нарезать ломтями.
– Слишком поздно, – сказала она про себя, а подумала, что вслух.
Но ошиблась.

«Боже, – подумала она, – но ведь это было не самоубийство. Я же не умерла».
Доктор, которого нанял Бен, был невероятно добросердечен, даже слишком. Только лучшее, пообещал Бен, только самые лучшее для моей Джеки.
– В вашем случае нет ничего, – уверил ее врач, – что мы бы не могли исправить косметическим ремонтом.
«Почему он прямо не скажет? – подумала она. – Ему же наплевать. Он понятия не имеет, о чем говорит».
– Я часто имею дело с подобными женскими проблемами, – по секрету сообщил ей доктор, чуть ли не сочась тщательно натренированным сочувствием. – В определенных возрастных рамках они становятся настоящей эпидемией.
Ей едва исполнилось тридцать. Что он несет? Что у нее преждевременная менопауза?
– Депрессия, частичный или полный уход в себя, неврозы всех видов и размеров. Вы не одиноки, поверьте мне.
«О нет, я одинока, – подумала она. – Я здесь, в собственной голове, совершенно одна, и ты понятия не имеешь, каково это».
– Мы вас вылечим, ахнуть не успеете.
«Он, что, думает, я ахаю да охаю? Он думает, я так себя веду?»
Задумавшись, доктор долго рассматривал свои дипломы в рамках, висящие на стене, потом перевел взгляд на собственные ухоженные ногти, затем – на ручки и блокнот, разложенные на столе. Но на Жаклин он не смотрел. Глазел куда угодно, только не на Жаклин.
– Я знаю, – снова принялся говорить он, – через что вы прошли, и это был травматический опыт. У женщин есть определенные потребности. И если они не удовлетворяются…
«Да что он знает о женских потребностях? Ты же не женщина», – она подумала, что сказала это про себя, а не вслух.
– Что? – переспросил он.
Она что, заговорила? Жаклин покачала головой, отрицая собственную речь. Он продолжил, снова вошел в ритм:
– Я не буду прогонять вас через эти бесконечные сеансы психотерапии. Вы же этого и сами не хотите, не так ли? Вас нужно лишь слегка подбодрить, немного вам помочь, чтобы вы могли спокойно спать по ночам.
Он начал ужасно раздражать ее. Его снисходительность была настолько глубока, что, кажется, не имела дна. Он вел себя как всезнающий, всевидящий Бог-Отец. Словно ему было явлено чудесное прозрение, посвятившее доктора во все секреты женской души.
– Разумеется, я пытался в прошлом проводить с пациентами терапевтические сессии. Но, говоря между нами…
Он слегка похлопал ее по руке. Ладонь Отца на тыльной стороне ее ладони. По идее, она сейчас должна быть польщена, обнадежена и даже слегка покорена.
– …но, говоря между нами, это столько болтовни. Бесконечная болтовня. И если говорить начистоту, какой от нее толк? У нас есть проблемы, у всех. И мы не можем их просто заболтать, ведь так?
«Ты – не женщина. Ты не похож на женщину, ты не чувствуешь себя как женщина…»
– Вы что-то сказали?
Она покачала головой.
– Мне показалось, вы что-то сказали. Пожалуйста, не стесняйтесь, будьте честны со мной…
Она не ответила, а он, казалось, устал имитировать близость. Встал и подошел к окну:
– Я думаю, вам будет лучше всего…
Доктор стоял против света: загораживал собой вид на вишни, растущие на газоне под окном. Она смотрела на его широкие плечи, на узкие бедра. Настоящее воплощение мужчины, как сказал бы Бен. Детей ему не вынашивать. С таким-то телом он создан переделывать мир. А если с миром не получится, то вполне сгодится чужой разум.
– Я думаю, вам будет лучше всего…
Что он вообще знал, с такими бедрами, с такими плечами? Он был слишком мужественным, чтобы понять о ней хоть что-то.
– Я думаю, вам будет лучше всего пропить курс успокоительных…
Она не сводила глаз с его талии.
– …и поехать в отпуск.
Ее разум сосредоточился на теле под слоем этих одежд. На мускулах, костях и крови под этой упругой кожей. Она представила его со всех сторон, измерила, оценила возможность к сопротивлению, а потом сфокусировалась на них. Она подумала:
«Будь женщиной».
И как только ей пришла в голову эта нелепая идея, она начала обретать форму. Но, к сожалению, трансформация вышла не как в сказке, плоть воспротивилась магии. Жаклин пожелала, чтобы из его мужественной груди сами по себе появилась женская грудь, и она начала соблазнительно расти, пока кожа не разорвалась, а грудина не разлетелась на куски. Его таз, дразняще раздавшись до предела, треснул посередине; потеряв равновесие, доктор повалился на стол и оттуда уставился на нее, его лицо пожелтело от шока. Он облизывал губы, снова и снова, пытался найти хоть какую-то влагу, чтобы заговорить. Но его рот пересох; слова умерли до рождения. А главный шум шел между ног: плеск крови, глухой стук от кишок, выпавших на ковер.
Она закричала при виде сотворенного ей абсурдного чудовища и кинулась в дальний угол комнаты, где ее вырвало в горшок с резиновым растением.
«Боже, – подумала она, – но это же не убийство. Я к нему даже не прикоснулась».

Жаклин никому не рассказала о том, что сделала в то утро. Нет смысла лишать людей сна из-за мыслей о столь необычном таланте.
Полицейские были к ней очень добры. Они придумали целый кучу версий, объясняющих внезапную кончину доктора Блэндиша, хотя ни одна не могло внятно описать, как его торс так странно взорвался, создав две красивых (пусть и волосатых) выпуклости на его грудных мышцах.
Все решили, что какой-то неизвестный психопат, уверенный в собственном безумии, ворвался в кабинет, учинил содеянное голыми руками, молотками и пилами, а потом ушел, заперев невинную Жаклин Эсс в порожденной ужасом тишине, которую ни один допрос не мог нарушить.
Некий неизвестный человек или целая группа лиц отправили доктора туда, где ему уже не могли помочь ни успокоительные, ни терапия.

На время она практически забыла об участи доктора. Но шли месяцы, и постепенно все вернулось, как воспоминание о тайной измене. И оно дразнило ее запретными удовольствиями. Она забыла о тошноте, но вспомнила о власти. Забыла об омерзении, но вспомнила о силе. Она забыла об охватившем ее чувстве вины и жаждала, так жаждала повторить все снова.
Только лучше.

– Жаклин.
«Неужели мой муж, – подумала она, – действительно зовет меня по имени? Обычно только и слышно, что Джеки или Джек, или вообще ничего».
– Жаклин.
Он смотрел на нее своими большими голубыми, такими детскими глазами, как у того парня из колледжа, в которого она влюбилась с первого взгляда. Но сейчас его взор стал жестче, а у поцелуев появился привкус черствого хлеба.
– Жаклин.
– Да.
– Мне надо с тобой поговорить.
«Беседа? – подумала она. – Сегодня что, праздник?»
– Я не знаю, как сказать тебе об этом.
– А ты попробуй, – предложила она.
И знала, что одной только мыслью может заставить его язык говорить, если бы ей этого хотелось. Заставить сказать то, что она хочет слышать. Может, и слова любви, если бы она могла вспомнить, как они звучали. Но какой в этом толк? Уж лучше правда.
– Дорогая, я немного съехал с катушек.
– Что ты имеешь в виду?
«Да неужели, ублюдок», – подумала она.
– Это все произошло, пока ты была сама не своя. Ну знаешь, когда между нами все замерло, более-менее. Раздельные комнаты… ты хотела, чтобы мы жили в разных комнатах… и я просто с ума сошел от фрустрации. Не хотел тебя расстраивать, и потому ничего не сказал. Но толку нет, если я стану вести две жизни.
– Ты можешь завести интрижку, если хочешь, Бен.
– Это не интрижка, Джеки. Я люблю ее…
Он готовил речь, она уже видела, как та набирала инерцию у него во рту. Оправдания, которые стали бы обвинениями, извинения, которые вечно превращались в нападки на ее характер. И если он разойдется, остановить его уже невозможно. И этого она слышать не хотела.
– …она совершенно не похожа на тебя, Джеки. Она по-своему легкомысленна. Полагаю, ты бы назвала ее недалекой.
Наверное, стоило прервать его прямо сейчас, прежде чем он опять запутается в объяснениях.
– Она не такая угрюмая, как ты. Она просто нормальная женщина, понимаешь. Нет, я не имею в виду, что ты ненормальная: депрессия – это не твоя вина. Но она не такая чувствительная.
– Бен, не нужно…
– Нет, черт побери, я должен облегчить душу.
«Прямо на меня», – подумала она.
– Ты никогда ничего не даешь мне объяснить, – продолжил он. – Ты вечно смотришь на меня одним из этих твоих треклятых взглядов, словно хочешь, чтобы я…
«Умер».
– …хочешь, чтобы я заткнулся.
«Заткнись».
– Тебе наплевать на то, что чувствую я! – он уже кричал. – Ты всегда сидишь в своем крохотном мирке.
«Заткнись», – подумала она.
Он открыл рот. Похоже, она пожелала, чтобы тот закрылся, и от этой мысли челюсти со щелчком сомкнулись, отрубив самый кончик розового языка. Он упал с губ и повис в складке на рубашке.
«Заткнись», – снова подумала она.
Два совершенных ряда его зубов стали тереться друг о друга; потом трескаться и раскалываться, нервы, эмаль и слюна розовой пеной пузырились на подбородке, когда рот Бена провалился внутрь.
«Заткнись», – все еще думала Жаклин, когда его изумленные голубые, такие детские глаза утонули в черепе, а нос прорыл ход прямо в мозг.
Он уже не был Беном, а человеком с красной головой ящерицы, он уплощался, задраивался, и, слава тебе Господи, раз и навсегда лишился речи.
Теперь, обретя сноровку, она начала получать удовольствие от изменений, которым его подвергала.
Жаклин опрокинула Бена вверх тормашками на пол и принялась сжимать ему руки и ноги, складывая плоть и неподатливые кости так, что те занимали все меньше места. Его одежда завернулась внутрь, а ткань живота отлипла от тщательно упакованных внутренностей и растянулась вокруг тела. Пальцы Бена теперь торчали из ключиц, а ноги, все еще дергающиеся от ярости, ушли прямо в кишки. Она последний раз повернула его, сдавила позвоночник так, что тот превратился в столб какой-то дряни с фут длиной, после чего остановилась.
Придя в себя от экстаза, она увидела, что Бен сидит на полу и по размерам походит на чемодан, кожаный и изящный, из тех, что он так любил раньше, а кровь, желчь и лимфа слабыми толчками бьют из его замолкшего тела.
«Боже, – подумала она, – но это же не мой муж. Он никогда не был таким аккуратным».
В этот раз она не стала ждать помощи. В этот раз она понимала, что сделала (и даже предполагала, как), и приняла свое преступление, хотя на самом деле оно было правосудием, пусть и слишком грубым. Жаклин собрала вещи и ушла из дома.
«Я жива, – подумала она. – В первый раз за всю мою несчастную жизнь я жива».

Показания Васси (часть первая)  

Всем тем, кто мечтает о красивых сильных женщинах, я оставляю эту историю. Это обещание, а также исповедь, а также последние слова потерянного мужчины, который лишь хотел любить и быть любимым. И я сижу здесь, дрожу, жду ночи, жду, когда ко мне снова придет этот писклявый сутенер Кус и заберет у меня все в обмен на ключ к ее комнате. 
Я – не храбрец, никогда им не был; я боюсь того, что со мной случится сегодня ночью. Но я не могу провести всю жизнь, грезя, существуя во тьме лишь благодаря увиденным мельком небесам. Рано или поздно придется препоясать чресла (слово-то какое подходящее), встать и найти их. Даже если в обмен придется отдать весь мир. 
Возможно, мои слова не имеют смысла. Вы, наверное, думаете, да, вот вы, тот, кто читает эти показания, вы думаете, кто это писал, какой идиот? 
Меня зовут Оливер Васси. Сейчас мне тридцать восемь лет. Еще год назад я был юристом до того, как начал поиски, которые закончатся сегодня с этим сутенером, ключом и святой святых. 
Но история началась задолго до того. Прошло уже много лет с тех пор, как ко мне впервые пришла Жаклин Эсс. 
Она явилась в офис совершенно неожиданно, сказала, что она – вдова моего друга еще по юридической школе, некоего Бенджамина Эсса, и когда я начал думать о нем, то вспомнил ее лицо. Общий друг, который был у них на свадьбе, показал мне фотографию Бена и его застенчивой жены. И вот она стояла передо мной, такая же эфемерная и прекрасная, как и на том изображении. 
Помню, как сильно был смущен во время нашей первой беседы. Она пришла в разгар дня, я был невероятно занят. Но Жаклин настолько покорила меня, что я отодвинул на второй план все другие встречи, и когда ко мне зашла секретарша, то взглянула на меня своим стальным взглядом, словно холодной водой окатила. Полагаю, я сразу влюбился в Жаклин, и секретарша почувствовала, как сильно наэлектризовалась атмосфера в офисе. Но тогда я все еще притворялся, что проявляю вежливость к вдове старого друга. Я не любил думать о страсти; она не была частью моей натуры, так я тогда считал. Как же мало мы знаем – я имею в виду, по-настоящему – о наших собственных возможностях. 
В ту первую встречу Жаклин мне лгала. О том, как Бен умер от рака, как часто говорил обо мне и с какой любовью. Думаю, если бы прямо тогда она мне сказала всю правду, то я бы лишь жадно заглотнул наживку – наверное, я с самого начала влюбился в нее. 
Но трудно вспомнить, когда и как интерес к другому человеку разгорается в нечто страстное, нечто решительное. Может, я сейчас лишь воображаю то впечатление, которое она произвела на меня при первой встречи, просто переписываю историю, лишь бы оправдать последующие бесчинства. Не уверен. В любом случае, неважно, когда и где это случилось, как быстро или медленно я ей уступил, и началась наша связь. 
Я – не слишком любознательный человек, когда дело касается друзей или моих партнерш. Адвокату приходится постоянно копаться в грязи чужих жизней, и, по правде говоря, я занимался этим по восемь часов в день и больше не хотел. Когда я выхожу из офиса, то просто хочу, чтобы люди были такими, какие они есть. Я ничего не разнюхиваю. Не докапываюсь. Я просто принимаю их как данность. 
Жаклин не стала исключением из этого правила. Она была радостью моей жизни вне зависимости от ее прошлого. Она обладала потрясающим хладнокровием, была остроумной, распутной, хитрой. Я никогда не встречал женщины очаровательнее. Не моего ума дело, как она жила с Беном, на что походил их брак и так далее. Это была ее история. Я же был счастлив, жил настоящим, а прошлому дал умереть своей смертью. Кажется, тогда я даже льстил себе, считая, что какую бы страдания не выпали на ее долю, я помог Жаклин забыть о них. 
Конечно, в ее истории зияли дыры. Я – адвокат, у меня профессиональная проницательность, когда дело касается выдумок, и как бы я не старался отбросить прочь свои подозрения, но все равно чувствовал, что она недостаточно искренна со мной. Но секреты есть у каждого: это я знал точно. Так пусть у нее будут свои. 
Лишь однажды я решился подвергнуть сомнению ее слова. Говоря о смерти Бена, Жаклин обмолвилась о том, что он получил по заслугам. Я спросил ее, что она имеет в виду. Она улыбнулась своей улыбкой Джоконды и ответила, что между мужчинами и женщинами нужно выровнять баланс. Я не стал продолжать беседу. В конце концов тогда я был одержим ею, без всякой надежды на спасение; какие бы доводы она ни приводила, я всегда с радостью ей уступал. 
Понимаете, она была такой красивой. Не в прямом смысле: она не была молода или невинна, не обладала девственной симметрией, которую так ценят рекламщики и фотографы. У нее было лицо сорокалетней женщины: оно привыкло смеяться и плакать, и чувства оставили на нем свои отметины. Но Жаклин обладала властью изменять себя, причем тончайшим образом, и делала свое лицо разным, как небо. Поначалу я думал, что это лишь фокусы косметики. Но чем больше мы спали вместе, чем чаще я видел ее по утрам, еще сонную, и по вечерам, отяжелевшую от усталости, тем быстрее понял, что она не носила на черепе ничего, кроме плоти и крови. Все ее изменения были внутренними, чистым ухищрением воли. 
И знаете, от этого я любил ее еще сильнее. 
А потом однажды ночью я проснулся рядом с ней. Мы часто спали на полу, так ей нравилось больше, чем на кровати. Кровати, говорила Жаклин, напоминали ей о браке. В общем, в ту ночь она лежала под покрывалом на ковре в моей комнате, и я из одного только обожания наблюдал за тем, как она спит. 
Когда отдаешь себя без остатка, не стоит следить за любимыми во сне, опыт может получиться не из приятных. Возможно, кому-то из вас известна такая форма паралича: ты смотришь в любимые черты, а они непроницаемы для тебя, все скрыто, ведь ты никогда, никогда не сможешь пробраться в чужой разум. Как я уже сказал, для нас, для тех, кто отдал себя без остатка, это настоящий ужас. В такие моменты понимаешь, что тебя самого нет, ты существуешь лишь в связи с этим лицом, с этой личностью. И потому, когда она уходит в свой непознаваемый мир, ты чувствуешь, что совершенно потерял цель. Стал планетой без солнца, вращающейся во тьме. 
Так я чувствовал себя и в ту ночь, глядя на ее невероятные черты, и пока я размышлял о своей безликости, ее лицо начало меняться. Ей явно что-то снилось; но какие, похоже, это были сны! Сами ее ткани стали двигаться, мускулы, волосы, пушок на щеке шевелились, повинуясь воли каких-то внутренних приливов. Губы расцвели на кости, вскипели слюнявой башней из кожи; волосы клубились вокруг головы, как будто она лежала в воде; в плоти на щеках образовывались складки и борозды, похожие на ритуальные шрамы воинов; все новые воспаленные и пульсирующие узоры разбухали и изменялись, не останавливаясь ни на секунду. Все эти трансформации стали для меня настоящим кошмаром, и наверное я издал какой-то шум. Жаклин не проснулась, но подплыла чуть ближе к поверхности сна, оставив глубинные воды, в которых крылся источник ее сил. Узоры тут же исчезли, и ее лицо вновь стало лицом мирно спящей женщины. 
Как понимаете, это был переломный момент, пусть следующие несколько дней я пытался убедить себя в том, что ничего не видел. 
Но все попытки оказались бесполезными. Я понимал: с Жаклин что-то не так, но в ту пору полагал, что она ничего об этом не знает. Я был убежден, что проблема в ее организме, и лучше сначала изучить ее историю, а лишь потом рассказать о том, что я видел. 
Конечно, по зрелом размышлении, все мои решения тогда кажутся смехотворно наивными. В том числе сама мысль о том, что она понятия не имела о своей силе. Но мне было легче представлять ее жертвой подобных талантов, а не повелительницей. Так мужчины говорят о женщинах; не только я, Оливер Васси, о ней, Жаклин Эсс. Мы не можем поверить, мы, мужчины, что сила может счастливо жить в теле женщины, если только эта сила не ребенок мужского пола. Не подлинная сила. Она всегда должна находиться в мужских руках, ниспосланная Богом. Так нам говорили наши отцы, и какими же они были дураками. 
В общем, я решил разузнать о Жаклин побольше так скрытно, как мог. У меня был контакт в Йорке, где жили супруги Эсс, и я легко навел справки. Моему знакомому понадобилась целая неделя на ответ, так как ему пришлось буквально продраться через кучу дерьма от полиции, чтобы получить хотя бы намек на истину, но новости наконец пришли, и они были плохими. 
Бен действительно умер, по крайней мере это оказалось правдой. Но совершенно точно не от рака. Моему знакомому лишь намекнули о том, в каком состоянии нашли тело Бена, но он понял, что тот был невероятно изувечен. И главный подозреваемый? Моя возлюбленная Жаклин Эсс. Та самая невинная женщина, которая жила в моей квартире и спала рядом со мной каждую ночь. 
Потому я сказал ей, что она со мной не открыта до конца. Не знаю, что я ожидал в ответ. Получил же демонстрацию ее силы. Она обо всем рассказала, ничего не скрывая, без всякой злобы, но я был бы дураком, если бы не заметил, что она меня предупреждает. По словам Жаклин, она открыла в себе уникальную власть над самой сутью человека. В отчаянии, когда находилась на грани самоубийства, она нашла в глубоких безднах собственной природы, способности, о которых даже не ведала. И эти силы выплыли наружу, пока она выздоравливала, как рыбы на свет. 
Затем Жаклин показала мне лишь крохотную долю своей силы, выдернув волосы из моей головы, один за другим. Я почувствовал, как они выходят. Жаклин просто сказала: один из-за уха, и я почувствовал, как по коже идут мурашки, а пальцы ее воли вырывают волосок. Потом еще один, и еще. Это было невероятное зрелище: она отточила свою силу до тонкого искусства, находя и вытаскивая отдельные волоски из скальпа с точностью пинцета. 
Не буду кривить душой, тогда меня парализовало от страха, я знал, что она лишь играет со мной. Я был убежден, что рано или поздно придет время, и она заставит меня замолчать навсегда. 
Но она сомневалась и в себе. Жаклин рассказала мне, что довела свою способность до совершенства, но все равно боится ее. Жаклин был нужен человек, который бы научил ее пользоваться своими талантами наилучшим образом. И я не был таким человеком. Я был всего лишь мужчиной, который ее любил, любил еще до этого откровения и будет любить после, несмотря на него. 
После той демонстрации я быстро привык к новому взгляду на Жаклин. Я не испугался ее, а скорее стал еще преданнее, ведь эта женщина терпела то, что я обладал ее телом. 
Работа превратилась для меня в досадную помеху, она лишь отвлекала от мыслей о любимой. Моя репутация начала падать; я провалил несколько дел, утратил доверие. Буквально за два или три месяца моя профессиональная жизнь превратилась в ничто. Друзья уже не надеялись на меня, а коллеги стали избегать. 
Она не жила за мой счет. Тут я готов развеять любые подозрения. Она не была ламией или суккубом. То, что со мной произошло, мое грехопадение из обычной жизни, если можно так выразиться, было делом исключительно моих рук. Она не околдовывала меня; это лишь романтическая ложь для оправдания изнасилования. Жаклин была морем; и я должен был в ней плавать. Имеют ли мои слова хоть какой-то смысл? Я всю жизнь провел на берегу, в твердом мире закона, и я так устал от него. Она же была водой; бескрайним морем в отдельном теле, потопом в маленькой комнате, и я с удовольствием утону в ней, если Жаклин даст мне такой шанс. Но это мое решение. Поймите. Только мое. Это я решил сегодня ночью войти в комнату и быть с ней в последний раз. Это решение моей свободной воли. 
И какой мужчина поступил бы иначе на моем месте? Она была (и есть) совершенна. 
После демонстрации ее силы я целый месяц прожил в настоящей эйфории. Она показала мне способы любви, находящиеся за пределами возможностей любого существа на Земле. Но и когда я был не с ней, греза не заканчивалась: кажется, она полностью изменила мой мир. 
А потом Жаклин меня бросила. 
Я знал, почему: она решила найти кого-то, кто бы научил ее пользоваться этой силой. Но от понимания одиночество легче не стало. 
Я сломался: потерял работу, личность, всех оставшихся друзей. Но едва это заметил. Все они казались скромными потерями по сравнению с потерей Жаклин… 

– Жаклин.
«Господи, – подумала она, – это что, действительно самый влиятельный человек в стране?
Он выглядел таким неказистым, таким унылым. У него даже подбородок был слабым.
Но Титус Петтифер был силой.
Он управлял большим количеством монополий, чем мог сосчитать; в финансовом мире одно его слово ломало компании, как палочки, уничтожало амбиции сотен людей, рушило карьеры тысяч. В его тени за ночь зарабатывались состояния, от одного его дуновения рушились целые корпорации, становясь жертвой его капризов. Если кто и знал, что такое сила, то именно этот человек. У него стоило поучиться.
– Ты же не будешь возражать, если я буду звать тебя Джей?
– Нет.
– Ты уже давно ждешь?
– Достаточно.
– Обычно я не заставляю ждать красивых женщин.
– Нет, заставляешь.
Она его уже оценила: и двух минут в присутствии Петтифера было достаточно, чтобы понять, чего он стоит. Титус придет к ней быстрее, если обращаться к нему со сдержанным высокомерием и наглостью.
– И ты всегда называешь женщин, которых никогда раньше не видел, по инициалам?
– Удобно для систематизации; а ты возражаешь?
– Зависит от обстоятельств.
– От каких?
– Что я получу взамен на данную мной привилегию.
– Это что, привилегия, знать, как тебя зовут?
– Да.
– Ну… тогда я польщен. Конечно, если только ты не раздаешь такие привилегии всем подряд.
Она покачала головой. Нет, он уже видел, что она не расточительна в своих привязанностях.
– Почему ты так хотела увидеть меня? – спросил Титус. – Почему мне докладывали, что ты буквально утомила секретарш постоянными требованиями встретиться со мной? Ты хочешь денег? Ведь если так, ты уйдешь отсюда с пустыми руками. Я стал богатым благодаря скупости, и чем богаче я становлюсь, тем сильнее становится моя скупость.
Это замечание было чистой правдой; он сказал об этом совершенно открыто.
– Мне не нужны деньги, – столь же честно ответила она.
– О, что-то новенькое.
– Есть люди богаче тебя.
Он вскинул брови от удивления. Эта красотка могла и укусить.
– Все так, – согласился он. В этом полушарии действительно набралось бы с полдесятка людей побогаче.
– Я – не какое-то обожающее тебя ничтожество. Я не пришла сюда переспать со знаменитостью. Я пришла сюда, так как мы можем быть вместе. Нам есть, что предложить друг другу.
– И что же?
– У меня есть мое тело.
Он улыбнулся. Это было самое откровенное предложение, которое он слышал за долгие годы.
– И что же мне предложить в обмен за такую щедрость?
– Я хочу научиться…
– Научиться?
– …тому, как пользоваться силой и властью.
С каждой секунду она казалась все более странной.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он, пытаясь выиграть время. Он так и не понял, чего она стоит; это женщина раздражала его, сбивала с толку.
– Мне что, повторить, по буквам? – сказала она, играя в высокомерие с такой улыбкой, что он чуть снова не почувствовал себя привлекательным.
– Не нужно. Ты хочешь научиться пользоваться силой. Думаю, я смогу тебя научить…
– Я знаю, что сможешь.
– Ты понимаешь, я – женатый человек. Мы с Вирджинией вместе уже восемнадцать лет.
– У тебя три сына, четыре дома, домработница по имени Мирабель. Ты презираешь Нью-Йорк, любишь Бангкок; размер воротничка на рубашках 16,5, любимый цвет – зеленый.
– Бирюзовый.
– В старости ты стал изысканнее.
– Я не стар.
– Восемнадцать лет в браке. От такого быстро стареют.
– Только не я.
– Докажи.
– Как?
– Возьми меня.
– Что?
– Возьми меня.
– Здесь?
– Задерни шторы, запри дверь, отключи компьютер и возьми меня. Слабо?
– Слабо?
Сколько лет прошло с тех пор, когда его брали на слабо?
– Слабо?
Он был взбудоражен. Ничего подобного не чувствовал уже лет десять. Он задернул шторы, запер дверь, отключил компьютер, где по экрану бежали цифры его состояния.
«Боже, – подумала она, – он у меня в кармане».
Страсть оказалась делом нелегким, не как с Васси. Во-первых, Петтифер был неуклюжим, грубым любовником. Во-вторых, он слишком беспокоился из-за жены, чтобы стать успешным ловеласом. Он, кажется, видел Вирджинию повсюду; в отелях, где они снимали комнаты на обед, в такси на улице, а однажды (он клялся, что женщина похожа на его жену как две капли воды) она переоделась официанткой, которая вытирала столик в ресторане. Страхи были напрасными, но они притупляли стихийность их романа.
И все-таки Жаклин училась у него. Да, он был бездарным любовником, но блестящим лидером. Она научилась тому, как быть властной, не употребляя власть; как не отравиться гнусностью, которую харизма будит во всех простых людях; как сделать простые решения еще проще; как быть безжалостной. Правда в этой сфере Жаклин не особо нуждалась в дополнительном наставничестве. Скорее он научил ее никогда не жалеть об отсутствии инстинктивного сочувствия и лишь одним интеллектом оценивать, кто заслуживает уничтожения, а кого можно причислить к праведникам.
Она ни разу не показала себя, хотя использовала свои умения тайком, хотя бы так выманивая удовольствие из его застывших нервов.
На четвертую неделю их интрижки они лежали бок о бок в лиловой комнате, а на улице внизу ревели машины в разгар дня. Секс был плохим; Титус нервничал, и никакие трюки не могли его раскрепостить.
Все кончилось быстро, почти без страсти.
Он явно хотел что-то сказать Жаклин. Она знала об этом: откровение ждало своего момента, набирало сил где-то в глубине его горла. Повернувшись к Титусу, Жаклин мысленно помассировала ему виски и успокоила, придав храбрости для разговора.
Он собирался испортить этот день.
Он собирался испортить себе карьеру.
Он собирался, Боже, помоги ему, испортить себе жизнь.
– Я не должен больше с тобой видеться, – сказал он.
«Он не осмелится», – подумала она.
– Я не совсем уверен в том, что знаю о тебе, или скорее в том, что, по моему мнению, знаю, но именно поэтому мне… следует проявить осторожность, Джей. Ты меня понимаешь?
– Нет.
– Я боюсь, что ты… преступница.
– Преступница?
– За тобой тянется неприятная история.
– И кто же в ней покопался? – спросила она. – Неужели Вирджиния?
– Нет, не Вирджиния, она любопытством не страдает.
– Тогда кто?
– Это не твое дело.
– Кто?
Она слегка нажала ему на виски. От боли он поморщился.
– Что с тобой? – спросила Жаклин.
– Голова раскалывается.
– Ты слишком напряжен, вот и все. Я могу тебе помочь, Титус.
Она прикоснулась пальцем к его лбу, ослабив хватку. Он с облегчением вздохнул.
– Так лучше?
– Да.
– Так кто там разнюхивает, Титус?
– У меня есть личный секретарь. Линдон. Я тебе о нем говорил. Он с самого начала знает о нашей связи. Более того, именно он бронирует отели и сочиняет истории для Вирджинии.
В его речи слышалось какое-то мальчишество, которое даже трогало. Казалось, ему было просто неловко говорить о том, что он ее бросает, никаким разбитым сердцем тут и не пахло.
– Линдон – прекрасный работник. Он проявил чудеса изворотливости, чтобы нам с тобой было легко. Он ничего против тебя не имеет. Просто так случилось, что он увидел твою фотографию, одну из тех, что я сделал. Я отдал их ему, чтобы уничтожить.
– Зачем?
– Мне не надо было их снимать; я совершил ошибку. Вирджиния могла… – он осекся, начал снова. – В общем, он тебя узнал, хотя не мог вспомнить, где видел раньше.
– Но со временем вспомнил.
– Он раньше работал на одну из моих газет, вел колонку о сплетнях. Так он и стал моим личным помощником. И Линдон вспомнил тебя по предыдущему воплощению. Как Жаклин Эсс, жену покойного Бенджамина Эсса.
– Покойного.
– И он принес несколько других фотографий, далеко не таких красивых, как предыдущие.
– И что там, на этих фотографиях?
– Твой дом. И тело твоего мужа. Ну они говорили, что это тело, хотя, боже мой, там вообще ничего от человека не осталось.
– Там не слишком много и было, – просто ответила Жаклин, думая о холодных глазах Бена и ледяных руках. Мужчина, годный только на то, чтобы заткнуться и быть стертым из памяти.
– Что случилось?
– С Беном? Его убили.
– Как?
Неужели голос Титуса слегка дрогнул?
– Очень просто.
Жаклин поднялась с кровати и встала у окна. Яркое летнее солнце прорезало себе путь сквозь жалюзи, и теперь хребты тени и света расчерчивали контуры ее лица.
– Это ты сделала.
– Да. – Титус научил ее быть откровенной. – Да, это сделала я.
Он же научил ее экономии угроз:
– Если ты оставишь меня, я сделаю это снова.
Он покачал головой:
– Ни за что. Ты не осмелишься.
Теперь он стоял перед ней:
– Джей, мы должны понять друг друга. Я – могущественный человек, я чист перед обществом. Ты понимаешь? Моя репутация безупречна, ни намека на скандал. Я могу позволить себе любовницу, да хоть с десяток, люди даже могут узнать об этом. Но убийцу? Нет, это испортит мне жизнь.
– Он шантажирует тебя? Этот Линдон?
Титус уставился на улицу сквозь жалюзи, его лицо исказила болезненная гримаса. Левый глаз задергался от тика.
– Да, если хочешь знать, – ответил он безжизненным голосом. – Эта тварь крепко меня прижала.
– Понятно.
– А если он смог догадаться, то смогут и остальные. Ты понимаешь?
– Я сильная; ты сильный. Мы из них веревки будем вить.
– Нет.
– Да! У меня есть навыки, Титус.
– Я не хочу о них знать.
– Но узнаешь.
Жаклин взглянула на него, взяла его за руки, даже не коснувшись их. Его глаза расширились от удивления, когда он увидел, как руки помимо его воли поднимаются, касаются лица Жаклин и нежно, так нежно гладят ее по волосам. Она провела его дрожащими пальцами по своей груди, взяла их с таким пылом, с каким не могли сравниться желания самого Титуса.
– Ты всегда так осторожен, – сказала Жаклин, его руки лапали ее грудь так, что на ней чуть не появились синяки. – Вот как я люблю.
Теперь его руки спустились еще ниже, а лицо Жаклин изменилось. По нему пошли волны, она словно вся ожила…
– Глубже…
Один его палец вторгся внутрь, а большой гладил сверху.
– Вот как я люблю, Титус. Почему ты не можешь этого делать сам, без приказа?
Петтифер покраснел. Он не любил говорить о том, что они делали вместе. Она заставила его продвинуться еще глубже и все шептала:
– Я не сломаюсь, понимаешь? Твоя Вирджиния может быть и сделана из мейсенского фарфора, но я – нет. Я хочу чувствовать; хочу чего-то, что можно вспомнить о тебе, пока тебя нет рядом. Ничто не вечно, ведь так? Но я хочу того, что будет греть меня по ночам.
Он рухнул на колени, его руки по-прежнему были на ней и в ней, подчиняясь ее воле, блуждали там двумя похотливыми крабами. Титуса заливал пот. В первый раз, вдруг поняла Жаклин, он вспотел у нее на глазах.
– Не убивай меня, – захныкал он.
– Я могу стереть тебя.
«Стереть», – подумала она и быстро прогнала образ из мыслей, боясь нечаянно причинить ему боль.
– Я знаю. Я знаю, – сказал Титус. – Ты можешь легко меня убить.
Он заплакал. «Боже, – подумала она, – этот великий человек стоит у моих ног и ревет, как младенец. Что я могу узнать о силе с таким-то ребенком?» Она сорвала слезы с его щек с куда большей силой, чем требовала такая задача. Кожа Петтифера покраснела.
– Отпусти меня, Джей. Я не могу тебе помочь. Я для тебя бесполезен.
И это было правдой. Он был совершенно бесполезен. Она с презрением отпустила его руки. Те безжизненно повисли вдоль тела Титуса.
– Не пытайся найти меня, Титус. Ты меня понял? Не посылай своих подручных, чтобы сохранить репутацию, иначе я буду безжалостной, и ты со мной не сравнишься.
Он ничего не сказал; стоял на коленях лицом к окну, а Жаклин ополоснула лицо, выпила заказанный ими кофе и ушла.

Линдон удивился, увидев, что дверь в его офис приоткрыта. Было всего семь тридцать шесть утра. До прихода секретарш оставался еще целый час. Наверное, уборщицы разболтались, не заперли деверь. Он выяснит, кто это сделал, и уволит ее.
Линдон настежь распахнул дверь.
Жаклин сидела спиной к нему. Он узнал ее затылок, этот водопад каштановых волос. Какой распутный вид: слишком дразнящий, слишком дикий. Офис Линдона, расположенный рядом с кабинетом мистера Петтифера, всегда содержался в образцовом порядке. Он быстро окинул его взглядом: все, казалось, стояло на своих местах.
– Что вы здесь делаете?
Она еле заметно вздохнула, готовясь.
Жаклин в первый раз планировала сделать это. Раньше все происходило спонтанно, под влиянием момента.
Он подошел к столу, поставил на него портфель, положил аккуратно свернутый номер «Файнэншл Таймс».
– У вас нет права входить сюда без моего разрешения.
Она медленно развернула кресло; так обычно делал он, когда надо было дисциплинировать подчиненных.
– Линдон, – сказала она.
– Ни ваши слова, ни ваши поступки не изменят фактов, миссис Эсс, – сказал он, без всяких церемоний перейдя к делу. – Вы – хладнокровная убийца. Моим священным долгом было сообщить мистеру Петтиферу о сложившейся ситуации.
– Ты это сделал ради блага Титуса?
– Разумеется.
– А шантажировал тоже ради его блага?
– Убирайтесь вон из моего офиса…
– Так как, Линдон?
– Ты – шлюха! А шлюхи ничего не знают: они – невежественные больные животные, – Линдон сплюнул. – О, ты, конечно, хитроумная тварь, отдаю тебе должное. Как и любая другая потаскуха, которой надо зарабатывать на жизнь.
Она встала. Он ожидал ответного выпада. Но ничего не получил; по крайней мере не словесно. Только почувствовал, как натянулась кожа на лице, словно на нее кто-то надавил.
– Что… ты… делаешь? – спросил он.
– Делаю?
Его глаза помимо воли превратились в узкие щелки, как у ребенка, который решил изобразить какого-то чудовищного жителя Востока, рот широко растянулся, почти до предела, улыбка сияла. Слова вырывались с трудом…
– Останови… это…
Она покачала головой.
– Шлюха… – снова повторил он, все еще бросая ей вызов.
Она лишь посмотрела на него. Лицо Линдона стало судорожно дергаться под давлением, мускулы на нем свело.
– Полиция… – попытался произнести он, – если ты меня хоть пальцем…
– Не трону, – ответила она и до упора выжала свое преимущество.
Линдон чувствовал напряжение по всему телу, чувствовал, как растягивается кожа, напрягаясь все сильнее. Что-то должно поддаться; он это прекрасно понимал. Какая-то его часть даст слабину и разорвется под неослабевающей атакой. И если он хоть в одном месте треснет, то уже ничто не помешает Жаклин разодрать его в клочья. Он все хладнокровно просчитал, пока тело дергалось, и сквозь искусственную улыбку выругался:
– Блядь. Сифилитическая блядь.
«Кажется, он меня не боится», – подумала Жаклин.
Умирая, Линдон настолько возненавидел ее, что ярость полностью затмила страх. Он снова назвал ее шлюхой, хотя его лицо уже исказилось почти до неузнаваемости.
А потом он начал разделяться.
Разрыв пошел по переносице, а потом вверх, по лбу, и вниз, рассек губы и подбородок, потом шею и грудь. За несколько секунд рубашка окрасилась в красный, темный костюм почернел еще больше, а из-под манжет и штанин хлынула кровь. Кожа слетела с рук Линдона, как перчатки с хирурга, а два кольца багровой ткани свесились по обе стороны от освежеванного лица, словно уши слона.
Его брань прекратилась.
Он умер от шока десять секунд назад, хотя Жаклин по-прежнему мстительно работала над ним, стягивая кожу с тела, разбрасывая обрывки по комнате, пока наконец он не встал перед ней в своем красном костюме, красной рубашке и сияющих красных ботинках, от него шел пар, и, по мнению Жаклин, теперь Линдон чуть больше напоминал чувствительного и деликатного человека. Довольная произведенная эффектом, она отпустила его. Он бесшумно лег в лужу крови и заснул навсегда.
«Боже, – подумала она, размеренно и спокойно спускаясь по лестнице на выход, – вот это уже было умышленное убийство».

Она так и не увидела сообщений о гибели Линдона в газетах и ничего в выпусках новостей. Судя по всему, он умер, как жил, в стороне от взглядов общества.
Но Жаклин знала, что уже пришли в движение колеса, чьи ступицы были такими огромными, что ничтожные индивидуумы, вроде нее, их просто не видели. Что они сделают и как изменят ее жизнь, она могла только гадать. Тем не менее, она убила Линдона не со зла или от неприязни, пусть отчасти это так и было. Нет, она хотела всколыхнуть их, своих врагов, натравить на свой след. Пусть они раскроют карты: пусть выставят напоказ свое презрение, свой ужас. Жаклин, казалось, всю жизнь прошла, пытаясь понять, как же она на самом деле, но свою натуру могла определить лишь по отблескам в чужих глазах. Теперь она хотела покончить с этим. Пришла пора разобраться с ее преследователями.
Несомненно, все, кто ее видел, сначала Петтифер, потом Васси, придут за ней, и она навсегда закроет им глаза: заставит забыть о себе. И только тогда, когда все свидетели будут уничтожены, она станет свободной.
Разумеется, Петтифер придет за ней не лично. Он легко найдет подходящих исполнителей, людей без совести или жалости, но с таким нюхом, что они могут посрамить и гончую.
Они уже расставили капкан, пусть Жаклин пока не видела его челюстей. Признаки западни были повсюду. Вот неожиданно взлетела стайка птиц за забором, в окне мелькнул странный отсвет, раздавались шаги, свистки, краем глаза Жаклин постоянно видела, как какие-то мужчины в черных костюмах читали газеты неподалеку. Шли недели, но они не подходили ближе, впрочем, и не исчезали. Они ждали, как кошки на деревьях, их хвосты подергивались, а глаза неподвижно застыли.
В этом преследовании чувствовалась рука Петтифера. Жаклин многому научилась от него и сразу узнала осторожность и вероломство Титуса. Рано или поздно они придут за ней, но тогда, когда будут нужно им, а не ей. А скорее даже не им, а ему. И хотя Жаклин ни разу не видела его лица, казалось, Титус преследует ее лично.
«Боже, – подумала она, – моя жизнь в опасности, а мне совершенно наплевать».
Она была бесполезной, эта власть над плотью, если за ней не стояла какая-то цель. Жаклин использовала ее по своим мелким причинам, для удовлетворения нервного удовольствия или из чистого гнева. Но эти проявления не помогли ей стать ближе к людям; она лишь стала уродом в их глазах.
Иногда она думала о Васси, интересовалась, где он сейчас, что делает. Он не был сильным человеком, но в его душе царила пусть небольшая, но страсть. И она была больше, чем у Бена, больше, чем у Петтифера, и уж точно больше, чем у Линдона. Жаклин с нежностью вспоминала, что из всех, кого она знала, только Васси называл ее по имени. Остальные то искажали, то сокращали его: Джеки, Джей или Джу-Джу, так говорил Бен, когда был раздражен. Только Васси называл ее Жаклин, вот так просто и ясно, своим формализмом принимая ее цельность, ее нераздельность. И когда Жаклин думала про Васси, когда пыталась представить, как он вернется к ней, то боялась за него.

Показания Васси (Часть вторая)  

Конечно, я искал ее. Только когда кого-то теряешь, понимаешь всю глупость фразы «мир-то маленький». Нет, это не так. Мир вокруг огромный, всепожирающий, особенно если ты один. 
Когда я был юристом, когда был заперт в этой кровосмесительном кружке, то привык видеть одни и те же лица, день за днем. С некоторыми я обменивался парой слов, с другими – улыбками, с третьими – кивками. Мы все принадлежали, даже если в суде были врагами, к одному беззаботному обществу. Ели за одними столами, пили бок о бок. Даже обменивались любовницами, хотя не всегда знали об этом. В таких обстоятельствах легко поверить, что мир не хочет тебе зла. Разумеется, ты стареешь, но стареют и все вокруг тебя. В своем самодовольстве ты даже полагаешь, что с течением лет становишься мудрее. Жизнь вполне терпима. Да и авралы в три часа утра случаются реже по мере того, как растет твой банковский счет. 
Но ты лжешь сам себе, когда думаешь, что мир безобиден, когда веришь в так называемую стабильность, ведь на самом деле она лишь коллективная иллюзия. 
Когда Жаклин ушла, все иллюзии отпали, и ложь, по которой я с такой тщательностью жил, стала болезненно явной. 
Мир не маленький, когда есть только одно лицо, на которое ты можешь взглянуть без раздражения, и оно затерялось где-то в водовороте. Мир не маленький, когда те несколько жизненно важных воспоминаний о твоей любви могут исчезнуть под весом тысяч разных событий, которые поджидают тебя каждый день, как дети, что тянут за подол, требуя безоговорочного внимания. 
Я стал изгоем. 
Я часто ловил себя на том (вот уж подходящая фраза), что сплю в крохотных номерах каких-то жалких отелей, пью больше, чем ем, и пишу ее имя, как самый настоящий сумасшедший, снова и снова и снова. На стенах, на подушке, на собственной ладони. Я даже процарапал там кожу ручкой, и в рану попали чернила, пошло заражение. Отметина от него все еще на месте, я смотрю на нее прямо сейчас. «Жаклин». Жаклин. 
Но однажды я увидел ее, совершенно случайно. Звучит мелодраматично, но тогда я подумал, что сейчас умру. Я так часто представлял ее себе, так настроился вновь увидеть, что когда это случилось, почувствовал, как ослабели конечности, и меня вырвало прямо посреди улицы. Не самое классическое воссоединение. Любовник увидел возлюбленную, и его вытошнило прямо себе на рубашку. Но с другой стороны ничего, что произошло между мной и Жаклин, не было нормальным. Или естественным. 
Я пошел за ней следом, и это было трудно. Вокруг была толпа, а Жаклин шла довольно быстро. Я не знал, окликнуть ее или не стоит. Решил, что не надо. Да и что бы она сделала, увидев, как к ней, шаркая, бредет небритый безумец и еще зовет по имени? Возможно, она бы убежала. Или хуже того, схватила бы мое сердце своей волей и избавила от мучений, прежде чем я смог бы ее выдать. 
И потому я хранил молчание, но упорно следовал за ней до, по-видимому, ее квартиры. И там, неподалеку, я и остался на ближайшие два с половиной дня, не зная, что делать. Дилемма оказалась просто смехотворной. Я так долго ее искал, и теперь мог с ней даже заговорить, дотронуться, но не осмеливался подойти. 
Возможно, я страшился смерти. Но вот сейчас я здесь, в Амстердаме, сижу в вонючей комнате, пишу свои показания и жду, когда Кус принесет мне ключ, и совершенно не боюсь смерти. Наверное, мне не дало подойти к ней тщеславие. Я не хотел, чтобы она видела меня таким ненормальным и опустившимся; я хотел явиться к ней чистым, идеальным любовником. 
И пока я ждал, за ней пришли. 
Не знаю, кто это был. Двое неприметно одетых мужчин. Кажется, не полицейские: слишком обходительные. Даже интеллигентные. И она не сопротивлялась. Пошла с ними, улыбаясь, будто собралась в оперу. 
Одевшись получше, при первой возможности я вернулся к дому Жаклин, разузнал у швейцара, где находятся ее апартаменты, и вломился внутрь. Она жила совсем просто. В одном углу комнаты поставила стол, там писала свои мемуары. Я сел, начал читать, но в конце концов забрал страницы с собой. Она описала только первые семь лет своей жизни. Я сразу задумался, может, все из того же тщеславия, попаду ли я в ее книгу. Скорее всего нет. 
Я еще забрал несколько предметов одежды; ту самую, что она носила, когда мы встречались. И ничего интимного; я не фетишист. Я не собирался дома нюхать ее нижнее белье. Но мне хотелось обладать чем-то, чтобы помнить ее, чтобы представлять, как она в этом ходит. Хотя, если поразмыслить, за всю свою жизнь я не встречал человеческого существа, которому бы настолько шла его кожа, без всякой одежды. 
Так я потерял Жаклин во второй раз, и то была вина скорее моей трусости, чем обстоятельств. 

Четыре недели Петтифер не приходил в дом, где они держали миссис Эсс. Ей давали практически все, о чем она просила, кроме свободы, а о ней она спрашивала в самой абстрактной форме. Побег Жаклин не интересовал, хотя она могла легко уйти. Лишь раз или два она задумалась о том, сказал ли Титус двум мужчинам и женщине, которые ее охраняли, на что способна их пленница. Скорее всего нет. Они обращались с ней так, словно она была самой обычной женщиной, на которую Петтифер положил глаз. Они просто добыли ее для секса.
Получив в свое распоряжение целую комнату и бесконечный запас бумаги, Жаклин снова приступила к мемуарам, с самого начала.
Был уже конец лета, и ночи становились все холоднее. Иногда, чтобы согреться, Жаклин лежала на полу (она попросила убрать из комнаты кровать) и заставляла тело идти рябью, словно поверхность озера. Без секса тело снова стало для нее загадкой; и она в первый раз поняла, что на самом деле физическая любовь была исследованием самой интимной и одновременно самой таинственной области ее существа: плоти. Она понимала себя лучше, когда кого-то обнимала: видела свою сущность ясно только тогда, когда чужие губы прикасались к ней, обожающие и нежные. Жаклин снова подумала о Васси; и при мысли о нем озеро вскинулось, как от бури. Груди превратились в подернутые рябью горы, по животу пошли невероятные волны, течения рассекали ее дрожащее лицо, плескались у рта и оставляли свои следы, как волны на песке. В его памяти она была потоком, а потому, вспомнив о Васси, обернулась водой.
Жаклин подумала о тех редких случаях в своей жизни, когда чувствовала покой; и физическая любовь, вытеснявшая амбиции и тщеславие, всегда предшествовала этих хрупким секундам безмятежности. Наверное, существовали и другие пути, но Жаклин не хватало опыта. Ее мать всегда говорила, что женщин не так сильно занимает их боль, так как они, по сравнению с мужчинами, находятся в ладу с собой. Но Жаклин так не считала, совсем. Ее жизнь была полна болью, и Жаклин практически не знала способов, как с ней справиться.
Жаклин бросила писать мемуары, когда добралась до девяти лет. С этого момента, когда только-только началось половое созревание, она потеряла надежду рассказать о том, как все было на самом деле. Жаклин развела прямо посреди комнаты костер, в котором сожгла все бумаги, и в тот же день к ней приехал Петтифер.
«Боже, – подумала она, – сила не может быть такой».
Он выглядел больным; физически изменился так, как один друг Жаклин, который умер от рака. Тот в один месяц выглядел здоровым, а уже в следующем его словно высосали изнутри, как будто он сожрал сам себя. Титус походил на оболочку человека, его кожа стала серой, пошла пятнами. И только глаза блестели, как у бешеного пса.
Но одет он был безукоризненно, словно собрался на свадьбу.
– Джей.
– Титус.
Он осмотрел ее снизу доверху.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
– Спасибо, да.
– Они дают тебе все, о чем ты просишь?
– Прекрасные хозяева.
– Ты не сопротивлялась.
– Сопротивлялась?
– Быть здесь. Взаперти. После Линдона я уже готовился к очередной бойне и убийству невинных.
– Линдон не был невинным, Титус. А эти люди – да. Ты им ничего не сказал.
– Не посчитал нужным. Я могу закрыть дверь?
Он держал ее в плену, но пришел, как посол в лагерь к противнику с преобладающей силой. Жаклин нравилось, как он себя ведет, испуганный и окрыленный одновременно. Он закрыл дверь и запер.
– Я люблю тебя, Джей. И боюсь тебя. Думаю, что я люблю тебя именно потому, что боюсь. Это какая-то болезнь?
– По-моему, да.
– По-моему тоже.
– Почему ты так долго не приходил?
– Надо было привести дела в порядок. Иначе будет хаос. Когда меня не будет.
– Ты решил уйти?
Он посмотрел на нее, все его лицо сморщилось от предвкушения.
– Надеюсь.
– Куда?
Жаклин все еще не понимала, что привело к ней Титуса после того, как он привел в порядок все дела, беззвучно попросил прощения у жены, пока та спала, отрезал себе все пути к отступлению и покончил со всеми противоречиями.
Она все еще не понимала, что он пришел к ней умереть.
– Я низведен тобой. Низведен к нулю. И мне больше некуда идти. Ты меня понимаешь?
– Нет.
– Я не могу жить без тебя.
Какой непростительный штамп. Разве он не мог подобрать другие слова? Жаклин чуть не засмеялась, настолько это было банально.
Но Титус не закончил.
– …и я совершенно точно не могу жить с тобой. – Его тон изменился. – Так как ты меня отвращаешь, женщина, само твое существо мне противно.
– И? – тихо спросила она.
– А потому… – он снова стал нежным, и она все поняла, – …убей меня.
Это было абсурдно. Его сияющие глаза пристально следили за ней.
– Я так хочу, – продолжил Титус. – Поверь мне, ничего больше я не хочу. Убей меня, как ты пожелаешь. Я уйду без сопротивления, без жалоб.
Жаклин вспомнила старую шутку. Мазохист говорит садисту: «Сделай мне больно! Молю, сделай мне больно!» А садист отвечает: «Нет».
– А если я откажусь? – спросила она.
– Ты не можешь отказаться. Я омерзителен.
– Но я не испытываю к тебе ненависти, Титус.
– А должна. Я слаб. Я для тебя бесполезен. Я ничему тебя не научил.
– Ты многому меня научил. Теперь я могу себя контролировать.
– Значит, смерть Линдона ты контролировала?
– Определенно.
– Мне она показалась несколько чрезмерной.
– Он получил по заслугам.
– Тогда воздай и мне по заслугам. Я тебя запер. Я отверг тебя, когда ты во мне нуждалась. Накажи меня за это.
– Я выжила.
– Джей!
Даже в таком отчаянии он не мог назвать ее по имени.
– Умоляю. Умоляю. Мне нужно от тебя только это. Убей меня, выбери любую причину, какую хочешь. Из сочувствия, презрения или по любви. Но, пожалуйста, сделай это, пожалуйста.
– Нет.
Неожиданно он подошел к Жаклин и с силой ударил ее.
– Линдон говорил, что ты – шлюха. И он был прав, ты такая. Подзаборная потаскуха и ничего больше.
Потом ушел, повернулся, подошел снова, ударил опять, быстрее, сильнее, шесть или семь раз.
Потом остановился, задыхаясь.
– Ты хочешь денег?
Значит, пошел торг. Сначала удары, потом торг.
Она чувствовала, как его выворачивает от собственных слез, которые Жаклин не могла остановить.
– Ты хочешь денег? – снова спросил он.
– А ты как думаешь?
Титус не услышал сарказма и начал бросать банкноты к ее ногам, десятки и десятки банкнот, словно подношение статуе Богородицы.
– Все, что ты хочешь, – сказал он. – Жаклин.
Где-то в животе она почувствовала нечто, близкое к боли, когда родилось желание убить его, но Жаклин его подавила. Оно играло ему на руку, становясь инструментом его воли, а потому теряя силу. Ее опять использовали; большего Жаклин никогда не получала. Ее растили, как корову, для обеспечения других людей ресурсами. Ради заботы для мужей, ради молока для детей, ради смерти для стариков. И, как корова, она должна была подчиняться любому требованию, в любое время. Но не в этот раз.
Жаклин пошла к двери.
– Куда ты направилась?
Она протянула руку к ключу и ответила:
– Твоя смерть – это твое дело, а не мое.
Он подбежал к ней, прежде чем она открыла дверь, и удар – по силе, по злобе – оказался совершенно неожиданным.
– Сука! – заорал он, за первым ударом последовал целый шквал.
Внутри нее, в животе, тварь, что хотела убивать, выросла чуть больше.
Он запустил пальцы ей в волосы, оттащил обратно в комнату, начал обзывать, обрушил на Жаклин бесконечный поток ругательств, словно открыл дамбу, полную сточных вод. Это еще один способ получить то, чего он хочет, сказала она себе, и если ты подчинишься ему, то проиграешь; он просто манипулирует тобой. И все равно в воздухе повисли слова: те самые грязные слова, которые слышали поколения непокорных женщин. Шлюха, еретичка, блядь, сука, чудовище.
Да, им она и была.
«Да, – подумала Жаклин, – я – чудовище».
От этой мысли стало легче. Она развернулась. Поняла, что хочет сделать еще до того, как взглянула на Титуса. Он резко опустил руки. Ее гнев уже подобрался к горлу, уже выходил из нее – и преодолел расстояние между ними.
«Чудовище, так он меня назвал: я и есть чудовище.
Я сделаю это для себя, не для него. Никогда и ничего для Титуса. Только для себя!»
Он охнул, когда его коснулась ее воля, и эти сверкающие глаза на секунду перестали сверкать, желание умереть сменилось желанием выжить, слишком поздно, разумеется, и он завопил. Жаклин услышала крики в ответ, шаги, угрозы на лестнице. Они ворвутся в комнату через несколько секунд.
– Ты – животное, – сказала она.
– Нет, – ответил он, даже сейчас уверенный, что его место главное.
– Ты не существуешь, – сказала она, наступая на него. – Они никогда не найдут ту часть, что была Титусом. Титус умер. Остальное просто…
Боль была ужасной. Она лишила его голоса. Или же это Жаклин изменила ему горло, нёбо и саму голову? Она размыкала кости черепа и преобразовывала их.
Нет, хотела сказать она, это не тот изысканный ритуал, который я запланировала. Я хотела умереть, проникнув в тебя. Я хотела уйти так, чтобы мой рот сомкнулся с твоим, остыть в тебе, умирая. Я не хотела, чтобы все прошло так.
Нет. Нет. Нет.
Они уже были у двери, пытались ее выбить, люди, которые держали Жаклин взаперти. Конечно, она их не боялась, но они могли испортить ее шедевр, не дать внести несколько финальных штрихов.
Кто-то всем телом бросался на дверь. Дерево затрещало; дверь распахнулась. Оба мужчины были вооружены. Оба прицелились в нее, и руки у них не дрожали.
– Мистер Петтифер? – сказал тот, что помоложе. Из-под стола в углу комнаты сияли глаза Титуса.
– Мистер Петтифер? – снова спросил телохранитель, забыв о женщине.
Петтифер покачал своей головой с рылом. «Не подходи ближе, пожалуйста», – подумал он.
Мужчина присел на корточки и уставился на отвратительного зверя, свернувшегося под столом, все еще окровавленного после трансформации, но живого. Жаклин убила его нервы; он не чувствовал боли. Он просто выжил, его руки узлами завязались в лапы, ноги обернулись вокруг спины, колени расщепились так, что теперь он походил на четырехлапого краба, мозг торчал наружу, глаза лишились век, нижняя челюсть треснула и закрыла верхнюю, как у бульдога, уши оторвались, позвоночник сломался, вся его человечность исчезла, перешла в другое состояние.
«Ты животное», – сказала она недавно. И ей удалось отразить животную сущность Титуса. В этом странном создании еще можно было разглядеть останки Петтифера, и когда телохранитель это понял, его вырвало. Он встал с заляпанным подбородком и взглянул на женщину.
Жаклин пожала плечами.
– Это вы сделали?
Его ужас смешивался с омерзением.
Она кивнула.
– Титус, вперед, – Жаклин щелкнула пальцами.
Зверь помотал головой, всхлипывая.
– Вперед, Титус, – приказала она, и Петтифер вразвалку выбрался из своего убежища, оставляя за собой след, словно от пробитого мешка с мясом.
Телохранитель выстрелил в него инстинктивно. Все, что угодно, лишь бы это отвратительное существо не приблизилось к нему.
Титус отшатнулся на своих окровавленных лапах, вздрогнул, словно пытаясь вытрясти из себя смерть, но потерпел неудачу и умер.
– Доволен? – спросила она.
Стрелок оторвался от зрелища казни. Может, сила говорила с ним? Нет, Жаклин не сводила глаз с тела Петтифера и задавала вопрос ему.
Доволен?
Телохранитель выронил пистолет. Второй сделал то же самое.
– Как это случилось? – спросил человек у двери. Простой вопрос; детский.
– Он сам попросил, – ответила Жаклин. – Ничего больше я ему дать не могла.
Наемник кивнул и рухнул на колени.

Показания Васси (Последняя часть)  

В моем романе с Жаклин Эсс устрашающе большую роль играла случайность. Иногда казалось, что я – лишь игрушка волн, омывающих этот мир, и от любого их движения меня бросает из стороны в сторону. В другое время я начинал подозревать, что она распланировала всю мою жизнь, как и жизни сотен, тысяч других людей, организовала каждую непредвиденную встречу, срежиссировала каждую победу и каждое поражение, направила меня, слепого, на этот последний поединок. 
Я нашел ее, даже не зная об этом, вот в чем ирония. Сначала ее след привел меня в Суррей, к дому, где в прошлом году произошло убийство некоего Титуса Петтифера, миллиардера, которого застрелил его собственный телохранитель. В верхней комнате, там, где все случилось, теперь царил абсолютный покой. Если Жаклин и была здесь, они все подчистили. Но сам дом, теперь больше похожий на настоящие руины, был изрисован граффити всех мастей; и на запятнанной оштукатуренной стене той комнаты кто-то изобразил женщину. Все ее половые органы были непристойно большими, а зияющее естество сияло, казалось, оттуда били молнии. У ее ног притулилось какое-то странное существо. То ли краб, то ли собака, то ли человек. Чтобы это ни было, оно не имело над собой власти. Оно сидело в свете ее испепеляющего присутствия и считало себя счастливчиком. Глядя на эту сморщенную тварь, которая не сводила глаз с горящей Мадонны, я понял, что это картина – портрет Жаклин. 
Не знаю, как долго я разглядывал граффити, когда в доме появился еще один человек, и, судя по виду, ему было хуже, чем мне. У него была борода, которую явно ни разу не стригли и не мыли, тело, настолько высохшее и изнуренное, что я удивился, как он вообще стоит на ногах, и от него шел такой запах, что его не постыдился бы и скунс. 
Я так и не узнал, как его зовут: но, по его словам, именно он нарисовал картину на стене. В это было легко поверить. Отчаяние, голод, помешательство – все говорило о том, что этот человек видел Жаклин. 
Если я слишком грубо с ним обошелся, пока расспрашивал, уверен, он меня простил. Поговорив со мной, он снял с себя бремя, поведал о том, что видел в день смерти Петтифера, и знал, что я поверил каждому его слову. Незнакомец рассказал мне, что его напарник, тот самый, застреливший Петтифера, покончил жизнь самоубийством в тюрьме. 
Он сказал, что его собственная жизнь теперь бессмысленна. Она его уничтожила. Я пытался подбодрить незнакомца, как мог: что она не хотела причинить ему боль, что не стоит бояться, она не придет за ним. Но услышав это, он зарыдал, причем скорее от потери, чем облегчения. 
Наконец я спросил, знает ли он, где сейчас Жаклин. Приберег этот вопрос напоследок, хотя он волновал меня больше всего, пусть я и не надеялся получить ответ. Но боже мой, он знал. Она не сразу ушла из дома после смерти Петтифера. А села рядом с этим человеком, они тихо поговорили о его детях, портном, машине. Жаклин спросила о том, какой была его мать, а он ответил, что его мать была проституткой. «Она была счастлива?» – спросила Жаклин. Он ответил, что не знает. А она когда-нибудь плакала? Нет, за всю свою жизнь он ни разу не видел, чтобы она смеялась или плакала. Жаклин кивнула, поблагодарила его и ушла. 
Второй телохранитель перед самоубийством сказал ему, что Жаклин уехала в Амстердам. Это он знал доподлинно, от человека по имени Кус. И вот круг начинает смыкаться, не так ли? 
Я провел в Амстердаме семь недель и до вчерашнего вечера не нашел ни единой зацепки. Семь недель полного воздержания, что для меня необычно. Вялый от разочарования, я отправился в квартал красных фонарей найти себе женщину. Ну, вы знаете, они сидят там, в окнах, как манекены, рядом с лампами в розовых абажурах. У некоторых на коленях сидят миниатюрные собачки; некоторые женщины читают. Но большинство просто смотрят на улицу, словно зачарованные. 
Никто из них меня не заинтересовал. Все казались безрадостными, не дающими света, совсем непохожими на нее. И все-таки я остался. Я походил на толстячка в кондитерской, меня тошнило, но я был слишком прожорлив, чтобы просто уйти. 
Где-то ближе к середине ночи в толпе со мной заговорил какой-то молодой человек, который, стоило к нему приглядеться, оказался вовсе не молодым, а просто с толстым слоем макияжа. У него не было бровей, только карандашные черточки на сияющей коже. Целая россыпь золотых серег в левом ухе, руки в белых перчатках, в одной он держал надкусанный персик, открытые сандалии, лакированные ногти на ногах. Он собственнически схватил меня за рукав. 
Я, наверное, ухмыльнулся, глядя на его тошнотворный вид, но он не расстроился от моего презрения. Вы походите на человека со вкусом, сказал он. Я ответил, что ничего подобного. Вы должно быть ошиблись. Нет, ответил он, я не ошибся. Вас зовут Оливер Васси. 
Поначалу я подумал, что он хочет меня убить. Абсурдно, конечно. Я попытался вырваться, но его хватка была неумолимой. 
Вам нужна женщина, сказал он. Я ответил «нет», но, похоже, так долго сомневался, что он сразу все понял. И потому продолжил, сказал, что у него есть уникальная женщина, настоящее чудо. «Я знаю, что вы хотите увидеться с ней во плоти». 
Как я понял, что речь шла именно о Жаклин? Наверное, потому что он узнал меня в толпе, как будто она сидела где-то наверху, у окна, и выбирала себе обожателей, чтобы ей подали их, как лобстеров из аквариума? А может еще и потому, что его глаза сияли, смотрели на меня без страха, так как страх вместе с восторгом он чувствовал лишь в присутствии одного существа на этой грешной земле. Разве я не видел свое отражение в этом гибельном взгляде? Он знал Жаклин, в этом я не сомневался. 
Незнакомец понял, что я на крючке, стоило мне засомневаться, как он тут же отвернулся, жеманно пожав плечами, словно говоря: ты упустил свой шанс. «Где она?» – спросил я, схватив его за тонкую, как тростинка, руку. Он мотнул головой в сторону улицы, и я, выбравшись из толпы, последовал за ним, как безмозглый идиот. Постепенно дорога опустела: красные фонари уступили место сумраку, а потом и тьме. Если бы я спросил его хоть раз о том, куда мы направляемся, то потом бы повторил вопрос еще с десяток раз; он же предпочел молчать, пока мы не добрались до узкой двери в узком доме, стоящем на крохотной узкой улочке. «Мы на месте», – объявил он так, словно привел меня в Версаль, а не в какую-то хибару. 
Миновав два лестничных пролета в совершенно пустом доме, мы добрались до комнаты с черной дверью. Он толкнул меня к ней. Она оказалась заперта. 
– Взгляни, – пригласил он, – она внутри. 
– Закрыто, – ответил я. 
Сердце, казалось, сейчас разорвется: она была совсем рядом. Я это точно знал. 
– Взгляни, – повторил он и указал на маленькое отверстие в дверной панели. Я пожрал свет, исходящий оттуда, пытаясь сквозь крохотную дырочку пробиться глазом ближе к Жаклин. 
Убогая комната была пуста, если не считать матраса и Жаклин. Она лежала, раскинув руки и ноги, ее лодыжки и запястья были привязаны к грубым столбикам, вбитым в голый пол по четырем углам матраса. 
– Кто это сделал? – потребовал ответа я, не сводя глаз с ее наготы. 
– Она сама попросила. Это ее желание. Она попросила. 
Жаклин услышала мой голос; с некоторым трудом подняла голову и уставилась на дверь. Как только она взглянула на меня, волосы на моей голове встали дыбом, клянусь, и начали покачиваться по ее воле. 
– Оливер, – произнесла она. 
– Жаклин, – я поцелуем прижал слово к дереву. 
Ее тело бурлило, начисто бритое женское естество открывалось и закрывалось, словно какое-то экзотическое растение, пурпурное, лиловое и розовое. 
– Впусти меня, – сказал я Кусу. 
– Ты не переживешь и ночи с ней. 
– Впусти. 
– Она дорогая, – предупредил он. 
– Сколько ты хочешь? 
– Все, что у тебя есть. Рубашку, деньги, украшения; и тогда она твоя. 
Я хотел выбить дверь или один за другим сломать его пальцы в никотиновых пятнах, пока он не отдаст мне ключ. И Кус прекрасно понимал, о чем я думаю. 
– Ключ спрятан, – сказал он, – а дверь крепкая. Вы должны заплатить, мистер Васси. Вы хотите заплатить. 
И это была правда. Я хотел заплатить. 
– Ты хочешь отдать мне все, что когда-то имел, все, чем когда-либо был. Ты хочешь пойти к ней так, чтобы ничто не могло вернуть тебя назад. Я это знаю. Так к ней идут все. 
– Все? Их было много? 
– Она ненасытна, – он сказал это без всякого удовольствия. Сутенер не хвастался, это была его боль, я видел ее ясно. – Я постоянно ищу новых для нее, а потом хороню их. 
Хороню их. 
В этом, полагаю, и заключалось предназначение Куса; он избавлялся от трупов. И после этой ночи я тоже попаду в его руки с ногтями, покрытыми лаком; он вынесет тело, когда она высосет меня досуха, когда я стану для нее бесполезным, найдет какую-нибудь яму или канал, или топку, чтобы избавиться от останков. Такая мысль не особо радует. 
Но все-таки вот, я здесь, принес все деньги, которые смог выручить, они лежат передо мной на столе, мое достоинство забыто, жизнь висит на волоске, и я жду сутенера с ключом. 
Уже стемнело, он опаздывает. Но, думаю, придет. Обязан прийти. Не за деньгами; ему скорее всего ничего не надо, кроме героина и косметики. Он придет совершить сделку, так как того требует Жаклин, а он – ее раб, также как и я. О, он придет. Разумеется, придет. 
Думаю, этого достаточно. 
Это мои показания. У меня даже нет времени их перечитать. Его шаги послышались на лестнице (Кус хромает), и я должен идти с ним. Эти записи я оставляю тому, кто их найдет, используйте их так, как сочтете нужным. К утру я уже буду мертв и счастлив. Поверьте мне. 

«Боже, – подумала она, – Кус обманул меня».
Васси стоял за дверью, она разумом чувствовала его плоть, и открылась навстречу ему. Но Кус его не впустил, несмотря на ее четкие распоряжения. Из всех мужчин Васси имел право войти свободно. Кус знал об этом. Но обманул ее, как и все на свете, кроме Васси. С ним (возможно) это была любовь.
Всю ночь она лежала на своем ложе, не сомкнув глаз. Сейчас она спала редко, всего на несколько минут, и только тогда, когда за ней наблюдал Кус. Во сне Жаклин постоянно себе вредила, увечила себя, даже не зная об этом, просыпалась с криками, кровоточа, а из каждой конечности, словно у кактуса из плоти, торчали иголки, которые Жаклин творила из собственной кожи и мускулов.
Кажется, опять стемнело, но Жаклин не могла сказать наверняка. В этой комнате, закрытой плотными занавесками, освещенной лишь одной голой лампочкой, для всех чувств стоял вечный день, а для души – вечная ночь. Тут она лежала с пролежнями на спине, на ягодицах, прислушиваясь к отдаленным звукам с улицы, иногда дремала, иногда ела у Куса с руки, и ее мыли, убирали за ней, использовали.
В замке повернулся ключ. Она приподнялась с матраса посмотреть, кто это. Дверь начала открываться… открываться… открылась.
Васси. Боже, наконец, это был Васси, она видела, как он идет к ней.
«Пусть это будет не очередное воспоминание, – взмолилась она, – пусть в этот раз действительно будет он: истинный и настоящий».
– Жаклин.
Он произнес имя ее плоти, полное имя.
– Жаклин.
Это был он.
Позади него Кус уставился ей между ног, завороженный танцем ее влагалища.
– Ку… – попыталась улыбнуться она.
– Я привел его, – он ухмыльнулся, не сводя глаз с ее естества.
– День, – прошептала она. – Я ждала целый день, Кус. Ты заставил меня ждать…
– Да что для тебя день? – ответил он, все еще ухмыляясь.
Ей больше был не нужен сутенер, правда он об этом не знал. В своей невинности он считал Васси очередным мужчиной, которого она соблазнила по пути сюда, мужчиной, которого Жаклин осушит и выбросит, как и всех остальных. Кус думал, что завтра будет нужен; вот почему он так безыскусно вел свою роковую игру.
– Запри дверь, – предложила ему Жаклин. – Если хочешь, останься.
– Остаться? – с вожделением улыбнулся он. – В смысле, я могу посмотреть?
Он и так смотрел. Она знала, что он наблюдает за всеми через отверстие, которое провертел в двери; иногда Жаклин слышала, как он там пыхтит. Но в этот раз он останется здесь навсегда.
Кус аккуратно вытащил ключ из замочной скважины снаружи, закрыл дверь, вставил ключ изнутри и повернул его. Как только замок щелкнул, Жаклин убила сутенера, тот даже не успел обернуться и посмотреть на нее. В его казни не было ничего примечательного: она просто вошла в тощую грудь Куса и разорвала ему легкие. Он рухнул прямо на дверь, сполз по ней, обдирая лицо о дерево.
Васси даже не повернулся; он хотел смотреть только на нее.
Васси подошел к матрасу, присел на корточки и начал развязывать узлы на лодыжках. Кожа была стерта, на веревке застыли струпья засохшей крови. Он работал систематически, чувствуя покой, который так давно потерял, простое удовольствие быть здесь без возможности вернуться, знать, что любой путь вперед пролегает глубоко в нее.
Когда лодыжки освободились, Васси приступил к запястьям, склонившись к ней, закрыв вид на потолок. Его голос был так тих.
– Почему ты позволила ему так поступить?
– Я боялась.
– Чего?
– Двигаться; жить. Каждый день агония.
– Да.
Васси прекрасно понимал эту совершенную неспособность существовать.
Жаклин чувствовала его рядом, чувствовала, как он раздевался, как поцеловал землистую кожу на животе тела, которое занимала Жаклин. Кожа была отмечена ее трудами; она растянулась сверх меры, ее рассекали не заживающие полосы.
Он лег рядом, и от прикосновения его тела Жаклин стало хорошо.
Она дотронулась до головы Васси. Ее суставы застыли, каждое движение отдавалось болью, но она хотела повернуть к нему лицо. И Жаклин увидела Оливера, как он улыбался, и они поцеловались.
«Боже, – подумала она, – мы вместе».
И когда Жаклин подумала об этом, ее воля стала плотью. Под его губами ее черты растворились, превратились в красное море, о котором она так мечтала, и оно захлестнуло его лицо, которое и само начало расплываться: они превращались в общий поток, созданный из мысли и костей.
Острые груди пронзили Васси, как стрелы; а эрекция, заточенная разумом Жаклин, убила ее в ответ одним ударом. Сплетясь в приливе любви, они помыслили себя уничтоженными, и уничтожились.
Снаружи плакал и скорбел твердый, материальный мир, пустой треп покупателей и продавцов не смолкал всю ночь. Но со временем равнодушие и усталость одолели даже самых энергичных торговцев. И внутри, и снаружи воцарилась исцеляющая тишина: конец всем потерям и приобретениям.

Кожа отцов

Автомобиль закашлялся, захлебнулся и умер. Дэвидсон неожиданно осознал, до чего же сильный ветер дует на пустынной дороге, заглядывая в окна его «мустанга». Он попытался оживить мотор, но тот определенно сопротивлялся. Отчаявшись, Дэвидсон уронил державшие руль потные руки и обозрел территорию. Во всех направлениях, куда ни взгляни, – горячий воздух, горячие скалы, горячий песок Аризоны.
Он отворил дверь и ступил наружу, на раскаленное пыльное шоссе. Оно, не сворачивая, простиралось до самого горизонта. Если он прищуривал глаза, ему удавалось разглядеть далекие горы, но как только он пытался сфокусировать на них взгляд, они расплывались в раскаленном дрожащем воздухе. Солнце уже начало припекать ему макушку там, где начинали редеть светлые волосы. Он отбросил крышку капота и начал безнадежно копаться в моторе, проклиная отсутствие у себя технической сметки. Господи, подумал он, им нужно было так делать эти чертовы штуки, чтобы любой дурак мог разобраться в них.
Тут он услышал музыку.
Она была так далеко, что поначалу походила просто на тихий свист в ушах, потом стала громче.
Это была весьма своеобразная музыка.
Как она звучала? Как ветер в телеграфных проводах, без ритма, без души, ниоткуда – тихий голос, коснувшийся волос на его шее и велевший им подняться; он попытался не замечать ее, но она не прекращалась.
Он огляделся из-под ладони, пытаясь найти музыкантов, но дорога в оба конца была пустынной. Только когда он вгляделся вглубь пустыни, он заметил ряд маленьких фигурок, идущих или скачущих, или пляшущих на пределе способностей его зрения. Их силуэты расплывались в идущем от земли жарком мареве. Эта длинная процессия – если таковой она являлась – двигалась через пустыню параллельно шоссе и, похоже, не собиралась на него выходить.
Дэвидсон еще разок поглядел в остывающее нутро своей машины и вновь на далекую процессию танцоров.
Ему нужна помощь – никакого сомнения.
Он двинулся через пустыню по направлению к ним.
Вне шоссе пыль, которую на дороге уплотняли машины, парила свободно, она кидалась ему в лицо с каждым шагом. Он двигался медленно, хоть и трусил мелкой рысью, – они все удалялись. Тогда он перешел на бег.
Теперь, сквозь шум крови в ушах, он лучше различал музыку. Это была вовсе не мелодия, но просто высокие и низкие звуки множества инструментов, духовых и ударных, – свист, гудение и грохот.
Голова процессии исчезла за краем горизонта, но участники праздника (если это был праздник) все еще шли мимо. Он слегка поменял направление, чтобы пересечься с ними и, обернувшись через плечо, поглядел на то, что осталось позади. Охваченный внезапным чувством одиночества, таким сильным, что оно скрутило ему внутренности, он увидал свой автомобиль, маленький, точно жук, присевший на дороге, на который навалилось кипящее небо.
Он побежал. Через четверть часа он начал различать процессию более четко, хотя те, кто возглавлял ее, уже скрылись из виду. Это, подумал он, какой-то карнавал, довольно необычный в этом сердце Господней пустоши. Однако последние в цепочке танцоры были здорово разодеты. Прически и маски – раскрашенные плоскости и ленты, которые развевались в воздухе, – делали их гораздо выше человеческого роста. По какому бы поводу ни был устроен этот праздник, вели они себя точно пьяные, раскачиваясь взад-вперед, падая, некоторые ложились на землю животом в горячий песок.
Легкие Дэвидсона горели от напряжения, и было ясно, что он упускает свою цель. Он понял, что процессия движется быстрее, чем он может (или способен заставить себя) двигаться.
Он остановился, уперев руки в колени, чтобы облегчить боль в ноющей спине, и из под залитых потом бровей поглядел на исчезающее вдали шествие. Затем, собрав все оставшиеся силы, заорал:
– Остановитесь!
Поначалу никакой реакции не было. Потом, прищурившись, он увидел, что один или два участника процессии остановились. Он выпрямился. Да, один или двое смотрят на него. Он это больше чувствовал, чем видел.
Он пошел к ним.
Какие-то инструменты смолкли, точно весть о его присутствии распространилась среди играющих. Совершенно очевидно, что они заметили его, сомнений нет.
Он пошел уже быстрее, и, лишенные покрова расстояния, стали видны подробности процессии.
Его шаг слегка замедлился. Сердце его, которое уже колотилось от напряженных усилий, затрепыхалось в грудной клетке.
– Боже мой, – сказал он, и в первый раз за тридцать шесть лет безбожной жизни эти слова по-настоящему зазвучали молитвой.
Он был от них на расстоянии полумили, но он не мог ошибиться в том, что он видел. Его слезящиеся глаза могли отличить папье-маше от кожи, иллюзию от реальности.
Создания в конце процессии, последние из последних, были чудовищами, которые могут пригрезиться лишь в кошмаре безумия.
Одно было, возможно, восемнадцати или двадцати футов ростом. Его кожа, которая складками свешивалась с мышц, была утыкана шипами, коническая голова заканчивалась рядом зубов, сверкавших в алых деснах. У другого было три крыла, а тройной хвост колотил по пыли с энтузиазмом Рептилии.
Третье и четвертое спаривались в чудовищном союзе, еще более омерзительном, чем его составляющие. Казалось, все конечности их стремятся соединиться, проникнуть все глубже  и глубже, прорвав плоть партнера. Хоть головы их сплелись языками, они как-то ухитрялись издавать немелодичный вопль.
Дэвидсон отступил на шаг назад и оглянулся на оставленную на шоссе машину. Завидев это, одно из созданий, красное с белым, подняло пронзительный вой. Даже ослабленный расстоянием в полмили, этот вопль чуть не снес Дэвидсону голову. Он вновь взглянул на процессию.
Вопящий монстр покинул процессию и на кривых ногах понесся через пустыню по направлению к Дэвидсону, которого охватила неконтролируемая паника – он почувствовал, как содержимое его кишечника опорожняется ему в брюки.
Создание бежало к нему с неимоверной скоростью, увеличиваясь с каждой секундой, так что с каждым прыжком Дэвидсон мог разглядеть все больше подробностей чуждой анатомии: ладони, лишенные больших пальцев, остальные пальцы острые, точно зубы; голова лишь с одним трехцветным глазом; изгибы плеч и грудной клетки. Он различал даже поднятые в гневе (или, избави Боже, в вожделении) гениталии, раздвоенные, трясущиеся.
Дэвидсон взвизгнул почти таким же высоким голосом, что и монстр, и помчался обратно.
Автомобиль был далеко, до него была миля, может, две мили, и он знал, что машина не защитит его, если монстр до него доберется. В этот миг он понял, насколько близка была смерть, насколько рядом она всегда; он жаждал этого мгновенного осознания посреди бессмысленной паники.
Монстр уже настигал его. Измазанные в дерьме ноги поскользнулись, он упал, скорчился, пополз к машине. Услышав гром поступи за спиной, он инстинктивно свернулся в комок трясущейся плоти и ждал смертельного удара.
Он ждал два биения сердца.
Три. Четыре. Смерть все не шла.
Свистящий голос поднялся невыносимо высоко и потом чуть понизился. Лапы не дотрагивались до его тела. Очень осторожно, каждую секунду ожидая, что голова его будет оторвана, он глянул сквозь пальцы.
Создание обогнало его.
Возможно, из презрения к его слабости оно пробежало мимо по шоссе.
Дэвидсон ощущал запах своих испражнений и страха. Странно, но больше никто не обращал на него внимания. За его спиной процессия продолжала свое движение. Только один или два особенно любопытных монстра все еще глядели через плечо в его направлении, растворяясь в пыли.
Свист изменил свою высоту. Дэвидсон осторожно приподнял голову над землей. Шум лежал вне пределов слышимости, отзываясь зудящей болью в затылке.
Он встал.
Чудовище взобралось на крышу его машины. Голова его была закинута к небу в каком-то экстазе, эрекция выражена еще больше, чем раньше, глаз сверкал на огромной голове; его голос поднялся еще выше, что полностью вывело его за пределы, доступные человеческому слуху. Чудовище склонилось над машиной, припав к ветровому стеклу и обняв капот цепкими лапами. Оно рвало металл, как бумагу, тело его блестело от слизи, голова тряслась. Наконец крыша была сорвана, и создание соскочило на шоссе и подкинуло металл в воздух. Кусок металла перевернулся на лету и упал на пустынную почву. Дэвидсон бегло подумал, как он будет объясняться со страховой компанией. Теперь создание раздирало машину. Двери были сорваны, мотор покорежен, колеса сошли с осей.
В ноздри Дэвидсона ударил отчетливый запах бензина. В тот же момент, когда он почувствовал этот запах, раздался лязг металла о металл – и чудовище, и машина были поглощены колонной огня, постепенно чернеющей от дыма.
Тварь не звала на помощь – если она и делала это, ее предсмертные вопли лежали за пределами слышимости. Она выскочила из этого огненного ада, ее плоть пылала, горел каждый сантиметр тела, руки дико метались в бесплодной попытке сбить с себя огонь, и она помчалась по шоссе, пытаясь уйти от источника своей агонии к горам. Языки пламени раздувались у нее за спиной, и ветер был насыщен запахом горелой плоти.
Однако создание не упало, хотя огонь, видимо, и пожирал его. Оно мчалось прочь, пока совсем не растворилось в трепещущем от жары воздухе вдали на шоссе.
Дэвидсон вяло опустился на колени. Дерьмо на ногах уже высыхало на этой жаре. Машина продолжала гореть. Музыка полностью исчезла, равно как и все шествие.
Солнце погнало его с песка назад, к искореженной машине.
Когда автомобиль, который ехал по шоссе следом, остановился, чтобы подобрать его, глаза у него были пустыми.

Шериф Джош Паккард недоверчиво уставился на когтистые отпечатки на земле у его ног. Они были впаяны в медленно застывающий жир и расплавленную плоть чудовища, которое пробежало по главной (и единственной) улице городка Велкам несколько минут назад. Оно свалилось, испустив последний вздох в десятке метров от местного банка. Все нормальные дела в Велкаме – торговля, препирательства, приветствия – остановились. Одного или двух зрителей, которым стало плохо, пришлось разместить в вестибюле гостиницы, пока запах поджарившейся плоти портил чистый пустынный воздух городка.
Вонь была смесью запаха пережаренной рыбы и падали, и она жутко раздражала Паккарда. Это был его город, он находился под его присмотром, его защитой. Вторжение этой шаровой молнии он не желал рассматривать благосклонно.
Паккард вытащил свой пистолет и пошел по направлению к трупу. К этому времени языки пламени погасли, практически сожрав зверя. Но даже почти уничтоженный огнем он являл собой внушительное зрелище. То, что могло быть конечностями, обхватило то, что могло быть головой. Остальное распознать было трудно. Так или иначе, Паккард был этому рад. Даже на основании этой изуродованной путаницы костей и плоти он мог вообразить себе достаточно, чтобы пульс его начал частить.
Это был монстр – сомнений нет.
Создание земли из-под земли. Он поднялся из нижнего мира наверх на великий ночной праздник. Примерно один раз в поколение, как-то сказал ему отец, пустыня выплевывает демонов и на время отпускает их на свободу. Будучи независимым ребенком. Паккард никогда не верил в это дерьмо, про которое толковал ему отец, но разве это не такой демон?
Какой бы несчастный случай ни привел это горящее чудовище умирать в городок. Паккарду было приятно, что демон оказался уязвимым. Его отец никогда не упоминал о такой возможности.
Полуулыбаясь при этой мысли Паккард шагнул к дымящемуся трупу и пнул его ногой. Толпа, все еще прячась в безопасности дверных проемов, охнула, пораженная подобной храбростью. Теперь уже Паккард улыбался во весь рот.
Такой удар один мог стоить целой ночи выпивки, а, возможно, даже и женщины.
Тварь лежала брюхом вверх. С яростным видом профессионального истребителя демонов Паккард внимательно исследовал конечности, обхватившие голову создания. Оно было абсолютно мертво, это уж точно. Он убрал пистолет в кобуру и склонился над трупом.
– Притащи сюда камеру, Джедедия, – сказал он, произведя впечатление даже на самого себя.
Его помощник выбежал из конторы.
– Что вам нужно, – сказал он, – так это фотка этого красавчика.
Паккард опустился на колени и дотронулся до почерневших конечностей твари. Перчатки его будут испорчены, но такое небольшое неудобство ничего не значило перед шикарным жестом, рассчитанным на публику. Он почти ощущал на себе обожающие взгляды, когда дотронулся до обгоревшей плоти и начал разжимать конечности, охватившие голову монстра.
Огонь сплавил все вместе, и ему пришлось потрудиться, чтобы растащить конечности. Но наконец они отлепились с хлюпающим звуком, открыв бельмо единственного глаза на голове чудовища.
С видом крайнего отвращения он вновь уронил лапу чудовища на место.
Удар.
Затем рука демона неожиданно поползла вперед – слишком неожиданно, чтобы Паккард успел пошевелиться, и в мгновенном спазме ужаса шериф увидел, что на ладони передней лапы открылся и вновь закрылся рот, схватив его собственную руку.
Вздрогнув, он потерял равновесие и сел на ягодицы, пытаясь освободиться от этого чудовищного рта, но зубы монстра прорвали его перчатку и вцепились в руку, отхватив пальцы, а глотка засасывала обрубки и кровь все дальше в кишечник.
Задница Паккарда поскользнулась на натекшем месиве, и он завыл, совсем потеряв лицо. Она все еще была жива, эта тварь из нижнего мира. Паккард взывал о помощи, поднимаясь на ноги и волоча за собой всю массивную тушу.
Рядом с ухом Паккарда прозвучал выстрел. Его забрызгало кровью и гноем, а рука твари, размозженная у плеча, ослабила свою жуткую хватку. Груда искореженных мышц упала на землю, и рука Паккарда или то, что от нее осталось, вновь оказалась на свободе. Пальцев не осталось, лишь обрубок большого, и расщепленные кости суставов жутко торчали из изжеванной ладони.
Элеонора Кукер опустила ствол дробовика, из которого она только что выстрелила, и удовлетворенно хмыкнула.
– Руки у тебя больше нет, – сказала она с жестокой простотой.
«Чудовища, – вспомнил Паккард, как говорил ему отец, – никогда не умирают». Он вспомнил это слишком поздно, и ему пришлось пожертвовать для этого рукой – той, которой он наливал выпивку и ласкал женщин. Волна ностальгии по времени, когда у него были пальцы, охватила его, и в глазах у него потемнело. Последнее, что он увидел, свалившись в глубокий обморок, был его исполнительный помощник, поднимавший камеру, чтобы запечатлеть всю эту сцену.

Лачуга, пристроенная к дому сзади, всегда была убежищем Люси. Когда Юджин возвращался из городка пьяным или когда его охватывал внезапный гнев по поводу остывшей каши, Люси пряталась в хижину, где она могла спокойно выплакаться. Никакого сочувствия в жизни Люси не было: ни от Юджина, да и от нее самой (для того, чтобы жалеть себя, у нее было слишком мало времени).
Сегодня Юджина ввел в гнев старый источник раздражения – ребенок.
Вскормленный и любовно выращенный ребенок, дитя их любви, которого назвали, как Моисеева брата, Аароном, что значит «Достойный». Прелестный ребенок. Самый хорошенький мальчик на всей этой равнине. Всего пяти лет от роду, а уже такой очаровательный и вежливый, что любая мамми с Восточного побережья могла бы гордиться такой выучкой.
Аарон.
Гордость и радость Люси, ребенок, достойный того, чтобы с него писать картину, способный выступать в танце, очаровать самого дьявола.
Вот это-то и раздражало Юджина.
– Этот гребаный ребенок не больше парень, чем ты, – говорил он Люси. – Он даже наполовину не парень. Он годится только для того, чтобы сбывать модные туфли да торговать духами. Или чтобы быть проповедником, для проповедника он подойдет.
Он ткнул в мальчика рукой с обкусанными ногтями и кривым большим пальцем.
– Ты – позор своего отца.
Аарон встретил отцовский взгляд.
– Ты меня слышал, парень?
Юджин отвернулся. Большие глаза ребенка глядели на него так, что его замутило – не человечьи глаза, собачьи.
– Пусть уберется из дома.
– Да что он сделал?
– Ему ничего и не нужно делать. Достаточно того, что он таков, какой есть. Все надо мной смеются, ты это знаешь? Смеются надо мной из-за него!
– Никто не смеется над тобой, Юджин.
– Да смеются же!
– Не из-за мальчика.
– Что?
– Если они и смеются, то не из-за мальчика. Они смеются над тобой.
– Закрой свой рот.
– Все знают, что ты из себя представляешь, Юджин. Знают так же хорошо, как и я.
– Говорю тебе, женщина…
– Больной, как уличная собака, всегда говоришь о том, что ты видел и чего боишься…
Он ударил ее, как уже бывало много раз. От удара потекла кровь, как и от многих таких ударов на протяжении пяти лет, но хотя она и покачнулась, первая ее мысль была о мальчике.
– Аарон, – сказала она сквозь слезы боли, – пойдем со мной.
– Оставь этого ублюдка, – Юджин весь дрожал.
– Аарон.
Ребенок встал между отцом и матерью, не зная, кого слушаться. Глядя на его перепуганное лицо, Люси заплакала еще сильнее.
– Мама, – сказал ребенок очень тихо. Несмотря на испуг, его серые глаза смотрели сурово. Прежде чем Люси успела придумать, как разрядить ситуацию, Юджин схватил мальчика за волосы и подтащил его к себе.
– Ты послушай отца, парень.
– Да…
– Да, сэр, нужно говорить отцу, а? Нужно говорить: да, сэр.
Он прижал Аарона лицом к вонючей промежности своих штанов.
– Да, сэр.
– Он останется со мной, женщина. Ты больше не утащишь его в гребаный сарай. Он останется со своим отцом.
Перепалка закончилась, и Люси это поняла. Если она будет настаивать, она лишь подвергнет ребенка дальнейшему риску.
– Если ты сделаешь ему больно…
– Я – его отец, женщина, – усмехнулся Юджин. – Что ты думаешь, я сделаю плохо плоти от плоти моей?
Ребенок был зажат между отцовскими бедрами в положении, которое было чуть ли не непристойным, но Люси хорошо знала своего мужа: он был слишком близок к безудержному гневу. Она больше не беспокоилась о себе – у нее есть свои радости, но мальчик был беззащитным.
– Какого черта ты не выметешься отсюда, женщина? Мы с парнем хотим побыть одни, верно?
Юджин оттащил лицо Аарона от своей ширинки и фыркнул ему, белому от ужаса:
– Верно?
– Да, папа.
– Да, папа. Вот уж точно, «да, папа».
Люси выдала из дома и укрылась в холодной темноте сарая, где она молилась за Аарона, названного, как брат Моисеев, что значит «Достойный». Она гадала, как он выживет среди тех жестокостей, которые обещает ему будущее.
Наконец Юджин отпустил мальчика. Тот очень бледный стоял перед отцом, напуган он не был. Тумаки причиняли ему боль, но это не настоящий страх.
– Да ты слабак, парень, – сказал Юджин, толкая своей огромной лапой мальчика в живот, – слабак, заморыш. Будь я фермером, а ты – боровком, парень, знаешь, что бы я сделал?
Он снова взял ребенка за волосы, а другую руку засунул ему между ног.
– Знаешь, что я бы сделал, парень?
– Нет, папа, что бы ты сделал?
Шершавая рука скользнула по телу Аарона, и Юджин издал хлюпающий звук.
– Ну я зарезал бы тебя да скормил остальному приплоду. Боровки-то любят мясо таких задохликов. Как тебе бы это понравилось?
– Нет, папа.
– Тебе бы это не понравилось?
– Нет, спасибо, папа.
Лицо Юджина отвердело.
– Хотелось бы мне посмотреть на это, Аарон. Что бы ты поделал, если бы я отворил тебя да поглядел бы, что там внутри, разок – другой.
Что-то изменилось в играх отца, что-то, чего Аарон не мог понять: появилась новая угроза, новая близость. Хоть мальчик и чувствовал неловкость, он понимал, что боится не он, а его отец. Страх был дан Юджину по праву рождения, как Аарону – право наблюдать, и ждать, и страдать, пока не придет его время. Он знал (не понимая, как и откуда), что он послужит орудием расправы со своим отцом. А может, чем-то большим, нежели просто орудием.
Гнев все нарастал в Юджине. Он уставился на мальчика, его коричневые кулаки были сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели. Мальчик был его поражением: непонятно как, он разрушил всю ту добрую жизнь, которой они жили с Люси до того, как он родился, – так, как если бы он убил обоих родителей. Едва сознавая, что он делает, Юджин стиснул руку на худенькой шее мальчика.
Аарон не издал ни звука.
– Я могу убить тебя, парень.
– Да, сэр.
– И что ты на это скажешь?
– Ничего, сэр.
– А нужно бы сказать, спасибо, сэр.
– Почему?
– Почему, парень? Да потому, что эта жизнь – не дерьмо свинячье и я, любя, помог бы тебе, как отец помогает сыну.
– Да, сэр.

В сарае за домом Люси перестала плакать. Это не приносит пользы, да и кроме того, сквозь дырявую крышу сарая она увидела небо, и что-то в этом небе вызвало воспоминания, осушившие слезы. Такое надежное небо: чисто-голубое, ясное.
Юджин не сделает мальчику ничего плохого. Он не осмелится, никогда не осмелится сделать ребенку плохо. Он знает, что такое этот мальчик, хоть никогда не признается в этом.
Она помнила день, шесть лет назад, когда небо источало такой же свет, как сегодня, а воздух был насыщен жаром. Юджин и она были распалены, как этот воздух, и целый день не отводили глаз друг от друга. Тогда, в расцвете, он был сильный, высокий, великолепный мужчина, его тело крепло от физической работы, а ноги, когда она гладила их, казались твердыми, как утесы. Она и сама была тогда прелестной: самый лакомый кусочек во всех окрестностях, крепкая и пухлая, а волосы везде у нее были такие мягкие, что Юджин не мог удержаться и целовал ее даже туда – в потайное место. Они развлекались каждый день, а иногда – и ночь, в доме, который они тогда строили, или на песке, под конец дня. Пустыня была удобной постелью, и они лежали, никем не потревоженные, под огромным небом.
В тот день, шесть лет назад, небо потемнело очень быстро, несмотря на то, что до вечера было еще далеко. Казалось, что оно стало черным в один миг, и любовникам сразу стало холодно в их торопливой наготе. Глядя через его плечо, она видела, какую форму принимает небо – огромного грузного создания, которое наблюдает за ними. Он в своей страсти все еще трудился над ней, погружаясь в нее так, как она любила, когда рука свекольного цвета и величиной с человека ухватила его за шиворот и отняла от жениного лона. Она видела, как он болтался в воздухе, вереща, точно загнанный кролик, плюясь из двух ртов – южного и северного, ибо он в воздухе окончил свои труды. Потом его глаза на мгновение открылись, и он увидел свою жену внизу, на расстоянии двадцати футов, все еще нагую, с разбросанными в стороны ногами, и по бокам у нее были чудовища. Небрежно, без злобы, они отбросили его прочь от предмета их любования, и он потерял ее из виду.
Она слишком хорошо помнила, как прошел следующий час, помнила объятия чудовищ. Они никоим образом не были отвратительными, не были грубыми или болезненными, а лишь любящими. Даже их органы размножения, которыми они вновь и вновь пронзали ее один за другим, не причиняли боли, хоть были огромными, точно кулак Юджина, и твердыми, точно кость. Сколько этих чужаков взяло ее в тот день – три, четыре, пять – смешав свое семя в ее теле, поделившись с ней радостью при помощи своих терпеливых толчков? Когда они ушли, ее кожи вновь коснулся солнечный свет, и она почувствовала, хоть и стыдилась этого воспоминания, утрату, так, словно жизнь ее миновала свой зенит и остаток дней ей предстоит лишь медленный путь к смерти.
Наконец она поднялась и прошла туда, где Юджин без сознания лежал на песке, одна нога у него была сломана при падении. Она поцеловала его и села на корточки. Она надеялась, что у нее будет плод от этого семени целого дня любви и что он будет хранилищем ее радости.

В доме Юджин ударил мальчика. Нос Аарона был разбит, но мальчик не издал ни звука.
– Говори, парень.
– Что я должен сказать?
– Я отец тебе или нет?
– Да, отец.
– Врешь!
Он ударил вновь, без предупреждения, на этот раз удар швырнул Аарона на пол. И когда его маленькая ладонь, на которой не было мозолей, оперлась на кафельный пол кухни, он кое-что почувствовал сквозь пол. Там, в земле, слышалась музыка.
– Врешь! – все еще говорил его отец.
Будут еще удары, подумал мальчик, больше боли, больше крови. Но все это можно было перенести, а музыка была обещанием того, что после долгого ожидания уже никогда не будет больше никаких ударов.

Дэвидсон брел по главной улице городка Велкам. Был самый полдень, полагал он (его часы остановились, возможно, из-за невнимания), но городок, казалось, был пуст. Наконец его взгляд уперся в черную дымящуюся тушу посредине улицы за сто ярдов от него.
Если такое возможно, кровь в его жилах похолодела.
Невзирая на расстояние, он опознал эту гору обгорелой плоти, то, чем она была раньше, и голову его стиснул ужас. Значит, все же все это было на самом деле. Он сделал еще пару запинающихся шагов, борясь при этом с тошнотой, пока не почувствовал, что его поддерживают сильные руки, и не услышал сквозь шум крови в голове чей-то успокаивающий голос. Слова не имели смысла, но, по крайней мере, голос был мягким и человечным. Он мог больше не притворяться, что с ним все в порядке. Он упал, но через миг окружающий мир появился вновь, такой же надежный, как обычно.
Его занесли в дом, уложили на неудобной софе, и на него глядело сверху вниз женское лицо, лицо Элеоноры Кукер. Она увидела, что он пришел в себя, и сказала:
– Этот парень выживет.
Голос у нее был жесткий, как терка.
Она еще сильнее наклонилась вперед.
– Видели эту тварь, верно?
Дэвидсон кивнул.
– Давай-ка сначала успокоимся, – ему в руку сунули стакан, и Элеонора щедро наполнила его виски.
– Пей, – велела она, – потом расскажешь нам, что ты там собирался.
Комната была набита людьми, будто в гостиной у Кукер сгрудилось все население Велкама. Большой прием, но он заслужил его своим рассказом. Виски расслабило его, и он начал рассказывать, ничего не преуменьшая и не преувеличивая – слова лились сами по себе. В ответ Элеонора рассказала про случай с шерифом Паккардом и телом потрошителя машины. Паккард тоже был в комнате и выглядел не лучшим образом, поглотив огромное количество виски и болеутоляющих; его искалеченная рука была так обмотана бинтами, что больше напоминала шар.
– И это не единственный дьявол, который побывал здесь, – сказал Паккард, когда с рассказами было покончено.
– Это ты так говоришь, – в быстрых глазах Элеоноры отнюдь не было убежденности.
– Так говорил мой папа, – сказал Паккард, уставившись на свою перевязанную руку. – И я уверен в этом, черт, я верю во все это!
– Тогда нам лучше что-нибудь предпринять на этот счет.
– Например? – спросил кислого вида тип, устроившийся около камина. – Что можно сделать с такими тварями, которые пожирают автомобили?
Элеонора выпрямилась и одарила оратора презрительной гримасой.
– Может, наконец, извлечем пользу из твоей мудрости, Лу, – сказала она. – Что, по-твоему, мы должны делать?
– Я думаю, надо залечь и дать им пройти.
– Я – не страус, – сказала Элеонора, – но если ты захочешь зарыть голову в песок, Лу, я одолжу тебе лопату. Я даже вырою для тебя ямку.
Общий смех. Смущенный скептик замолчал и начал разглядывать свои ногти.
– Мы же не можем сидеть тут и позволять им бродить по улицам города, – сказал помощник шерифа, надувая пузыри из жвачки.
– Они шли к горам, – сказал Дэвидсон. – Прочь от городка.
– Как же сделать так, чтобы они не переменили своих проклятых планов? – спросила Элеонора. – Ну что?
Нет ответа. Кое-кто кивнул, кое-кто помотал головой.
– Джедедия, – сказала она, – ты выбран помощником шерифа. Что ты думаешь обо всем этом?
Юноша с шерифским значком и со жвачкой слегка покраснел и пощипал свои усики. Он явно не знал, что делать.
– Я ясно вижу, какая получается картина, – женщина отвернулась от него прежде, чем он придумал, что ответить. – Ясно как день. Вы все слишком наложили в штаны, чтобы выкурить их из своих нор, верно?
По комнате вновь прокатился виноватый шепот, многие вновь затрясли головой.
– Вы просто собираетесь сидеть тут, и пусть всех женщин пожрут.
Хорошее слово: пожрут. Производит гораздо большее впечатление, чем просто: съедят. Элеонора остановилась для пущего эффекта. Потом мрачно сказала:
– Или что похуже.
Хуже, чем пожрут? Бедняги, что может быть хуже?
– Да мы не дадим этим дьяволам прикоснуться к вам, – сказал Паккард, вставая со своего места с некоторым затруднением. Обращаясь к присутствующим, он слегка покачнулся.
– Мы поймаем этих дерьмоедов и линчуем их.
Этот призыв на битву не слишком воодушевил мужскую половину присутствующих: после своего приключения на Главной улице шериф явно терял доверие избирателей.
– Осторожность – лучшая доблесть, – прошептал Дэвидсон себе под нос.
– Сколько вокруг лошадиного дерьма, – сказала Элеонора. Дэвидсон пожал плечами и прикончил виски. Никто вновь не наполнил его стакан. Он вспомнил, что ему нужно благодарить небо за то, что он остался в живых. Но все его рабочее расписание полетело к черту. Ему нужно добраться до телефона и нанять автомобиль, если необходимо, заплатить кому-нибудь, чтобы его подбросили. Эти «дьяволы», кем бы они ни были, не его ума дело. Может, он с интересом прочитал бы о них колонку-другую в «Ньюсуик», когда вновь будет на востоке и расслабится с Барбарой, но теперь все, чего он хотел, это покончить со своими делами в Аризоне и вернуться домой как можно скорее.
У Паккарда, однако, были свои идеи.
– Ты – свидетель, – сказал он, указывая на Дэвидсона. – И как шериф этой общины я приказываю тебе остаться в Велкаме, пока я не буду удовлетворен твоими ответами на допросе, который я собираюсь тебе учинить.
Странно было слышать официальную речь из этого слюнявого рта.
– У меня дела… – начал было Дэвидсон.
– Так пошли им телеграмму и отложи все дела, мистер занятой Дэвидсон.
Парень подпортит ему репутацию, подумал Дэвидсон, мало ли что подумают на востоке, но все же Паккард представлял закон, и с этим ничего нельзя было поделать. Он кивнул, вложив в этот жест как можно больше покорности. Позже, когда он будет дома в тепле и безопасности, он сможет возбудить формальный процесс против этого местечкового Муссолини. А сейчас лучше послать телеграмму и пусть его деловая поездка рушится дальше.
– Так каков ваш план? – требовательно спросила Элеонора у Паккарда.
Шериф надул свои красные от виски щеки.
– Мы разделаемся с дьяволами, – сказал он. – Ружья, женщина.
– Вам понадобится нечто большее, чем ружья, если они такие, как он говорит.
– Именно такие, – сказал Дэвидсон. – Поверьте, такие.
Паккард фыркнул.
– Возьмем весь наш гребаный персонал, – сказал он, нацелив свой уцелевший палец в Джедедия. – Вытащи все наше тяжелое вооружение, парень. Противотанковое. Базуки.
Общее удивление.
– У вас есть базуки? – спросил Лу, каминный скептик.
Паккард выдавил снисходительную улыбку.
– Военный арсенал, – сказал он. – Остался после мировой войны.
Дэвидсон безнадежно вздохнул. Этот человек – псих с его маленьким устаревшим арсеналом, который, возможно, более опасен для стрелков, чем для потенциальных жертв. Они все умрут. Господи, помоги им, они же все умрут!
– Может, ты и потерял пальцы, – сказала Элеонора Кукер, потрясенная этой демонстрацией храбрости, – но ты единственный мужчина в этой комнате, Джош Паккард.
Паккард оскалился и рассеянно почесал промежность. Дэвидсон больше не мог выносить царившую в комнате атмосферу мужского превосходства.
– Послушайте, – встрял он, – я рассказал вам все, что знаю. Пусть дальше этим займутся ваши парни.
– Никуда ты не уедешь, – сказал Паккард, – если ты под это копаешь.
– Я только сказал…
– Сынок, мы слышали, что ты тут сказал. Но я тебя не слышал. Если я увижу, что ты собираешься нарезать, я притяну тебя за яйца. Если они у тебя есть.
Ублюдок, он это может, подумал Дэвидсон, несмотря на свою одну руку. Ладно, пусть все идет, сказал он себе, стараясь, чтобы губы у него не дрожали. Если Паккард выберется и отыщет этих чудовищ, а проклятая базука разорвется при стрельбе, то это – его личное дело. Пусть так.
– Там их целое племя, – спокойно указал Лу, – если верить этому человеку. Так что, как вы собираетесь справиться с таким количеством?
– Стратегия, – сказал Паккард.
– Да они нас просто затрахают, шериф, – заметил Джедедия, вынимая с усов взорвавшийся пузырь жвачки.
– Это наша территория, – сказала Элеонора. – Мы завоевали ее, мы ее и удержим.
Джедедия кивнул.
– Да, ма, – сказал он.
– Ну а если они просто исчезнут – и все? Предположим, мы их больше никогда не встретим, – возразил Лу. – Мы что, не можем просто дать им уйти под землю?
– Точно, – сказал Паккард. – А мы останемся и будем все время ждать, что они вернутся и пожрут все женское население.
– Может, они не хотят ничего плохого, – предположил Лу.
Паккард в ответ поднял свою перевязанную руку.
С этим спорить было трудно.
Паккард продолжал хриплым от избытка чувств голосом:
– Вот дерьмо, я так хочу с ними разделаться, что пойду туда, с помощью или без. Но нужно их как-то переиграть, перехитрить, мы же не хотим никого потерять.
Что-то в этом есть, подумал Дэвидсон. Да и вся комната тоже была под впечатлением. Отовсюду, даже от камина, раздался шепот одобрения.
Паккард вновь повернулся к своему помощнику.
– Так что подними свой зад, сынок. Я хочу, чтобы ты позвал этого ублюдка Крамба и его патрульных и притащил их всех сюда вместе со всем их оружием. А если он спросит, зачем, скажи ему, что шериф Паккард провозгласил особое положение, что я реквизирую любой ствол, который можно засунуть в задницу в радиусе пятидесяти миль отсюда, и любого человека, который болтается на другом конце этого оружия. Шевелись, сынок.
Теперь вся комната явно обмирала от восторга, и Паккард знал это.
– Мы разнесем этих ублюдков, – сказал он.
На какой-то момент его красноречие, казалось, оказало свое магическое воздействие и на Дэвидсона, и он почти поверил, что это возможно, но потом он вспомнил подробности процессии: хвосты, зубы и все остальное – и храбрость его исчезла без следа.

Они подошли к дому очень тихо – не крадучись, но такой мягкой поступью, что никто их не услышал.
К этому времени гнев Юджина несколько угас. Он сидел, положив ноги на стол, перед ним стояла пустая бутылка виски, а молчание в комнате было таким тяжелым, что казалось удушающим.
Аарон, чье лицо распухло от отцовских ударов, сидел у окна. Ему не нужно было глядеть, чтобы увидеть тех, кто шел по песку в направлении к дому, ибо их приближение отзывалось эхом в его венах. Его лицо в кровоподтеках хотело осветиться приветственной улыбкой, но он подавил это желание и просто ждал, замкнувшись в молчании, пока они не подошли почти к самому порогу. Только когда их массивные тела заслонили свет в окне, только тогда он встал. Движение мальчика вывело Юджина из транса.
– Что там такое, парень?
Ребенок уже повернулся спиной к окну и теперь стоял посредине комнаты, спокойно улыбаясь. Его худенькие руки были раскинуты, как солнечные лучи, пальцы от возбуждения сжимались и разжимались.
– Что там такое с окном, парень?
Аарон услышал сквозь бормотание Юджина голос одного из его настоящих отцов. Точно собака, бросившаяся приветствовать хозяина после долгой разлуки, мальчик подбежал к двери и начал дергать засов, пытаясь открыть ее. Однако дверь была заперта.
– Что там за шум, парень?
Юджин оттолкнул сына в сторону и повернул ключ в замке, тогда как отец Аарона звал своего ребенка из-за двери. Голос его был похож на журчание воды, прерываемое тихим писком. Это был знакомый голос, любящий голос.
И тут Юджин начал понимать. Он ухватил ребенка за волосы и оттащил его от двери.
Аарон взвизгнул от боли.
– Папа! – взмолился он.
Юджин решил, что этот вопль адресуется к нему, но настоящий отец Аарона тоже услышал голос мальчика. В его ответном зове явно звучали настойчивые ноты сочувствия.
Снаружи дома Люси услышала перекличку голосов. Она вышла из-под защиты сарая. Она знала, что увидит на фоне сияющего неба, но, тем не менее, голова ее закружилась при виде массивных созданий, собравшихся вокруг дома. Ее пронзила мука при воспоминании об утерянной тогда, шесть лет назад, радости. Все они были здесь, незабываемые создания, невероятное сочетание форм…
Пирамидальные головы на нежно-розовом классическом торсе, задрапированном в ниспадающие складки просторной плоти. Безголовый серебристый красавец, чьи шесть рук расходятся в стороны от алого пульсирующего рта. Создания, похожие на рябь на поверхности ручья, устойчивую, но непрерывно меняющуюся, при этом издающие чистый, нежный звук. Создания, слишком фантастичные, чтобы быть реальными.
Слишком реальные, чтобы в них не верить, ангелы порога и очага. У одного была голова, которая двигалась взад-вперед на тонкой, как паутинка, шее, словно какой-то изысканный флюгер, голубая, точно позднее вечернее небо, и утыканная глазами, точно сияющими звездами. Еще один отец, чье тело напоминало веер, открывающийся и запахивающийся от возбуждения, его оранжевая плоть вспыхнула еще ярче, когда вновь раздался голос мальчика.
– Папа!
А у двери дома стояло существо, которое Люси всегда вспоминала с наибольшей благодарностью – тот, кто первым коснулся ее, тот, кто утешил ее страхи, первым проник в нее, необычайно мягко. Когда оно выпрямлялось в полный рост, в нем было, вероятно, футов двадцать росту. Теперь оно склонилось к двери, его могучая безволосая голова, точно у нарисованной шизофреником птицы, прижалась к дому, пока он говорил с ребенком. Оно было обнажено, и его широкая темная спина блестела от пота.
Внутри дома Юджин прижал ребенка к себе, точно щит.
– Что ты знаешь, парень?
– Папа?
– Я сказал, что ты знаешь?
– Папа! 
В голосе Аарона звучало торжество. Ожидание закончилось.
Фасад дома был вдавлен внутрь. В отверстие просунулась похожая на крюк конечность и сорвала дверь с петель. Взлетели и осели обломки, в воздухе было полно щепок и пыли. Там, где раньше была спасительная темнота, теперь слепило солнце, обволакивая крошечную фигурку человека среди обломков.
Юджин смотрел из-за пелены пыли. Руки гигантов стащили крышу, и там, где раньше были потолочные балки, теперь виднелось небо. Над ним, куда ни погляди, возвышались конечности, тела и морды невероятных существ. Они растаскивали уцелевшие стены, сокрушая его дом так небрежно, как он бы разбил бутылку. Он выпустил мальчика из рук, не понимая, что он делает.
Аарон побежал к существу на пороге.
– Папа!
Оно подхватило его, точно отец, встречающий ребенка из школы, и запрокинуло голову в экстазе. Из его груди вырвался длинный, неописуемый вопль радости. Этот гимн подхватили остальные создания, точно празднуя великий праздник. Юджин заткнул уши руками и упал на колени. Уже при первых нотах этой чудовищной музыки нос его начал кровоточить, а в глазах застыли слезы. Он не был испуган. Он знал, что они не сделают ему ничего плохого. Он плакал потому,  что шесть лет внушал себе, что ничего этого не было, и теперь, когда перед его лицом сияла их слава и тайна, он плакал потому, что у него не хватало мужества принять их и признать. Теперь было слишком поздно. Они забрали мальчика силой и разрушили его дом и его жизнь. Равнодушные к его мукам, они удалились, воспевая свою радость, и мальчик был в их руках навеки.

Среди горожан Велкама самым часто употребимым словом этого дня было «организация». Дэвидсон мог только с симпатией наблюдать, как эти глуповатые, жесткие люди пытались противостоять невозможному и невероятному. Он был странно взволнован этим зрелищем – они были похожи на поселенцев из вестернов, готовящихся дать отпор ордам дикарей. Но в отличие от того, как это бывает в фильмах, Дэвидсон знал, что оборона была обречена. Дэвидсон видел этих монстров – они внушали благоговейный страх. И каковы бы ни были справедливые побуждения поселенцев, как бы ни была чиста их вера, дикари сметали поселенцев с лица земли чаще, чем хотелось бы. Хорошо все кончается только в кино.

Нос Юджина перестал кровоточить спустя полчаса, но он, казалось, не заметил этого. Он тащил, волок, пинал, пинал Люси, подгоняя ее к городку Велкам. Никаких объяснений от этой суки он слышать не хотел, хотя ее голос постоянно гудел у него над ухом. Он продолжал слышать гудящий голос монстра и повторяющийся зов Аарона «папа», в ответ на который чудовищная рука монстра обрушила его дом.
Юджин понимал, что его вновь обвели вокруг пальца, хотя даже в самом своем воспаленном воображении представить полной правды он не мог.
Аарон был безумен, это он понимал. И каким-то образом его жена, пышнотелая Люси, которая была такой красоткой, и с которой всегда было так приятно, послужила инструментом безумия мальчика и его собственного поражения.
Она продала мальчика – вот во что он наполовину поверил. Каким-то непонятным образом она заключила сделку с этими тварями из нижнего мира и променяла жизнь и разум их сына в обмен на какой-то дар. Что она выиграла от этой сделки? Какие-то безделушки, что-то, что она зарыла в полу сарая? Боже мой, она хорошенько помучается за это. Но прежде чем заставить ее помучиться, прежде чем он вырвет ее чертовы волосы и расплющит ее цветущие груди, она признается. Он заставит ее признаться – не для него, но для людей из города, которые презрительно кривили губы в ответ на его пьяные признания и смеялись, когда он рыдал над своим пивом. Они услышат из собственных уст Люси правду о случившемся с ним кошмаре и узнают, к своему ужасу, что демоны, о которых он им толковал, существуют на самом деле. Тогда он будет оправдан, и город примет его назад в свое лоно и попросит у него прощения, тогда как высохшее тело его суки-жены будет висеть где-нибудь на телефонном столбе за пределами города.
За две мили до городка Юджин остановился.
– Что-то движется.
Облако пыли, и внутри его клубящегося сердца множество сверкающих глаз.
Он испугался худшего.
– Боже мой!
Он выпустил жену. Может, теперь они пришли за ней? Да, возможно, это была вторая часть заключенной ею сделки.
– Они захватили город, – сказал он. Воздух был насыщен голосами. Все это было уже слишком.
Они шли по дороге, вытянувшись в цепочку, прямо на него, и Юджин повернулся, чтобы бежать – пусть эта шлюха идет себе, куда хочет. Пусть забирают ее, лишь бы оставили его в покое. Люси улыбалась сквозь облако пыли.
– Это Паккард, – сказала она.
Юджин вновь поглядел на дорогу и прищурился. Образы дьяволов растворялись в тумане. Сверкающие глаза превратились в горящие фары, голоса – в гудки и сирены, там была целая армия автомобилей и мотоциклов, которую возглавлял завывающий автомобиль Паккарда, – и все они двигались по дороге прочь от Велкама.
Юджин растерялся. Что это было, массовый исход?
Люси, первый раз за этот великолепный день, почувствовала, как ее коснулось сомнение.
По мере того, как колонна приближалась, она замедляла ход и, наконец, остановилась. Пыль улеглась, открыв бригады паккардовских камикадзе. Там была примерно дюжина автомобилей и полдюжины мотоциклов, все они были заполнены вооруженными полицейскими. Горстка граждан Велкама составила армию – Элеонора Кукер была среди них. Впечатлительное зрелище – не слишком умные, но хорошо вооруженные люди.
Паккард высунулся из своего автомобиля, сплюнул и заговорил:
– Что, проблемы, Юджин? – спросил он.
– Я не идиот, Паккард, – ответил Юджин.
– Никто и не говорит.
– Я видел этих тварей. Люси подтвердит.
– Знаю, что видел, Юджин, сам знаю. Там в холмах засели чертовы дьяволы, это так же верно, как дерьмо. Ты что думаешь, для чего я собрал всю эту компанию, как не из-за дьяволов?
Паккард усмехнулся Джедедии, который сидел за рулем.
– Верно, как дерьмо, – повторил он. – Хотим выкурить их всех к чертовой матери.
С заднего сиденья машины высунулась мисс Кукер, она курила сигару.
– Похоже, мы должны извиниться перед тобой, Джин, – сказала она, виновато улыбнувшись. «Все равно он тряпка, – подумала она, – женился на этой толстозадой бабе, она его и погубит. Жаль человека».
Лицо Юджина отвердело от удовольствия.
– Похоже, что так.
– Залазь в какую-нибудь из задних машин, – сказал Паккард.
– Ты и Люси, оба, и мы выкурим их из их нор, точно змей.
– Они ушли в холмы, – сказал Юджин.
– Так что?
– Забрали моего парня. Разрушили мой дом.
– Много их было?
– Примерно дюжина.
– Ладно, Юджин, тебе лучше идти с нами. – Паккард кивнул кому-то сзади. – Устроим этим ублюдкам взбучку, а?
Юджин обернулся туда, где стояла Люси.
– И я хочу, чтобы ее допросили… – начал он.
Но Люси ушла, она бежала через пустыню и уже сделалась размером с куклу.
– Она сошла с дороги, – сказала Элеонора. – Она же убьет себя.
– Это было бы для нее слишком хорошо, – сказал Юджин, залезая в машину. – Эта женщина заключила сделку с самим Дьяволом.
– Это как, Юджин?
– Продала аду моего единственного сына, эта женщина.
Люси растворилась в жаркой дымке.
– Аду…
– Да оставь ты ее, – сказал Паккард. – Ад заберет ее себе, раньше или позже…

Люси знала, что они не дадут себе труда преследовать ее. С того момента, как она увидела огни машин в облаке пыли, ружья и каски, она поняла, что для нее в предстоящих событиях осталось мало места. В лучшем случае она будет зрителем. В худшем, она умрет от теплового удара, пересекая пустыню, и никогда не узнает, чем закончится грядущая битва. Она часто гадала о происхождении существ, которые были совокупным отцом Аарона, где они жили, почему они в мудрости своей были избраны, чтобы заняться с ней любовью. Она также гадала, знал ли о них кто-нибудь в Велкаме. Какие человеческие глаза, помимо ее собственных, разглядывали сияние их тайной анатомии за все это время. И, конечно, она гадала, настанет когда-либо время встречи, столкновение между двумя расами? Вот оно, похоже, и настало без предупреждения, и если оценивать размеры этого события, ее собственная жизнь перед его лицом ничего не значила.
Как только машины и мотоциклы исчезли из виду, она пошла назад по своим собственным, оставленным в песке следам и вернулась на дорогу. Ей никогда не вернуть Аарона, это она понимала. В некотором смысле она была лишь опекуном ребенка, хотя именно она его родила. Он странным образом принадлежал тем созданиям, которые оставили свое семя в ее теле, чтобы зачать его. Может, она была лишь сосудом в каком-то опыте по оплодотворению и сейчас врачи исследуют получившегося ребенка. Может, они просто взяли его с собой из любви? Каковы бы ни были причины, она лишь надеялась, что ей удастся увидеть исход битвы. Где-то в глубине, в том месте, которого достигли лишь эти монстры, она надеялась на их победу, хоть многие существа того вида, который она считала своим собственным, пострадают в результате этого.

У подножия холмов повисло великое молчание. Аарона усадили среди обломков скал, и они все собрались вокруг и радостно исследовали его волосы, глаза, его одежду, его улыбку.
Уже наступал вечер, но Аарон не чувствовал холода. Дыхание его отцов было теплым и пахло, подумал он, точно помещение центрального универмага в городке: смесь тянучек и пеньковой веревки, свежего сыра и железа. Кожа его потемнела в свете заходящего солнца, а в зените начали появляться звезды. Таким счастливым, как в окружении демонов, он не чувствовал себя даже в объятиях своей матери.

Не достигая подножия холмов, Паккард велел колонне остановиться. Он знал, кто такой Наполеон Бонапарт, и без сомнения чувствовал себя в точности, как этот завоеватель. Если бы он знал историю этого завоевателя, он понял бы, что перед ним лежит его Ватерлоо, но Джон Паккард жил и умер, ничего не ведая о героях.
Он велел своим людям выйти из машин и прошелся среди них, его забинтованная рука была для опоры засунута за лацкан рубашки. Это был не самый вдохновляющий парад в военной истории. Слишком много там было белых от страха лиц, слишком много глаз избегали его взгляда, пока он раздавал приказы.
– Люди! – заорал он.
(Кукер и Дэвидсон, независимо друг от друга подумали, что, когда запланированная атака начнется, она будет не из бесшумных).
– Люди! Мы тут, мы организованны, и Бог на нашей стороне. Мы уже поимели этих гадов, понимаете?
Молчание. Все смотрят в сторону, все потные.
– Если хоть кто-нибудь из вас развернется и побежит, – продолжал он, – не советую, потому что, если я это увижу, он доберется домой с отстреленной задницей.
Элеонора собралась аплодировать, но речь была еще не окончена.
– И помните, парни, – голос Паккарда упал до конспиративного шепота, – что эти дьяволы забрали ребенка Юджина, Аарона, четырех часов еще не прошло. Прямо-таки оторвали его от мамкиной титьки, когда она его укачивала. Они дикари просто, как бы они там ни выглядели. Им наплевать на то, что чувствует мать, или на бедного ребенка. Так что, если вы подберетесь поближе к кому-нибудь из них, подумайте, как бы вы себя чувствовали, если бы вас отняли от мамкиной титьки.
Ему очень понравилась фраза «мамкина титька». Это так по-простому, так трогательно. Мамкина титька произведет на этих ребят гораздо большее впечатление, чем «мамочкин яблочный пирог».
– Вам нечего бояться, парни, бойтесь только, что окажетесь слабаками. Мужчины, ведите себя как мужчины!
Неплохо на этом закончить.
– Разделаемся с ними!
Он вновь забрался в свой автомобиль. Кто-то внизу, в колонне, начал громко аплодировать, и все остальные подхватили. Широкое красное лицо Паккарда перерезала желтая улыбка.
– По вагонам! – усмехнулся он, и колонна двинулась в холмы.

Аарон почувствовал, что воздух изменился. Не то, чтобы ему стало холодно: их дыхание по-прежнему согревало его. Но, тем не менее, в атмосфере наступили какие-то изменения – в нем появилось что-то чужеродное. Пораженный, он глядел, как реагируют на эти изменения его отцы: их тела засветились новыми красками, более суровыми, военными красками. Один или два даже подняли головы, словно принюхиваясь.
Что-то было не так. Что-то или кто-то приближался, чтобы вмешаться в эту праздничную ночь, нежданный, неприглашенный. Демоны распознали признаки этого, и для них это событие не явилось неожиданностью. Разве не могло быть так, что герои Велкама придут за мальчиком? Разве человек в присущей ему жалкой манере не верил, что их раса была рождена из потребности окружающей природы познать себя, что эстафета передавалась от млекопитающего к млекопитающему, пока не распустилась роскошным цветком человеческой расы?
Естественно, что они рассматривали его отцов как вражескую расу, которую нужно вырвать с корнем и попытаться уничтожить. Настоящая трагедия: когда единственной мыслью отцов было единство брачного праздника, их дети должны все испортить и помешать этому празднику.
И все же человек – он и есть человек. Может, Аарон будет другим, хотя, возможно, он тоже в свое время вернется назад в человеческий мир и забудет все, чему здесь выучился. Эти создания, которые были его отцами, были также отцами всего человечества, а смесь их семени в теле Люси была точно такой же, как та, что и породила первых самцов человеческой расы. Женщины существовали всегда, они жили среди демонов, как обособленный вид, но им нужны были приятели, напарники – и вместе они сделали мужчин.
Что за ошибка была, что за чудовищный просчет! За какую-то одну эпоху все лучшее было заглушено худшим, женщины превратились в рабынь, демоны были убиты или загнаны под землю, оставив на поверхности лишь немногих уцелевших, чтобы те вновь предприняли первый опыт и сделали мужчин, похожих на Аарона, тех, кто поведет себя мудрее по отношению к своим предшественникам. Только увеличив человечность в этих новых детях мужского пола, удастся сделать мягче всю расу. Вероятность этого была достаточно невелика, трудно не нарваться на остальных разгневанных детей, чьи жирные белые кулаки сжимают раскаленные ружья.
Аарон узнал запах Паккарда и своего отчима, он ощущал этот запах как что-то постороннее. С сегодняшнего вечера он относился к ним без всякого сочувствия, точно к животным иного вида. Он видел блистательную славу демонов, он чувствовал свою к ним принадлежность и знал, что готов защитить их даже ценой своей жизни.
Автомобиль Паккарда возглавил атаку. Волна машин выкатилась из тьмы, сирены гудели, передние фары сверкали, и они все ехали прямо к кучке празднующих. Из одного или двух автомобилей высунулись перепуганные полицейские и заорали от ужаса, когда им открылось все это зрелище, но к этому времени уже началась атака. Прогремели выстрелы, Аарон почувствовал, что его отцы сгрудились вокруг, защищая его, их кожа потемнела от гнева и страха.
Паккард инстинктивно чувствовал, что этих тварей можно напугать, он это чуял нюхом. Это была часть его работы – распознавать страх, играть на нем, использовать его против обвиняемых. Он выкрикивал приказы в мегафон и велел машинам окружить демонов. В одной из задних машин Дэвидсон закрыл глаза и молился Яхве, Будде и Гручо Маркесу. Дай мне силу, дай мне спокойствие, дай мне чувство юмора! Но это ему не помогло. Его мочевой пузырь быстро наполнялся, его горло пересохло.
Впереди раздались крики. Дэвидсон открыл глаза (самую узенькую щелочку) и увидел, что одно из созданий пурпурно-черной рукой обхватило автомобиль Паккарда и подняло его в воздух. Одна из задних дверей распахнулась и из нее на землю вылетела фигура, в которой он узнал Элеонору Кукер. За ней последовал Юджин. Лишившись своего лидера, машины метались, не зная, что им делать, – всю панораму сражения затянуло пылью и дымом. Раздался звук бьющихся ветровых стекол, поскольку полицейские выбрали самый быстрый способ выбраться из автомобилей, визг сминаемой жести и хлопающих дверей. Умирающий вой сломанных сирен и мольбы умирающего полицейского.
Голос Паккарда был слышен довольно отчетливо: он продолжал выкрикивать приказы, даже когда его автомобиль оказался в воздухе, мотор завывал, колеса идиотским образом продолжали вращаться. Демон потряс автомобиль, как ребенок – игрушку, наконец, дверь со стороны водителя открылась, и Джедедия упал на землю в складки кожаного плаща демона. Дэвидсон увидел, как плащ раскрылся и, обхватив побитого помощника шерифа, казалось, затянул его в складки. Он видел, как Элеонора стояла перед громадным демоном, пожравшим ее сына.
– Джедедия, выходи оттуда! – орала она и всаживала заряд за зарядом в лишенную черт цилиндрическую голову пожирателя.
Дэвидсон выбрался из автомобиля, чтобы лучше видеть. Спрятавшись за грудой покореженных автомобилей с капотами, забрызганными кровью, он отчетливо видел происходящее. Демоны уходили от битвы, оставив невероятного монстра держать перевал, и Дэвидсон спокойно воздал молитвы за то, что все закончилось. Демоны удалялись. Это не было смертельной битвой, битвой врукопашную, до последнего дыхания. Мальчишку всего-навсего пожрут живьем или что там они собираются сделать с бедным маленьким ублюдком? А вообще, с того места, где он стоит, удастся ли ему разглядеть Аарона? Не его ли крохотную фигурку удаляющиеся демоны держали так высоко, точно трофей?
Сопровождаемые проклятиями и жалобами Элеоноры, полицейские начали выходить из своих укрытий и окружать оставшегося демона. Лишь он один остался с ними лицом к лицу, и в своей скользкой руке он держал их Наполеона. Залп за залпом они посылали в его клыки и морщины, в неправильной формы голову, но дьявол, казалось, не обращал на это внимания. Он лишь потряс автомобиль Паккарда, пока шериф не начал болтаться там, как дохлая лягушка в консервной банке. Потом он потерял к нему интерес и уронил машину. Воздух заполнил запах бензина, и желудок Дэвидсона вывернулся наизнанку.
Затем раздался крик:
– Пригнитесь!
Взрыв? Наверняка нет, не так уж много бензина на…
Дэвидсон упал на пол. Наступило внезапное молчание, можно было даже слышать, как посреди этого хаоса тихо бормочет раненый, а потом раздался глухой, сотрясающий землю гул разорвавшейся гранаты.
Кто-то сказал:
– Господи Иисусе!
В этом голосе слышалось победное торжество.
Господи Иисусе… Во имя… во славу…
Демон горел. Тонкая ткань пропитанной бензином оболочки пылала, одну из конечностей его оторвало взрывом, другая была изувечена, из всех ран и обрубков хлестала густая, бесцветная кровь. В воздухе разнесся запах, похожий на запах горящей пеньки, – создание явно было в агонии. Тело его содрогалось, а языки пламени добирались до пустого лица. Оно похромало прочь от своих мучителей, не издав ни звука боли. Дэвидсон слегка взбодрился, наблюдая, как создание горит. Подобное нехитрое удовольствие он получал, наступая каблуком на выброшенных на берег медуз. Любимое его занятие во времена детства. В Мэне, в жаркий полдень, под разговоры бывалых вояк…
Паккарда вытащили из-под обломков машины. Боже мой, этот человек сделан из стали: он стоял посреди толпы и призывал покончить с врагом. И в этот его лучший час язык огня метнулся с горящего демона и коснулся озера бензина, в котором стоял Паккард. Мгновение спустя он, его машина и два его спасителя оказались замкнутыми в клубящемся облаке белого пламени. У них не было шанса выжить: пламя просто-напросто смело их. Дэвидсон видел, как их темные очертания растворялись в самом сердце этого ада, обернутые драпировками огня, которые заворачивались вокруг них, если они пытались двигаться.
Как раз перед тем, как тело Паккарда ударилось о землю, Дэвидсон слышал перекрывающий гул пламени голос Юджина:
– Видите, что они делают? Видите, что они делают? Это восклицание было подхвачено воплями полицейских.
– Уничтожьте их! – кричал Юджин. – Уничтожьте их!

Люси могла слышать шум этой битвы, но она не сделала попытки пойти в направлении холмов. Что-то, связанное с тем, как выглядела луна на небе, и с запахом ветра, отняло у нее всякое желание куда-либо двигаться. Усталая и возбужденная, она стояла в открытой пустыне и глядела на небо.
Затем, век спустя, она перевела взгляд к линии горизонта и увидела сразу две вещи, представлявшие сравнительный интерес. Оттуда, с холмов, поднимался грязный столб дыма, а вдалеке, на пределе ее зрения, в мягком ночном свете виднелась линия созданий, которые торопясь удалялись от холмов. Внезапно она побежала.
И пока она бежала, до нее дошло, что она возбуждена, точно молоденькая девушка, и побуждало бежать ее то, что обычно побуждает молоденьких девушек, – она пустилась в погоню за своим возлюбленным.

На плоскости пустыни группа демонов просто-напросто исчезла из виду. Оттуда, где стояла Люси, вглядываясь в самое сердце пустоты, казалось, что земля поглотила их. Она вновь пустилась бежать. Она должна увидеть своего сына и его отцов прежде, чем расстанется с ними навсегда. Или ее после всех этих лет ожидания лишили даже этого?
В головной машине за рулем сидел Дэвидсон. Так ему велел Юджин, который был не в том состоянии, чтобы кто-то рискнул с ним спорить. Что-то в том, как он держал винтовку, заставляло предположить, что он сперва выстрелит, а потом будет задавать вопросы. Его приказы заставили обескураженную армию последовать за ним. Глаза его светились от истерии, рот подергивался. Он был совершенно неуправляем, и он испугал Дэвидсона. Но сейчас было слишком поздно, Дэвидсон был орудием безумца в последней, апокалипсической гонке.
– У них есть голова на плечах, у этих сукиных детей! – орал Юджин, пытаясь перекричать яростный гул мотора. – Почему ты тащишься так медленно, парень?
Он ткнул дуло винтовки в промежность Дэвидсона.
– Рули, или я отстрелю тебе яйца!
– Я не знаю, куда они делись! – заорал в ответ Дэвидсон.
– Что значит, не знаешь? Покажи мне!
– Как я могу показать, если они исчезли?!
До Юджина наконец дошел смысл сказанного.
– Притормози, парень. – Он помахал рукой из окна, чтобы остальная армия остановилась тоже.
– Остановитесь! Остановите машины!
Наконец все остановились.
– И выключите эти гребаные фары! Вы, все!
Передние огни погасли. За ними постепенно погасли огни остальных машин.
Наступила внезапная тьма. Внезапная тишина. Во всех направлениях не было ни видно, ни слышно абсолютно ничего. Они исчезли, все это шумное племя демонов, они просто-напросто загадочным образом растворились в воздухе.
Пустыня прояснялась, когда наконец их глаза приспособились к лунному свету. Юджин выбрался из машины с винтовкой наготове и уставился в песок, словно тот мог ему что-то объяснить.
– Мудаки, – сказал он очень мягко.
Люси замедлила бег. Теперь она брела в направлении к линии машин. Все кончено. Их всех провели, устроили фокус с исчезновением.
И тогда она услышала Аарона.
Она не могла его видеть, но его голос был ясным, как колокольчик, и как колокольчик он провозглашал: время праздновать, веселитесь с ними.
Юджин тоже услышал его. Он улыбнулся – значит, они все-таки подобрались к ним!
– Эй! – сказал голос мальчика.
– Где он! Ты видишь его, Дэвидсон?
Дэвидсон покачал головой. Потом…
– Погоди! Погоди! Я вижу его – смотри, прямо впереди.
– Да. Вижу.
Нервным движением Юджин толкнул Дэвидсона обратно в машину на место водителя.
– Поезжай, парень. Но тихо. И не зажигай огни.
Дэвидсон кивнул. Еще несколько медуз – то-то будет удовольствия, подумал он. Они все же достанут этих ублюдков, а разве для этого не стоит чуточку рискнуть? Ряд машин вновь двинулся, на этот раз со скоростью улитки.
Люси вновь побежала: теперь она различала худенькую фигурку Аарона, который стоял на краю воронки, ведущей в песок. Туда же двигались и машины.
Глядя, как они приближаются, Аарон прекратил их звать и начал отходить по склону воронки. Нужды ждать дольше не было, они наверняка пойдут следом. Его босые ноги почти не оставляли отпечатков в песке насыпи, уводящей его от всех безумств этого мира. В земной тени в глубине осыпи он видел свою семью – они улыбались и приветствовали его.
– Он уходит туда, – сказал Дэвидсон.
– Отправимся за этим маленьким ублюдком, – сказал Юджин. – Может, парень не знает, что делает. И давай-ка посветим на него.
Огни фар осветили Аарона. Его одежда была в лохмотьях, а грудь вздымалась от волнения.
Чуть правее этого склона Люси наблюдала, как головная машина наехала на край воронки и последовала за мальчиком вниз, в…
– Нет, – сказала она себе, – не надо.
Дэвидсон неожиданно почувствовал страх. Он начал тормозить машину.
– Давай-ка, парень! – Юджин вновь уткнул винтовку ему в ширинку. – Мы загнали их в угол. Мы распотрошим все их проклятое гнездо. Малый привел нас прямо туда.
Теперь все машины скользили по склону вслед за лидером, их колеса вязли в песке.
Аарон обернулся. За его спиной, освещенные лишь светом, исходящим от собственных тел, стояли демоны – огромные, невероятные геометрические формы. В телах его отцов присутствовали все атрибуты Люцифера. Необычная анатомия, головы, которые могут лишь присниться в кошмарах, чешуя, клыки, когти, кожистые складки.
Юджин велел конвою остановиться, выбрался из машины и пошёл к Аарону.
– Спасибо, малый, – сказал он. – Иди сюда, теперь мы присмотрим за тобой. Мы достали их. Ты в безопасности.
Аарон, не понимая, уставился на своего отца. За Юджином из грузовиков уже выгружалась армия с оружием наготове – базука, винтовка, гранаты.
– Иди к папе, малый, – настойчиво сказал Юджин.
Аарон не двигался, так что Юджин продвинулся к нему еще на несколько ярдов вниз. Дэвидсон тоже вылез из машины, его трясло.
– Может, вы положили бы винтовку. Может, он напуган, – предложил он.
Юджин хмыкнул и чуть опустил ствол винтовки.
– Ты в безопасности, – обратился к Аарону Дэвидсон. – Все в порядке.
– Иди к нам парень. Медленно.
Лицо Аарона вспыхнуло. Даже в смутном свете горящих на касках фонарей было видно, что оно меняет цвет. Его щеки вздулись, точно воздушные шары, кожа на лбу зашевелилась, точно под ней было полно личинок. Голова его, казалось, потеряла твердые очертания, стала растекаться, расцветая и опадая, точно облако, и вся его мальчишеская, человеческая личина сползала, тогда как в облике начала проступать невообразимая форма его отцов.
И в тот момент, когда Аарон принял облик сына своих отцов, почва на склоне начала размягчаться. Первым это почувствовал Дэвидсон – легкое изменение в текстуре песка: медленно, но непреклонно он начал приобретать иное свойство.
Юджину только оставалось наблюдать за превращением Аарона: теперь все его тело колебалось от изменений, живот его увеличился, и из него выступали иглы, которые немедленно превратились в дюжину суставчатых ног; изменения были потрясающими в их сложности, и сквозь облик мальчика проступило иное великолепие.
Без предупреждения Юджин поднял винтовку и выстрелил в своего сына.
Пуля поразила мальчика-демона прямо в лицо. Аарон упал на спину, но превращение продолжало идти своим чередом даже в его крови, поток которой был частично алым, частично серебряным и изливался из ран на полужидкую землю.
Геометрические формы выдвинулись из своих темных укрытий, чтобы помочь ребенку. Их завершенные тела были сглажены светом налобных фонарей, но как только они появились, они вновь начали меняться: их тела вытянулись в своей скорби, а из глоток вырвался траурный вопль.
Юджин поднял винтовку во второй раз.
Он поимел их… О, Боже, он поимел их! Грязные, вонючие, безликие мудаки.
Но грязь под его ногами была, как расплавленный асфальт, она охватила его ноги, и, когда он стрелял, он потерял равновесие. Он позвал на помощь, но Дэвидсон уже пятился назад, скользя по склону и проигрывая эту битву со скользким песком. Вся остальная армия попала в ту же ловушку, так как песок вокруг них потек и липкая грязь поволокла их вниз по склону.
Демоны ушли: пропали во тьме, их стенания заглохли.
Юджин упал на спину в зыбучий песок, сделав два совершенно бесполезных выстрела в сторону Ааронова тела. Он извивался, как боровок с перерезанным горлом, и при каждой судороге его тело погружалось все глубже. Когда его лицо уже исчезало в грязи, он натолкнулся взглядом на Люси, которая стояла на краю склона и глядела на тело Аарона. Потом песок заслонил от него ее лицо и поглотил его.
Пустыня накрывала их со скоростью молнии.
Два или три автомобиля уже полностью ушли в песок, а прилив зыбучих песков, поднимаясь вверх по склону, накрывал отдельных беглецов. Крики о помощи превратился в кашляющие звуки, потом захлебнулись, и настало молчание – рты у всех были забиты пустыней. Кто-то стрелял, в истерической попытке пытаясь остановить поток, но он быстро захлестнул оставшихся. Даже Элеоноре Кукер не удалось выбраться: она боролась, опираясь на тело одного из полицейских, погружая его все глубже в песок в отчаянной попытке вырваться из этой глотки.
Теперь вокруг стоял вселенский вой: мужчины в панике цеплялись друг за друга в поисках поддержки, отчаянно пытаясь удержать свои головы на поверхности зыбучих песков.
Дэвидсон был затянут по пояс. Земля, поглотившая его нижнюю половину, была горячей и странно влекущей. Это интимное прикосновение вызвало у него эрекцию. В нескольких ярдах за его спиной полицейский выкрикивал проклятия небесам по мере того, как пустыня пожирала его. Еще дальше виднелось выступающее из песка лицо – точно живая маска, припорошенная землей. Вон там, поблизости, виднелась рука, она тонула, все еще шевелясь; пара толстых ягодиц торчала из этого песчаного моря, точно два арбуза, – последнее прости.
Люси сделала шаг назад, когда зыбучий песок чуть поднялся над краями воронки, но не коснулся ее ног. Он и не ушел обратно, как это сделал бы морской прилив.
Нет, он застывал, сковывая свои живые трофеи, точно попавших в янтарь мух. С губ каждого человека, кто еще мог дышать, сорвался еще один вопль ужаса, когда они почувствовали, как полужидкая опора застывает вокруг их дергающихся конечностей.
Дэвидсон увидел зарытую по грудь Элеонору Кукер. Слезы текли у нее по щекам, она плакала, как маленькая девочка. Он испуганно подумал о себе, о востоке, о Барбаре – о детях он вообще не думал.
К этому времени люди, чьи лица были погребены, но конечности или части тел торчали на поверхности, уже умерли от удушья. Выжили лишь Элеонора Кукер, Дэвидсон и еще два человека. Один был замкнут в земле по подбородок, Элеонора застыла так, что ее грудь лежала на песке, а руки бессильно колотили по земле, которая крепко удерживала ее. Самого Дэвидсона сковало по пояс. И что самое ужасное, последнюю жертву засыпало так, что был виден только нос и рот. Голова его была запрокинута и глаза засыпаны песком, но он все еще дышал, все еще кричал.
Элеонора Кукер скребла по земле обломанными ногтями, но это не был податливый песок. Почва не двигалась.
– Помоги мне, – потребовала она у Люси, ее руки кровоточили.
Две женщины уставились друг на друга.
– Господи Боже! – завопил Рот.
Голова молчала: по его мутному взгляду было ясно, что он потерял рассудок.
– Пожалуйста, помоги! – молил торс Дэвидсона. – Приведи помощь!
Люси кивнула.
– Иди! – потребовала Элеонора. – Иди!
Люси покорно подчинилась. На востоке уже начинало светать. Воздух скоро накалится. В Велкаме, три часа пешей ходьбы отсюда, она найдет только стариков, перепуганных женщин и детей. Раздобыть помощь можно только миль за пятьдесят отсюда. Даже если предположить, что она найдет дорогу обратно. Даже если предположить, что она не ляжет на песок и не умрет от истощения.
К тому времени, как она приведет помощь к женщине, Торсу, Голове и Рту, уже будет полдень. К тому времени пустыня как следует поработает над ними. Солнце испечет их мозги, в их волосах поселятся змеи, личинки будут выглядывать из их беспомощных глаз.
Она вновь оглянулась на их скученные тела, такие маленькие под этим рассветным небом. Словно точки и запятые человеческой боли на этой белой простыне песка. Ей не хотелось думать о том пере, которое вписало их сюда. Об этом она подумает завтра.
Спустя миг, она побежала.

Новое убийство на улице Морг

Зима, подумал Луис, время года не для стариков. Снег, который лежал на улицах Парижа слоем толщиной в пять сантиметров, казалось, проморозил его до костей. То, что доставляло ему радость в детстве, теперь обернулось проклятием. Он ненавидел снег всем сердцем, ненавидел детей, играющих в снежки (вопли, тумаки, слезы), ненавидел молодых влюбленных, пытающихся затеряться в метели (вопли, поцелуи, слезы). Все это было неудобно и утомительно, и он хотел бы оказаться в Форте Ладердейле, где, должно быть, сияло солнце.
Но телеграмма Катерины, хоть и путаная, однако же требовала его срочного присутствия, а узы их дружбы оставались крепкими по крайней мере лет пятьдесят. Он был здесь ради нее и ради ее брата Филиппа. Глупо жаловаться на то, что твоя шкура слишком тонка, чтобы противостоять этой ледяной руке. Он здесь ради того, что прошло, и если бы Париж горел, приехал бы так же быстро и так же охотно.
Помимо этого, Париж был городом его матери. Она родилась на бульваре Дидро; в это время Париж еще не пощипали все эти свободомыслящие архитекторы и службы социального планирования. Теперь, каждый раз, когда Луис попадал в Париж, он ощущал, что декорации меняются. Хотя в последнее время не так интенсивно, отметил он. Экономический застой в Европе немного поубавил пыла бульдозерам правительства. Но все же год за годом исчезало все больше великолепных зданий. Иногда исчезали и сравнивались с землей целые улицы.
Даже улица Морг.
Конечно, можно было усомниться в том, что эта прославленная улица всегда существовала именно там, где написано, но с течением времени Луис видел все меньше и меньше смысла в разделении правды и вымысла. Это очень важно для молодых людей, которые хотят совладать с жизнью. А для старика (Луису было семьдесят три) разница была чисто академической. Какая разница, что правда, а что выдумка, что было на самом деле, а что – нет. В его голове все это, вся полуправда и правда, слились в одну протяженность личной истории.
Может быть, улица Морг и существовала, как ее описал Эдгар Аллан По в своем бессмертном рассказе, а может, это – выдумка чистейшей воды.
Как бы то ни было, знаменитую улицу теперь нельзя было отыскать на карте Парижа.
Возможно, Луис был слегка разочарован, не найдя улицы Морг. В конце концов, это же часть его наследства. Если все те истории, которые ему рассказали, когда он был еще мальчиком, были правдивы, события, описанные в рассказе «Убийство на улице Морг», были пересказаны Эдгару Аллану По бабушкой Луиса. Мать его гордилась тем, что ее отец встречался с По во время путешествия по Америке. Очевидно, его дедушка был кем-то вроде вечного странника и очень расстраивался, если раз в неделю не оказывался в совершенно новом месте. А зимой 1835 года он был в Ричмонде, Виржиния. Это была суровая зима, вероятно, похожая на эту, от которой сейчас страдал он сам, и однажды вечером его дедушка укрылся от метели в баре Ричмонда. Там, пока за окнами выла вьюга, он познакомился с маленьким, смуглым, меланхоличным молодым человеком по имени Эдди. Он был чем-то вроде местной знаменитости, поскольку написал сказку, которая выиграла конкурс, устроенный «Воскресной газетой Балтимора». Сказка называлась «Послание, найденное в бутылке», а молодой человек звался Эдгар Аллан По.
Они вдвоем провели тот вечер за выпивкой, и, как гласит семейная легенда. По мягко наталкивал дедушку Луиса на всякие фантастические, оккультные и ужасные истории. Умудренный путешественник был рад услужить, подбрасывая фрагменты сомнительных историй, которые потом писатель превратил в «Тайну Мари Роже» и «Убийство на улице Морг». В обоих этих рассказах, помимо всяких зверств, блеснул причудливый гений Августа Дюпена.
С. Август Дюпен, с точки зрения По, был совершенным детективом: спокойным, рациональным и необычайно восприимчивым. Рассказы, в которых он фигурировал, получили широкую известность, и благодаря им Дюпен стал вымышленной знаменитостью, хотя на самом деле, чего не знал в Америке никто, Дюпен был вполне реальным лицом.
Он был братом дедушки Луиса. Так что дядю Луиса звали С. Август Дюпен.
И его величайшее дело – убийство на улице Морг, – тоже основывалось на фактах. Ужасы, которые описывались в истории, и в самом деле имели место. Две женщины действительно были жестоко убиты на улице Морг. Ими были, как написал По, мадам Леспань и ее дочь, мадемуазель Камилла Леспань. Обе женщины обладали хорошей репутацией и вели спокойную, интересную жизнь. И было ужасно, что их жизнь так жестоко оборвалась. Тело дочери было засунуто в дымоход, тело матери обнаружено во дворе дома, ее горло было так страшно перерезано, что голова практически отделилась от тела. Никакого явного мотива для этих убийств обнаружено не было, и тайна усугублялась еще и тем, что обитатели дома слышали голос убийцы, говорящего на различных языках. Француз был уверен, что этот голос говорил по-испански, англичанин услышал немецкий, датчанин подумал, что говорил француз. Во время расследования Дюпен установил, что ни один из свидетелей не говорил на том языке, который, как они утверждали, они слышали из уст невидимого убийцы. Он заключил, что этот язык вообще не был языком, но бессмысленным набором звуков животного.
На самом деле это была обезьяна, чудовищный орангутанг с Восточных Индийских островов. Его коричневая шерсть была обнаружена в горсти у мадам Леспань. Только его сила и ловкость помогли ему так ужасно спрятать тело мадемуазель Леспань. Зверь, принадлежавший мальтийскому матросу, убежал и учинил разгром в окровавленной квартире на улице Морг.
Таков был костяк истории.
Правдивая или нет, но она почему-то романтически влекла к себе Луиса. Ему нравилось думать, что брат его дедушки логически распутал всю эту тайну, не обращая внимания на ужас, овладевший остальными. Ему нравилось это истинно европейское спокойствие, принадлежность к утраченной эпохе, когда еще ценился свет разума, а самым страшным ужасом был дикий зверь, сжимающий в лапе опасную бритву.
Теперь же, в последней четверти двадцатого столетия, совершались гораздо более страшные злодеяния, и все – человеческими существами. Бедный орангутанг изучался антропологами, которые обнаружили, что животное это является абсолютно травоядным, спокойным и рассудительным. Настоящие чудовища были гораздо менее очевидны и обладали гораздо большей силой и властью. Их оружие заставляло опасную бритву выглядеть просто жалкой, их преступления были огромны. Некоторым образом Луис был почти рад, что стар и скоро покинет это столетие. Да, этот снег заморозил его до костей. Да, ничто не пробудит его желания, даже если он увидит молоденькую девушку с лицом богини. Да, он ощущает себя скорее наблюдателем, чем участником событий.
Но ведь не всегда так было.
В 1937 году в той же комнате номер одиннадцать отеля Бурбонов, где он сидел теперь, он участвовал во многом. Париж тогда все еще был городом удовольствий, не обращающим внимания на растущие слухи о войне и сохраняющим, невзирая на суровое время, атмосферу прелестной наивности. Тогда они были беззаботны в прямом и в переносном смысле, а жизнь их была словно бесконечное удовольствие.
Разумеется, на самом деле это было не так. Их жизнь не была ни безупречной, ни бесконечной. Но казалось, что какое-то время – лето, месяц, день – ничто не изменится в этом мире.
Через пять лет Париж охватит пожаром, и мимолетное чувство вины, которое и было настоящей невинностью, исчезнет навсегда. Они провели множество чудных дней (и ночей) в этом номере, который сейчас занимал Луис; когда он думал об этом, казалось, от ощущения потери у него начинает болеть желудок.
Мысли его вернулись к более свежим событиям. К нью-йоркской выставке, на которой серия его картин, посвященная трагедии Европы, имела блестящий успех среди критиков. В семьдесят три года Луис Фокс стал известным человеком. В каждом художественном обозрении появлялись статьи про него. Почитатели и покупатели вырастали как грибы за одну ночь – они жаждали приобрести его работы, поговорить с ним, пожать ему руку. Разумеется, все это было слишком поздно. Расцвет его творчества был давно позади, и пять лет назад он навсегда отложил кисти. Теперь, когда он был всего лишь зрителем, его триумф среди критиков казался пародийным – он наблюдал весь этот цирк на расстоянии, и его все сильнее охватывало чувство раздражения.
Когда из Парижа пришла телеграмма, моля его о помощи, он был более чем рад выскользнуть из кольца идиотов, в восхищении таращивших на него глаза.
Теперь он ждал в темнеющем гостиничном номере, глядя на неторопливый поток машин через мост Луи-Филиппа – усталые парижане начали возвращаться домой сквозь снежные заносы. Гудели сигналы автомобилей, которые чихали и кашляли, а желтые противотуманные фары цепочкой огоньков тянулись вдоль моста.
Катерины все еще не было.
Снег, который большую часть дня нависал над городом, начал падать вновь, с шорохом скользя по оконному стеклу. Движение перетекало через Сену, Сена текла под потоком машин, темнело. Наконец за дверью он услышал шаги и перешептывание с консьержкой.
Это была Катерина. Наконец это была Катерина.
Он поднялся и встал у двери, воображая, как она отворяется, до того, как она действительно отворилась, воображая ее фигуру в дверном проеме.
– Луис, дорогой мой…
Она улыбнулась ему – бледная улыбка на еще более бледном лице. Она выглядела старше, чем он ожидал. Сколько лет прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз? Четыре или пять? Аромат ее духов был все тот же, и это постоянство каким-то образом успокоило Луиса. Он легко поцеловал ее в щеку.
– Хорошо выглядишь, – солгал он.
– Да нет же, – ответила она. – Если бы я хорошо выглядела, это было бы оскорбительно для Филиппа. Как я могу хорошо выглядеть, когда у него такая беда? – Она говорила так же резко и жестко, как всегда.
Она была старше его на три года, но держала себя так, словно учитель с непослушным ребенком. Так было всегда: это был ее способ выражать свою привязанность.
– Что за неприятности у Филиппа?
– Он обвиняется в…
Она заколебалась, ее веки дрогнули.
– В убийстве.
Луис хотел рассмеяться, сама мысль об этом была нелепой. Филиппу было семьдесят девять лет, и он был кроток, как ягненок.
Она сидела около окна, глядя на Сену. Под мостом проплывали маленькие серые льдинки, они покачивались и сталкивались в течении. Вода выглядела неживой, точно ее горечь могла намертво перехватить горло.
– И все же это правда, Луис. Я не могла рассказать этого в телеграмме, понимаешь? Я должна сказать это сама. Убийство. Он обвиняется в убийстве.
– Кого?
– Девушки, разумеется. Одной из своих симпатий.
– Все еще держится, а?
– Помнишь, он обычно шутил, что умрет на женщине?
Луис слегка кивнул.
– Ей было девятнадцать. Натали Перес. Довольно воспитанная девочка. И милая. Длинные рыжие волосы. Помнишь, как Филипп любил рыжих?
– Девятнадцать? Он крутит с девятнадцатилетками?
Она не ответила. Луис сел, зная, что его ходьба по комнате раздражает ее. В профиль она все еще была прекрасна, а желто-голубой свет, лившийся из окна, смягчал линии ее лица, магически вызывая то, что было пятьдесят лет назад.
– Где он?
– Его заперли. Они говорят, он опасен. Говорят, он может еще раз убить.
Луис покачал головой. Виски его болели, эта боль пройдет, стоит лишь ему закрыть глаза.
– Ему нужно повидаться с тобой. Очень.
Но может, его желание заснуть – это всего-навсего попытка побега? Тут происходило что-то, в чем даже ему придется быть участником, а не зрителем.

Филипп Лаборто уставился на Луиса через голый, поцарапанный стол, лицо у Филиппа было растерянным и усталым. Они лишь пожали друг другу руки – все остальные физические контакты были строго запрещены.
– Я в отчаянии, – сказал он. – Она мертва. Моя Натали мертва.
– Расскажи мне, что произошло.
– У меня есть маленькая квартирка на Монмартре. На улице Мортир. На самом деле, это просто комната, чтобы принимать знакомых. Катерина держит наш одиннадцатый номер в таком порядке, что мужчине там просто некуда себя девать. Обычно Натали проводила там со мной много времени, все в доме ее знают. Она была такая жизнерадостная, такая красивая. Она занималась, чтобы поступить в медицинскую школу. Умница. И она любила меня.
Филипп был все еще красив. Фактически, его элегантный облик, его чуть ли не фатоватое лицо, его мягкое обаяние ничуть не пострадали от времени. Словно вернулись старые деньки.
– Я вышел утром в кондитерскую. А когда я вернулся…
С минуту он не мог говорить.
– Луис…
Его глаза наполнились слезами. Ему было неловко, что его губы подвели его, отказываясь произносить слова.
– Не… – начал Луис.
– Я хочу рассказать тебе, Луис. Я хочу, чтобы ты знал, чтобы ты увидел ее так же, как ее увидел я, – так, чтобы ты знал, что это за… что за… дела происходят в мире.
Слезы бежали по его лицу двумя ручейками. Он схватил Луиса за руку с такой силой, что она заболела.
– Она была вся покрыта кровью. Вся в ранах. Кожа сорвана… волосы сорваны. Ее язык был на подушке, Луис, представляешь? Она от ужаса откусила его. И ее глаза, они буквально плавали в крови, точно она плакала кровавыми слезами. А ведь она была чудом природы, Луис. Она была прекрасна.
– Хватит.
– Я хочу умереть, Луис.
– Нет.
– Я больше не хочу жить. Зачем?
– Они не докажут твоей вины.
– Мне все равно, Луис. Ты должен приглядеть за Катериной. Я читал про выставку…
Он почти улыбнулся.
– Так здорово. Мы всегда говорили, помнишь, перед войной, что ты будешь знаменит. Я…
Улыбка исчезла.
– …тоже стал известен. Они теперь говорят про меня ужасные вещи, там, в газетах. Старик связался с девочкой, понимаешь, это меня не очень-то хорошо характеризует. Они, наверное, думают, что я потерял контроль над собой, потому что не смог справиться с ней. Вот что они думают, я уверен. – Он запнулся, потом продолжал снова. – Ты должен присмотреть за Катериной. Деньги у нее есть, а друзей нет. Она слишком сдержанная, понимаешь ли. Глубоко внутри у нее какое-то горе, так что люди неловко себя с ней чувствуют. Ты должен остаться с ней.
– Я останусь.
– Я знаю, я знаю. Вот поэтому я и смогу совершенно спокойно…
– Нет, Филипп.
– Совершенно спокойно умереть. Больше нам ничего не остается, Луис. Мир слишком суров к нам.
Луис вспомнил о снеге, о плывущих по Сене льдинах и подумал, что в этом есть какой-то смысл.

Офицер, расследующий дело, не выразил желания помочь, хоть Луис представился как родственник знаменитого детектива Дюпена. Презрение Луиса к этому одетому в синтетику хорьку, сидящему в своей конторской вонючей норе, заставило весь разговор буквально трещать от подавленного раздражения.
– Ваш друг, – сказал инспектор, обкусывая заусеницу на большом пальце, – убийца, месье Фокс. Все очень просто, факты свидетельствуют против него.
– Я не могу этому поверить.
– Вы можете верить, во что вам угодно, это ваше право. У нас есть все необходимые доказательства, чтобы осудить Филиппа Лаборто за убийство первой степени. Это было хладнокровное убийство, и он ответит за него в полном соответствии с законом. Это я вам обещаю.
– Какие показания свидетельствуют против него?
– Месье Фокс, я вовсе не обязан быть с вами откровенным. Какие бы ни были доказательства, это целиком наше дело. Достаточно сказать, что ни одно лицо не было замечено в доме за то время, которое обвиняемый, по его утверждению, провел в какой-то вымышленной кондитерской. В довершение ко всему в комнату, где была найдена покойная, можно проникнуть только с парадного хода…
– А как насчет окна?
– Под ним гладкая стена, три пролета. Только акробат смог бы преодолеть ее.
– А состояние тела?
Инспектор скорчил рожу. Омерзительную.
– Ужасное. Кожа и мышцы просто стянуты с костей. Весь позвоночник разворочен. Кровь. Много крови.
– Филиппу семьдесят.
– Так что?
– Старик не смог бы…
– В других отношениях, – прервал его инспектор, – он оказался вполне способным, не так ли? Любовник, а? Страстный любовник, на это-то он был способен.
– А какой, по-вашему, у него был мотив?
Рот инспектора скривился, глаза выпучились, он ударил себя в грудь.
– Человеческое сердце такая загадка, не правда ли? – сказал он, точно отказываясь искать причины делам сердечным, и, чтобы подчеркнуть окончательность своих слов, он встал, чтобы проводить Луиса до двери.
– Мерси, месье Фокс. Я понимаю ваше смущение. Но вы только зря теряете время. Убийство есть убийство. Тут все происходит по-настоящему, не то, что на ваших картинках.
Он увидал удивление на лице Луиса.
– О! Я не настолько нецивилизован, чтобы не слышать о вас, месье Фокс. Но я прошу вас, занимайтесь своими выдумками так, как можете, это – ваш дар. Мой – это исследовать истину.
Луис не мог больше выносить этого хорька.
– Истину? – фыркнул он инспектору. – Вы не узнаете истину, даже если наступите на нее.
Хорек выглядел так, словно наступил на дохлую рыбу. Это был очень маленький реванш, но после него целых пять минут Луис чувствовал себя лучше.

Дом на улице Мортир был в неважном состоянии, и Луис ощущал запах гнили, пока карабкался по лестнице на третий этаж. Вслед ему отворялись двери, и любопытные перешептывания ползли ему вслед, но никто не попытался остановить его. Комната, где все это случилось, была заперта. Это рассердило Луиса, хотя он не был уверен, что обследование комнаты поможет разобраться в деле Филиппа. Он раздраженно спустился по лестнице вниз, в горьковатый уличный воздух.
Катерина вернулась в отель Бурбонов. Как только Луис увидел ее, он понял, что услышит что-то новое. Ее седые волосы не были стянуты в привычный пучок, но свободно лежали по плечам. В электрическом свете лицо ее приобрело болезненный серо-желтый оттенок. Она дрожала даже в застоявшемся воздухе прогретых центральным отоплением комнат.
– Что произошло? – спросил он.
– Я ходила в квартирку Филиппа.
– Я тоже. Она заперта.
– У меня ключ, запасной ключ Филиппа. Я просто хотела собрать для него сменную одежду.
Луис кивнул.
– И что?
– Там был кто-то еще.
– Полиция?
– Нет.
– Кто же?
– Я не могла разглядеть. Не знаю точно. Он был одет в просторное пальто, на лицо повязан шарф. Шляпа. Перчатки…
Она помолчала.
– …В руке у него была бритва, Луис.
– Бритва?
– Опасная бритва. Как у парикмахера.
Что-то проплыло в глубине сознания Луиса. Опасная бритва, человек, одетый так, чтобы его никто не мог узнать.
– Я испугалась.
– Он сделал тебе больно?
Она покачала головой.
– Я закричала, и он убежал.
– Он тебе что-нибудь сказал?
– Нет.
– Может, это друг Филиппа?
– Я знаю друзей Филиппа.
– Может, друг девушки? Или брат?
– Может быть. Но…
– Что?
– В нем было что-то странное. Он был надушен, прямо-таки вонял духами, и он ходил такими семенящими шажками при том, что был таким огромным.
Луис обнял ее.
– Кто бы он ни был, ты напугала его. Ты не должна туда больше ходить. Если нам нужно собрать для Филиппа одежду, я с радостью пойду туда сам.
– Спасибо. Я чувствую себя дурой: может, он просто случайно туда вошел. Просто поглядеть на комнату, где произошло убийство. Люди делают так, верно ведь? Из какого-то ужасного любопытства…
– Я завтра поговорю с Хорьком.
– Хорьком?
– Инспектором Маре. Пусть обыщет помещение.
– Ты видел Филиппа?
– Да.
– Как он? Ничего?
Несколько мгновений Луис не отвечал.
– Он хочет умереть, Катерина. Он уже сдался, не дожидаясь суда.
– Но он же ничего не сделал.
– Мы не можем это доказать.
– Ты всегда так гордился своим предком. Ты был в восторге от Дюпена. Докажи это.
– И с чего начать?
– Поговори с кем-то из его друзей, Луис. Пожалуйста!  Может, у женщины были враги.

Жак Солель уставился на Луиса через круглые толстые очки, его радужные оболочки казались огромными и деформированными из-за этих стекол. Он уже выпил слишком много коньяка.
– Никаких врагов у нее не было, – сказал он. – Только не у нее. Ну, может быть, несколько женщин, которые завидовали ее красоте.
Луис крутил в руках кусочек сахара в обертке, который ему выдали вместе с кофе. Пока Солель был пьян, от него можно было получить кое-какую информацию, но странно, что Катерина описала этого коротышку, сидящего напротив него, как самого близкого друга Филиппа.
– Вы думаете, что Филипп убил ее?
Солель оттопырил губы.
– Кто знает?
– Что вы имеете в виду? По-вашему как?
– О! Он мой друг. Если бы я знал, кто убил ее, я бы сказал об этом.
Это было похоже на правду. Может, коротышка просто топит в коньяке свои печали?
– Он был джентльменом… – сказал Солель, рассеянно блуждая глазами по улице. Через запотевшее окно кафе можно было видеть, как парижане храбро борются с очередной яростной метелью, тщетно стараясь сохранить свою осанку и свое достоинство в зубах бури.
– Джентльменом… – снова повторил он.
– А девушка?
– Она была прелестна, и он был влюблен в нее. Конечно, у нее были и другие поклонники. Женщины ее типа…
– Ревнивые поклонники?
– Кто знает?
Опять: кто знает? Все повисло в воздухе, точно пожатие плечами. Кто знает… кто знает… Луис начал понимать страсть инспектора к истине. Потому что впервые за десять лет он поставил себе жизненную цель: пробиться через все эти, висящие в воздухе, безразличные «кто знает?» и выяснить, что же случилось в комнате на улице Мортир. Не приблизительно, не с художественной точки зрения, но истину, полную, непререкаемую истину.
– Вы не помните никакого конкретного человека, который ухаживал бы за ней? – спросил он.
Солель усмехнулся. В его нижней челюсти торчало только два зуба.
– О, да. Был один.
– Кто?
– Я так и не узнал его имени. Крупный мужчина: я видел его вне дома три или четыре раза. Хоть от него так пахло, что можно было подумать…
По его выражению лица можно было безошибочно понять, что этот мужчина был гомосексуалистом. Поднятые брови и оттопыренные губы делали его вид двусмысленным даже под этими мощными линзами.
– От него как-то пахло?
– О, да.
– Чем?
– Духами, Луис. Духами.
Где-то в Париже был человек, который знал эту девушку, возлюбленную Филиппа. Он не смог совладать со своим ревнивым гневом. В приступе такого неконтролируемого гнева он ворвался в квартиру Филиппа и разделался с девушкой. Похоже, все было ясно.
Где-то в Париже.
– Еще коньяку?
Солель покачал головой.
– Мне и так уже плохо, – сказал он.
Луис подозвал официанта, и в это время его взгляд упал на вырезку из газеты, прикрепленную над стойкой бара. Солель проследил за его взглядом.
– Филиппу нравились эти картинки, – сказал он.
Луис поднялся.
– Он иногда приходил сюда, чтобы поглядеть на них.
Вырезки были старыми, пожелтевшими от времени.
Некоторые из них представляли чисто местный интерес: количество шаровых молний, которые наблюдали на близлежащих улицах; о мальчике двух лет, который обгорел до смерти в своей кроватке; о сбежавшей пуме; неопубликованный манускрипт Рэмбо; подробности авиакатастрофы в аэропорту Орлеана (с фотографией). Но были и другие вырезки, некоторые были совсем старые: зверства, странные убийства, ритуальные изнасилования, реклама «Фантомаса» и «Красотки и Чудовища». И почти похороненная под этой кипой черно-белая фотография, настолько странная, что, казалось, она вышла из-под руки Макса Эрнста – полукольцо хорошо одетых господ, многие из них с густыми усами, столь популярными в конце прошлого века, сгрудились вокруг огромного, кровоточащего тела человекообразной обезьяны. Лица на фотографии выражали охотничью гордость, полную власть над мертвым зверем, который, как подумал Луис, был гориллой. Его запрокинутая голова в смерти казалась почти благородной, надбровья выступали и были покрыты шерстью, челюсть, невзирая на ужасную рану, была опушена патрицианской бородкой, закатившиеся глаза, казалось, выражали презрение ко всему этому безжалостному миру. Они, эти выкаченные глаза, напомнили Луису Хорька в своей норе-конторе, бьющего себя в грудь.
«Человеческое сердце».
Жалкое зрелище.
– Что это? – спросил он прыщавого бармена, показывая на фотографию мертвой гориллы.
Ответом ему было пожатие плеч: безразличие к судьбе людей и человекообразных обезьян.
– Кто знает? – сказал Солель за его спиной. – Кто знает?

Это не была человекообразная обезьяна из рассказа По, уж это наверняка. Рассказ был написан в 1835 году, фотография сделана позже. Кроме того, человекообразная обезьяна на фотографии была без всяких сомнений гориллой.
Что же, история повторилась? Неужели другая обезьяна, другого вида, но тем не менее человекообразная, потерялась на улицах Парижа на пороге нашего века?
А если это так, то история с человекообразной обезьяной может повторяться… почему бы не дважды?
Когда Луис шел морозной ночью в свой номер в отеле Бурбонов, его все больше привлекал этот образ повторяющихся событий, его скрытая симметрия. Возможно ли, что он, внучатый племянник С. Августа Дюпена, оказался участником еще одного такого события, в чем-то схожего с первым?
Ключ от комнаты Филиппа на улице Мортир казался ледяным в руке, и хотя уже близилась полночь, он не смог удержаться и свернул с моста на Севастопольский бульвар, потом на запад – на бульвар Бон-Нувель и на север – на Пляс-Пигаль. Это была долгая, утомительная прогулка, но он чувствовал, что ему необходим холодный воздух, чтобы его голова оставалась ясной и неподвластной эмоциям. Так что до улицы Мортир он добрался лишь через полтора часа.
Это была ночь с субботы на воскресенье, так что из многих комнат доносился шум. Луис поднялся на два пролета наверх так тихо, как только смог, сумерки скрывали его присутствие. Ключ легко повернулся в замке, и дверь отворилась.
Комнату освещали огни с улицы. Кровать, которая занимала в комнате основное место, была неубрана. Должно быть, простыни и одеяло унесли в лабораторию для судебной экспертизы. Пятна крови на матрасе в сумерках казались черничного цвета. Других свидетельств преступления в комнате не было.
Луис подошел к выключателю и нажал на него. Ничего не произошло. Он зашел в комнату подальше и уставился на светильник. Лампочка была разбита вдребезги.
Он подумал о том, чтобы уйти отсюда, оставить эту темную комнату и вернуться утром, когда теней тут будет поменьше. Но пока он стоял под разбитой лампочкой, глаза его немного привыкли к темноте, и он начал различать большой закрытый шкаф тикового дерева у дальней стены. Разумеется, чтобы собрать одежду Филиппа много времени не уйдет. Иначе ему придется возвращаться на следующий день, проделывать еще один долгий путь по снегу. Лучше сделать это сейчас и поберечь свои кости.
Комната была большая, и в ней еще царил беспорядок, оставленный полицией. Пока Луис прокладывал себе дорогу к шкафу, он спотыкался то об опрокинутую лампу, то о разбитую вазу. На втором этаже под ним вопли и визг какой-то удавшейся вечеринки заглушали весь производимый им шум. Это была оргия или драка? Шум с успехом мог относиться и к тому, и к другому.
Он открыл верхний ящик комода, потянул его на себя, и тот внезапно вывалился, открыв взору все пристрастие Филиппа к мелким удобствам: чистые тонкие рубашки, пара носков, носовые платки с инициалами, – все отглажено и надушено.
Он чихнул. Холодная погода усилила хрипы в груди и выделение слизи в носовых пазухах. Носовой платок был у него в руке, и он высморкался, прочищая заложенные ноздри. И тут впервые до него дошел запах этой комнаты.
Над запахами сырости и увядших растений преобладал один сильный запах. Духи, всепроникающий запах духов.
Он резко повернулся в темной комнате, услышав, как хрустнули его собственные суставы, и взгляд его упал на какую-то тень за кроватью. Огромную тень, которая все росла и росла.
Это был он, незнакомец с бритвой. Он прятался здесь, ожидая.
Странно, но Луис не испугался.
– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросил он громким властным голосом.
Когда незнакомец поднялся из своего укромного места, его лицо попало в зыбкую полосу уличного освещения. Широкое, плоское лицо. Его глаза были глубоко посажены, но беззлобны, и он улыбался, улыбался Луису.
– Кто ты? – вновь спросил Луис.
Человек покачал головой, даже затрясся всем телом, его руки в перчатках прикрыли рот. Немой? Он тряс головой все более и более сильно, словно у него начинался припадок.
– С вами все в порядке?
Внезапно дрожь прекратилась, и Луис к своему удивлению увидел, что из глаз незнакомца на его плоские щеки и в заросли бороды текут крупные слезы.
Словно устыдившись такого проявления чувств, человек отвернулся от света, глухо всхлипнул и вышел. Луис последовал за ним, он был гораздо больше заинтересован, чем испуган.
– Погодите!
Человек уже наполовину спустился на площадку второго этажа; несмотря на свое сложение, он шел семенящими шажками.
– Пожалуйста, подождите, я хочу поговорить с вами!
Луис начал спускаться за ним по ступеням, но даже не начав преследование, он понял, что проиграл его. Суставы Луиса плохо гнулись из-за возраста и из-за холода, к тому же было поздно. Как мог он бежать за человеком, гораздо моложе себя, да еще по такому скользкому снегу? Он проследил незнакомца лишь до двери и смотрел, как тот убегает вниз по улице. Его походка была семенящей – точно такой, как говорила Катерина. Странная походка для такого крупного мужчины.
Запах его духов уже унес северо-западный ветер. Задыхаясь, Луис вновь поднялся по лестнице мимо шума вечеринки и собрал одежду для Филиппа.

На следующий день Париж был погружен в бурю беспрецедентной ярости. На призывы к мессе никто не откликнулся, никто не раскупал горячие воскресные круассаны, газеты на лотках газетчиков остались нечитанными. Лишь у нескольких человек хватило силы характера или потребности выйти на улицу, где завывал ветер. Остальные сидели у каминов, грели ноги и мечтали о весне.
Катерина хотела навестить Филиппа в тюрьме, но Луис настоял, что он пойдет один. Эта настойчивость была вызвана не только тем, что он пожалел ее, запретив тащиться в холодную погоду, нет, ему нужно было задать Филиппу кое-какие деликатные вопросы. После той встречи в комнате ночью он был уверен, что у Филиппа был соперник, возможно, соперник со склонностью к убийству. Похоже, что единственным способом спасти жизнь Филиппа было выследить этого человека. И если для этого нужно вторгнуться в сферу интимной жизни Филиппа, так что же! Но, конечно, этот разговор ни он, ни Филипп не хотели бы вести при Катерине.
Свежую одежду, которую принес Луис, обыскали, потом передали Филиппу, который принял ее с кивком благодарности.
– Прошлой ночью я ходил к тебе на квартиру, чтобы забрать оттуда это.
– О!
– Там, в комнате, уже был кто-то.
Мышцы челюстей Филиппа напряглись так, словно он плотно стиснул зубы. Он избегал глядеть Луису в глаза.
– Большой человек, с бородой. Ты его знаешь? Или о нем?
– Нет.
– Филипп…
– Нет! 
– Тот же самый человек напал на Катерину, – сказал Луис.
– Что? – Филипп начал дрожать.
– С бритвой.
– Напал на нее? – спросил Филипп. – Ты уверен?
– Или собирался.
– Нет! Он никогда бы не прикоснулся к ней. Никогда.
– Кто это, Филипп? Ты знаешь?
– Скажи ей, чтобы она туда больше не приходила, Луис! – его глаза наполнились слезами. – Пожалуйста, Бога ради, пускай она туда больше не заходит. Скажешь? И ты тоже. Ты тоже не заходи.
– Кто это?
– Скажи ей. 
– Я скажу. Но ты должен мне сказать, кто этот человек, Филипп.
– Ты не поймешь, Луис. Я и не ожидаю, что ты поймешь.
– Скажи мне, я хочу помочь.
– Просто позволь мне умереть.
– Кто это? 
– Просто позволь мне умереть… Я хочу забыть, почему ты заставляешь меня вспоминать? Я хочу…
Он вновь поднял взгляд, глаза у него были налиты кровью и веки воспалены от слез, пролитых ночами. Но теперь казалось, что слез у него больше не осталось, а там, где раньше был честный страх смерти, жажда любви и жизни, – просто пустое, засушливое место. Взгляд Луиса встречался со взглядом, полным вселенского безразличия к тому, что будет дальше, к собственной безопасности, к чувствам.
– Она была плохой! – неожиданно воскликнул он.
Руки его были сжаты в кулаки. Никогда в жизни Луис не видел, чтобы Филипп сжимал кулаки.
Теперь же его ногти так вонзились в мягкую плоть ладони, что из-под них потекла кровь.
– Шлюха! – вновь сказал он, и его голос прозвучал слишком громко в этой маленькой камере.
– Потише! – сказал охранник.
– Шлюха! – На этот раз Филипп прошипел свои проклятия сквозь зубы, ощеренные, как у разозленного павиана.
Луис никак не мог найти смысла в этом превращении.
– Ты начал все это… – сказал Филипп, глядя прямо на Луиса, впервые за все время открыто встречаясь с ним взглядом. Это было горькое обвинение, хоть Луис и не понял его значения.
– Я?
– Со своими рассказами. Со своим проклятым Дюпеном.
– Дюпеном?
– Все это ложь, дурацкая ложь: женщины, убийство…
– Ты что, имеешь в виду рассказ про улицу Морг?
– Ты же так гордился этим, верно? Так вот, все это была дурацкая ложь, ни слова правды.
– И все же это было правдой.
– Нет. И никогда не было, Луис, просто рассказ, вот и все. Дюпен, улица Морг, убийства…
Голос его прервался, словно два последних слова он никак не мог выговорить.
– …Человекообразная обезьяна.
Вот они, эти слова. Он произносил их с таким трудом, точно каждый звук вырезали у него из горла.
– Так что же насчет обезьяны?
– Это просто звери, Луис. Некоторые из них внушают жалость: цирковые животные. У них нет разума, они рождены, чтобы быть жертвами. Но есть и другие.
– Какие другие?
– Натали была шлюхой! – прокричал он снова.
Глаза его стали большими, как блюдца. Он ухватил Луиса за лацканы и начал трясти его. Все остальные в маленькой комнатке повернулись, чтобы посмотреть на двух стариков, сцепившихся через стол. Заключенные и их подружки усмехались, когда Филиппа оттаскивали от его старого друга, а слова все еще вылетали из его рта, пока он извивался в руках охранников:
– Шлюха! Шлюха! Шлюха! – вот все, что он мог сказать, пока они волочили его обратно в камеру.

Катерина встретила Луиса у двери своей квартиры. Она тряслась и всхлипывала. Комната за ее спиной была разворочена.
Она вновь заплакала на его груди, пока он пробовал успокоить ее. Уже много лет прошло с тех пор, как он последний раз успокаивал женщину, и он забыл, как это делается. Вместо того, чтобы утешать ее, он раздражался сам, и она почувствовала это. Она освободилась из его объятий, словно так она чувствовала себя лучше.
– Он был здесь, – сказала она.
Ему не было нужды спрашивать кто. Незнакомец, слезливый незнакомец, таскающий за собой бритву.
– Что ему было нужно?
– Он все повторял мне «Филипп». Почти говорил, скорее даже мычал, и когда я не ответила, он просто разнес все – мебель, вазы. Он даже не искал ничего, просто хотел устроить разгром.
Именно это привело ее в ярость – бесполезность нападения.
Вся квартира была разгромлена. Луис бродил меж обломками фарфора и клочьями ткани, качая головой. В его мозгу была путаница плачущих лиц: Катерина, Филипп, незнакомец. Каждый в своем маленьком мирке, который, казалось, был разбит и покорежен. Каждый страдал, и все же источник этого страдания – сердце невозможно было обнаружить.
Только Филипп поднял обвиняющий палец на самого Луиса.
«Ты начал все это. – Разве это были не его слова? – Ты начал все это!»
Но как?
Луис стоял у окна. Три ячейки стекла были треснуты от ударов гардин, и ветер, залетевший в эти комнаты, заставлял стучать его зубы. Он поглядел через покрытые льдом воды Сены, и в этот момент его взгляд привлекло какое-то движение. Его желудок вывернуло наизнанку.
Незнакомец прижался лицом к стеклу, выражение его было диким. Одежды, в которые он всегда закутывался, сейчас были в беспорядке, и на лице его застыло выражение такого глубокого отчаяния, что оно казалось почти трагичным. Или скорее лицом актера, разыгрывающего сцену отчаяния из трагедии. Пока Луис смотрел на него, незнакомец прижал к окну руки в жесте, который, казалось, молил о прощении или понимании. Или о том и о другом.
Луис отпрянул. Это было уж слишком, чересчур. В следующий миг незнакомец уже брел через дворик прочь от комнат. Его семенящая походка сменилась длинными скачками. Луис издал долгий, долгий стон узнавания той плохо одетой туши, которая сейчас исчезла из виду.
– Луис?
Это была не человеческая походка, эти прыжки, эти гримасы. Это была походка прямоходящего зверя, которого научили ходить, и теперь, лишенный своего господина, он начинал забывать этот трюк.
Это была человекообразная обезьяна.
Боже, о боже, это была обезьяна! 

– Мне нужно видеть Филиппа Лаборто.
– Прошу прощения, месье, но тюремные посетители…
– Это – дело жизни и смерти, офицер. – Луис отважился на ложь. – Его сестра умирает. Умоляю, хоть немного сочувствия.
– О… ну ладно.
В голосе по-прежнему слышалось сомнение, так что Луис решил еще чуть-чуть дожать.
– Только несколько минут, нужно кое-что уладить.
– А что, до завтра подождать нельзя?
– К завтрашнему утру она уже умрет.
Луису было неприятно так говорить о Катерине, даже в целях этого расследования, но это было необходимо, он должен был увидеть Филиппа. Если его теория была верна, рассказ может повториться прежде, чем завершится ночь.
Филиппа разбудили – он спал после того, как ему ввели успокоительное. Глаза его были очерчены темными кругами.
– Что ты хочешь?
Луис даже не пытался поддерживать свою ложь: Филипп был напичкан лекарствами, и, возможно, в голове у него все мешалось. Лучше ошарашить его правдой и поглядеть, что из этого получится.
– Ты держал обезьяну, верно?
Выражение ужаса появилось на лице Филиппа – медленно, из-за циркулирующего в крови снотворного, но все равно достаточно болезненное.
– Разве нет?
– Луис… – Филипп казался очень старым.
– Ответь мне, Филипп. Я умоляю: пока еще не слишком поздно. Ты держал обезьяну?
– Это был эксперимент, вот и все, – просто опыт.
– Почему?
– Из-за твоих рассказов. Из-за твоих проклятых рассказов. Я хотел посмотреть, правда ли то, что они дикие. Я хотел сделать из нее человека.
– Сделать человека…
– А эта шлюха…
– Натали.
– Она совратила его.
– Совратила?
– Шлюха, – сказал Филипп с усталым сожалением.
– Где эта твоя обезьяна?
– Ты убьешь ее.
– Она вломилась в квартиру, когда там была Катерина. Все вокруг разрушила, Филипп. Она опасна теперь, без хозяина. Ты не понимаешь?
– Катерина?
– Нет, с ней все в порядке.
– Она дрессирована, она не причинит ей зла. Она наблюдала за Катериной из укрытия. Приходила и уходила. Тихая, как мышь.
– А девушка?
– Обезьяна ревновала.
– Так что убила ее?
– Может быть. Я не знаю. Не хочу об этом думать.
– Почему ты не сказал им? Они бы ее уничтожили.
– Потому что не знаю, правда ли это. Может, все это выдумка, одна из твоих проклятых выдумок, просто еще одна история.
Слабая, виноватая улыбка прошла по его лицу.
– Ты должен понять, что я имею в виду, Луис. Это ведь может быть рассказ, верно ведь? Вроде твоих сказочек про Дюпена? Разве что я ненадолго сделал его правдой – об этом ты подумал? Может, я сделал его правдой.
Луис встал. Это был утомительный спор между реальностью и иллюзией. Была ли эта тварь на самом деле или нет. Жизнь или сон.
– Так где обезьяна? – требовательно спросил он.
Филипп показал себе на лоб.
– Здесь, и ты ее никогда не найдешь, – сказал он и плюнул в лицо Луису. Плевок задел губу, точно поцелуй.
– Ты не знаешь, что ты наделал. Ты никогда не узнаешь.
Луис вытер губу, а охранник вывел заключенного из комнаты, обратно в его счастливое наркотическое забытье. И все, о чем Луис теперь мог думать, сидя один в холодной комнате для свиданий, это то, что Филипп нашел себе утешение. Он нашел убежище в вымышленной вине и замкнул себя там, где никакая память, никакая месть, никакая чудовищная истина не доберутся до него. В этот миг он ненавидел Филиппа, ненавидел всем своим сердцем. Ненавидел его за то, что он всегда был дилетантом и трусом. Филипп не то чтобы создал вокруг себя более уютный мир – это тоже было просто убежище, такая же ложь, как и все лето 1937 года. Нельзя прожить жизнь, не вспомнив об этом раньше или позже, да так оно и было.
Этой ночью, в безопасности камеры, Филипп проснулся. В камере было тепло, но он замерз. В полной темноте он рвал зубами свои запястья, пока струя крови не полилась ему в рот. Он лег на постель и спокойно отплыл к смерти – прочь из жизни и из воспоминаний.

О его самоубийстве была маленькая заметка на второй странице «Ле Монд». Однако самой большой новостью наступившего дня было сенсационное убийство рыжеволосой проститутки в маленьком домике на улице Рочечко. Монику Живаго нашли в ее комнатушке в три часа утра, ее тело было в таком ужасном состоянии, что оно «не поддавалось описанию».
Невзирая на вышеупомянутую неописуемость, средства массовой информации с мрачной решимостью попытались это сделать: каждую рваную, колотую и резаную рану на нагом теле Моники (татуированном, как отметила «Ле Монд», картой Франции) расписали в подробностях. Так же в подробностях было описано появление ее хорошо одетого и надушенного убийцы, который очевидно наблюдал за ее туалетом через маленькое заднее окно, потом вломился в квартиру и напал на мадемуазель Живаго в ванной. Потом убийца сразу же слетел вниз по лестнице, буквально врезавшись в клиента, который несколько минут спустя обнаружил изуродованный труп мадемуазель Живаго. Только один комментатор связал это убийство с убийством на улице Мортир и, не удержавшись, указал на любопытное совпадение – в ту же самую ночь осужденный Филипп Лаборто покончил счеты с жизнью.

Похороны проходили в бурю, кортеж самым жалким образом прокладывал себе путь по пустым улицам к бульвару Монпарнас. Снег все валил и валил и практически перекрыл дорогу. Луис с Катериной и Жаком Солелем провожали Филиппа к месту вечного покоя. Все остальные его знакомые предали его, отказавшись участвовать в похоронах самоубийцы и подозреваемого в убийстве. Его остроумие, его приятная внешность и способность быть неотразимым ничего не значили при таком конце.
Однако, как оказалось, они были не одни. Когда они стояли у могилы, а холод резал их на части, Солель подошел к Луису и тронул его за плечо.
– Что?
– Вон там. Под деревом. – Солель кивнул в сторону молящегося священника.
Незнакомец стоял в отдалении, почти скрытый мраморными надгробьями. Вокруг его лица был обвязан огромный черный шарф, а шляпа с широкими полями надвинута на лоб, но весь его облик можно было безошибочно узнать. Катерина тоже его увидела. Она затряслась, стоя в объятиях Луиса, но не от холода, а от страха. Казалось, что это создание – какой-то уродливый ангел, слетевший с небес, чтобы насладиться их скорбью. Он был гротескным, невероятным, этот субъект, пришедший поглядеть, как Филиппа зарывают в мерзлую землю. Что он чувствовал при этом? Злобу? Торжество? Вину?
И правда, чувствовал ли он вину?
Он понял, что его увидели, повернулся спиной и побрел прочь. Ни слова не сказав Луису, Жак Солель поспешил прочь от могилы, преследуя существо. В один миг незнакомец и его преследователь растворились в снежной пелене.
Вернувшись в отель Бурбонов, ни Катерина, ни Луис ничего не сказали по поводу этого инцидента. Между ними появился какой-то барьер, запрещающий любые контакты, кроме самых обыденных. Не было никакого смысла ни в сожалениях, ни в рассуждениях. Прошлое, их общее прошлое, было мертво, финальная глава их совместной жизни перечеркнула практически все, что ей предшествовало, так что им не осталось никаких воспоминаний, которыми они могли бы спокойно наслаждаться. Филипп умер ужасно, разрушив собственную плоть, пожрав собственную кровь, возможно, доведенный до безумия сознанием собственной вины. Никакая невинность, никакая история радости не могла уцелеть перед этим фактом. Молчаливо они оплакивали свою утрату, не только Филиппа, но также и собственного прошлого. Теперь Луис понимал нежелание жить, когда в этом мире уже все было утрачено.
Позвонил Солель. Задыхаясь после своей охоты, но возбужденный, он зашептал Филиппу, явно получая наслаждение от острых ощущений.
– Я на северном вокзале, и я выяснил, где живет наш приятель. Я нашел его, Луис.
– Отлично. Я немедленно выезжаю. Я встречусь с тобой у входа на вокзал. Я возьму машину – это займет минут десять.
– Он в подвале номер шестнадцать, улица Флер. Я встречу тебя там.
– Не делай этого, Жак. Подожди меня. Не…
Телефон звякнул, и Солель исчез. Луис потянулся за своим пальто.
– Кто это был?
Она спросила, но знать она не хотела. Луис пожал плечами, натягивая пальто и сказал:
– Да никто. Не волнуйся, я скоро буду.
– Одень шарф, – сказала она не оборачиваясь.
– Да. Спасибо.
– Ты простудишься.
Он оставил ее смотреть на одетую во тьму Сену, на льдины, пляшущие в черной воде.

Когда он прибыл к дому на улице Флер, Солеля нигде не было видно, но свежие отпечатки следов в только что выпавшем снегу вели к передней двери и, возвратившись, обходили вокруг дома. Луис пошел по его следам. Как только он ступил во двор за домом, через заржавевшую калитку, которая была чуть не взломана Солелем, он понял, что пришел безоружным. Может, лучше вернуться, найти кочергу, нож, хоть что-то? Пока он так препирался сам с собой, задняя дверь отворилась и появился незнакомец, одетый все в то же пальто. Луис прижался к стене дома там, где тень была гуще, уверенный, что его заметили. Но у зверя были свои дела. Он стоял в дверном проеме, его лицо было полностью открыто, и в первый раз, в свете отраженного в снегу лунного сияния, Луис мог ясно разглядеть его физиономию. Лицо его было свежевыбрито, а запах одеколона казался сильным даже на открытом воздухе. Кожа его была розовой, как абрикос, хоть в двух-трех местах и поцарапана при небрежном бритье. Луис подумал об опасной бритве, которой тот угрожал Катерине. Может, он приходил в комнату Филиппа, чтобы отыскать себе хорошую бритву? Он натягивал кожаные перчатки на свои широкие, выбритые руки, издавая легкое покашливание, которое звучало почти как звуки удовольствия. У Луиса было впечатление, что тот готовится выйти во внешний мир, и это зрелище было настолько же трогательным, насколько и пугающим. Все это нужно было этой твари, чтобы чувствовать себя человеком. По-своему, он вызывал жалость, пытаясь соответствовать тому образу, который придумал для него Филипп. Теперь, лишенный своего наставника, растерянный и несчастный, он пытался смотреть в лицо этому миру так, как его учили. Но пути назад не было. Дни невинности прошли, он никогда больше не будет безгрешным зверем. Пойманный в ловушку своей новой личины, у него больше не было выбора, как продолжать жизнь, к которой приохотил его хозяин. Не глядя в сторону Луиса, он мягко закрыл за собой дверь и пересек двор, его походка при этом изменилась от звериных прыжков до семенящих шажков, что, видимо, заставляло его больше походить на человека.
Потом он исчез.
Луис ждал какой-то миг, укрывшись в тени, и глубоко дышал. Каждая косточка в его теле ныла от холода, а ноги занемели. Зверь явно не собирался возвращаться, так что он вышел из своего укрытия и толкнул дверь. Она была не заперта. Когда он ступил внутрь, в ноздри ему ударила вонь: густой запах подгнивших фруктов мешался с запахом одеколона – зоопарк и будуар одновременно.
Он спустился вниз по скользким каменным ступеням и по короткому коридору подошел к двери. Она тоже была не заперта, и голая лампочка освещала в комнате чудовищную сцену.
На полу лежал большой, местами лысый персидский ковер; стояла скудная мебель: кровать, небрежно застеленная одеялами и крашеной дерюгой, шкаф, раздутый от набитой туда одежды; гора гниющих фруктов, часть из них размазана по полу, ведро, застеленное соломой и воняющее испражнениями. На стене висело большое распятие. На камине фотография Катерины, Филиппа и Луиса, улыбающихся там, в солнечном прошлом. В тазу бритвенные принадлежности зверя: мыло, щетки, бритвы. Свежая мыльная пена. На гардеробе кучка денег, небрежно брошенная, рядом шприц и несколько пузырьков. В конуре было тепло: должно быть комната примыкала к расположенной в погребе котельной. Солеля нигде не было видно. Внезапно раздался шум.
Луис повернулся к двери, ожидая, что дверной проем заслонит фигура обезьяны с оскаленными зубами и демоническим взглядом. На он потерял ориентацию: шум раздавался не от двери, а из шкафа. За грудой одежды кто-то шевелился.
– Солель?
Жак Солель выпал из шкафа и распластался по персидскому ковру. Лицо его было одной сплошной раной, так что ни одной черты, по которой можно было бы его опознать, не осталось.
Создание, видимо, ухватило его за губу и содрало все мышцы с кости, точно счищало шкурку с банана. Его обнажившиеся зубы стучали в предсмертном ознобе, руки и ноги дергались. Но самого Жака уже не было. За всеми этим судорогами не было признаков ни мысли, ни личности – просто развалина и все. Луис склонился над Солелем: у него были крепкие нервы. Будучи военным наблюдателем, он во время войны служил при армейском госпитале, и вряд ли были такие превращения человеческого тела, которые он не видел в тех или иных сочетаниях. Он осторожно дотронулся до тела, не обращая внимания на кровь. Он не любил этого человека и едва ли обращал на него внимание, но сейчас все, чего он хотел, – это забрать его отсюда, из этой обезьяньей клетки и найти ему достойную человеческую могилу. Он хотел взять и фотографию. Оставить зверю эту фотографию, на которой они были изображены втроем, – это было уже чересчур. Из-за этого он ненавидел сейчас Филиппа больше, чем когда-либо.
Он стащил тело с ковра. Это потребовало титанического усилия, и в удушливой жаре комнаты после холода окружающего мира, он почувствовал себя дурно. Он ощущал, как его руки начали нервно дрожать. Тело готово было предать его – он это чувствовал, оно было близко к обмороку, к потере сознания.
Не здесь. Не здесь, во имя Господа!
Может, ему нужно сейчас выйти, найти телефон? Это было бы разумно. Позвонить в полицию… да… и Катерине… и найти кого-нибудь в доме, пускай ему помогут. Но это означало, что он оставит Жака лежать тут, на полу, вновь во власти этого зверя и неожиданно почувствовал странную потребность охранять этот труп. Он не хотел оставлять его одного. Это была полная растерянность – он не мог оставить Жака, но не мог и перенести его далеко, так что он стоял в центре комнаты, вообще ничего не предпринимая. Да, наверное, это лучше всего. Вообще ничего не делать. Он слишком устал, слишком ослаб. Да, лучше вообще ничего не делать.
При этом он так и не сделал ни единого движения – старик, раздавленный своими чувствами, неспособный заглянуть в будущее или оглянуться на похороненное прошлое. Он не мог вспомнить. Не мог забыть.
Так он и ждал в полусонном ступоре конца мира.
Зверь вернулся домой шумно, точно пьяный, и звук открываемой двери вызвал в Луисе замедленную реакцию. С некоторым трудом он вновь затолкал Жака в шкаф и спрятался туда сам; безликая голова Жака уткнулась ему в плечо.
В комнате раздавался голос, женский голос. Может, все же это не зверь? Но нет, через щелку в шкафу Луис увидел зверя, а с ним – рыжеволосую женщину. Она неуверенно говорила – обычные банальности мелкого разума.
– Так у тебя есть еще, ах ты, прелесть, дорогой мой, это же чудесно. Погляди на все это…
В руке у нее была горсть таблеток, и она глотала их, точно конфеты, радуясь, словно девочка под рождественской елкой.
– Где же ты раздобыл все это? Ладно, ладно, не хочешь говорить, не надо.
Занимался ли этим Филипп или же обезьяна украла все эти препараты для своих собственных целей? Он что, часто накачивал наркотиками рыжеволосых проституток?
Болтовня девушки затихла по мере того, как таблетки, оказывая свое действие, успокаивали ее, перенося в какой-то личный мир. Луис, не шевелясь, смотрел, как она начала раздеваться.
– Здесь… так… жарко.
Обезьяна наблюдала за ней, спиной к Луису. Какое выражение было на этом выбритом лице? Вожделение? Сомнение?
У девушки была прелестная грудь, хоть тело ее было слишком худым. Юная кожа была белой, соски – ярко-розовыми. Она закинула руки за голову и две совершенные полусферы при этом слегка напряглись и расплющились. Зверь протянул к ее телу огромную ладонь и нежно потрогал сосок, сжимая его в пальцах цвета сырого мяса. Девушка вздохнула.
– Мне… все снимать?
Обезьяна заворчала.
– Ты неразговорчив, верно?
Она стащила свою красную юбку. Теперь на ней ничего не было, кроме безделушек. Она, вытянувшись, легла на кровать, тело ее мерцало, она наслаждалась теплом комнаты, даже не потрудившись взглянуть на своего обожателя.
Под весом навалившегося на него тела Солеля, Луису вновь стало плохо. Его ноги онемели, а правая рука, прижатая к стенке шкафа, практически ничего не чувствовала, но он не осмеливался пошевелиться. Этот зверь был способен на все, он понимал это. Если он обнаружит его, что он тогда с ними сделает – с Луисом, с девушкой?
Теперь каждая часть его тела либо потеряла чувствительность, либо гудела от боли. Соскальзывающее тело Солеля, повисшее у него на плече, с каждым мигом казалось все тяжелее. Позвоночник его буквально вопил, шея и затылок болели так, словно их протыкали раскаленными иголками. Эта агония становилась невыносимой, он боялся, что умрет в этом странном укрытии, пока зверь будет заниматься любовью.
Девушка вздохнула, и Луис вновь посмотрел на кровать. Зверь просунул руку ей между ног, и девушка вздрогнула от этого проникновения.
– Да, о да, – повторяла она, пока ее любовник овладевал ею.
Это было уже слишком. В голове у Луиса все плыло. Это и есть смерть? Огни в голове, шум в ушах?
Он закрыл глаза, теряя любовников из виду, но шум все продолжался. Казалось, он будет длиться вечно, проникая ему в голову. Вздохи, смешки, повизгивания.
И наконец, полная тьма.

Луис очнулся на своей тайной дыбе, казалось, его тело перекорежено из-за ограниченного пространства шкафа. Он открыл глаза. Дверь его укрытия была распахнута, и обезьяна таращилась на него, ее рот кривился в попытке ухмылки. Она была обнажена, и ее тело было почти полностью выбрито. Между ключицами на его огромной грудной клетке сверкало маленькое золотое распятие. Луис сразу узнал эту драгоценность. Он купил ее для Филиппа на Елисейских Полях как раз перед войной. А теперь распятие угнездилось в пучке красно-оранжевых волос. Зверь протянул Луису руку, и тот автоматически ухватился за нее. Жесткая ладонь вытащила его из-под тела Солеля. Он не мог стоять прямо. Ноги у него подгибались, руки тряслись. Зверь поддерживал его. Испытывая головокружение, Луис поглядел вниз, в шкаф, где лежал Солель, скорчившись, точно ребенок в утробе, лицом к стене.
Зверь закрыл дверь шкафа, где лежал труп, и помог Луису сесть.
– Филипп? – Луис с трудом понял, что женщина была еще здесь, в постели, только что проснувшаяся после ночи любви.
– Филипп? Кто это? – Она шарила в поисках таблеток на столике рядом с кроватью. Зверь одним прыжком пересек комнату и выхватил их у нее из руки.
– О… Филипп… пожалуйста. Ты что, хочешь, чтобы я пошла и с этим? Я пойду, если хочешь. Только верни мне таблетки. – Она указала на Луиса. – Обычно-то я не хожу со стариками.
Обезьяна заворчала на нее. Выражение на лице девушки изменилось, словно она первый раз за все время начала догадываться, кто это был на самом деле. Но мысль была слишком сложной для ее одурманенного разума, и она оставила ее.
– Пожалуйста, Филипп, – прошептала она.
Луис глядел на обезьяну. Она взяла фотографию с каминной полки.
Ее темный ноготь показывал на изображение Луиса. Животное улыбнулось. Оно узнало Луиса даже при том, что сорок с лишним лет прошло, вытянув столько жизненных сил.
– Луис, – повторило животное, выговорив это слово довольно легко.
Старику было нечем блевать – у него был пустой желудок, а тело его слишком занемело, чтобы испытывать хоть какие-то чувства. Это был конец века, он должен быть готовым ко всему. Даже к тому, что его, как друг его друга, приветствует выбритый зверь, вроде того, что сейчас скалится перед ним. Зверь не сделает ему ничего плохого, он знал это. Возможно, Филипп рассказал животному об их совместной жизни, приучил тварь любить Катерину и самого Луиса точно так же, как животное обожало и Филиппа.
– Луис, – вновь сказал зверь и показал на женщину (которая теперь сидела с раздвинутыми ногами), предлагая ее для развлечения.
Луис покачал головой.
Туда-сюда, туда-сюда, частью – выдумка, частью – правда.
Вот уже до чего дошло: голая обезьяна предлагает ему человеческую женщину.
Это была последняя, помоги ему Боже, последняя глава той выдумки, которую начал дедушкин брат. От любви к убийству, обратно к любви. Любовь обезьяны к человеку. Он выдумал ее, увлекшись своими вымышленными героями, рациональными и рассудочными. Он заставил Филиппа превратить эту выдумку их утерянной молодости в правду. Именно его и нужно обвинять. Уж, конечно, не этого несчастного зверя, затерявшегося между джунглями и модными магазинами, не Филиппа, жаждущего вечной молодости, ни холодную Катерину, которая с сегодняшней ночи останется абсолютно одна. Это только он. Его преступление, его вина, его наказание.
Ноги его вновь обрели чувствительность, и он заковылял к двери.
– Так ты не остаешься? – спросила рыжеволосая женщина.
– Эта тварь… – он не мог заставить себя назвать животное.
– Ты имеешь в виду Филиппа?
– Его не зовут Филипп, – сказал Луис. – Он даже не человек.
– Думай как хочешь! – сказала она и пожала плечами.
За его спиной заговорила обезьяна, произнося его имя. Но на этот раз это были не ворчащие звуки, нет, животное с удивительной точностью воспроизводило все интонации Филиппа, лучше, чем любой попугай. Это был голос Филиппа – без изъянов.
– Луис, – сказало животное.
Оно не просило, оно требовало. Оно просто называло по имени, как равный – равного, получая при этом удовольствие.

Прохожие, которые видели старика, влезшего на парапет моста Карусели, глазели на него, но никто не сделал попытки помешать его прыжку.
Он застыл там на миг, выпрямился и, перевалившись через перила, рухнул в ледяную воду.
Один или два человека перебежали на другую сторону моста, чтобы поглядеть, куда несет его течение. Он выплыл на поверхность, лицо его было бело-голубым и пустым, как у младенца. Потом что-то под водой зацепило его ноги и потащило на глубину. Густая вода сомкнулась над его головой и затихла.
– Кто это был? – спросил кто-то.
– Кто знает?
Был ясный день, последний зимний снег уже выпал, и к полудню должна была начаться оттепель. Птицы, возбужденные внезапным солнцем, кружились над Санкр-Кер. Париж начал разоблачаться, готовясь к весне, его девственно-белый наряд был слишком заношен, чтобы держаться долго.
Поздним утром молодая рыжеволосая женщина под руку с крупным неуклюжим мужчиной медленно поднялась по ступенькам Сакр-Кер. Солнце благословляло их. Колокола звонили.
Наступил новый день.

Книги крови. Том III

Посвящается Рою и Линн 

Сын целлулоида

Часть первая: трейлер  

Несмотря на пойманную пулю, Барберио чувствовал себя прекрасно. Конечно, в груди кололо, если слишком глубоко вздохнуть, да и рана на бедре выглядела паршиво, но его и раньше дырявили – и всякий раз он с улыбкой поднимался. Он хотя бы на свободе – и это самое главное. Никто, клялся он, никто больше его не засадит; он лучше сдохнет, чем даст себя арестовать. Если ему не повезет и его загонят в угол, он засунет в рот ствол и вышибет себе мозги. Но не позволит снова затащить себя в клетку живьем.
Жизнь слишком длинна, если сидишь под замком и отсчитываешь ее секундами. Этот урок Барберио выучил за какие-то пару месяцев. Жизнь длинна, монотонна и изнурительна, и если потеряешь бдительность, то скоро начнешь думать, что лучше бы умер, чем прозябал в этой вонючей дыре. Лучше б ночью повесился на собственном ремне, чем еще сутки бороться со скукой – целых восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд.
И он поставил на карту все.
Для начала купил пистолет на тюремном черном рынке. Отдал за него все, что имел, и наделал долгов, которые, если он хотел остаться в живых, еще предстояло вернуть на свободе. Затем перешел к самому очевидному: перелез через стену. И какой бы бог ни присматривал за воришками вина из лавок, в эту ночь он смотрел прямо на Барберио, который просто, черт подери, перемахнул через эту стену и смылся без единой ищейки на хвосте.
А копы? Ну, а они просрали все, что только могли, разыскивая его там, куда он никогда бы не сунулся: арестовали его брата и невестку по подозрению в укрывательстве, хотя те даже не знали, что он сбежал, разослали ориентировки с подробным описанием того, как он выглядел до тюрьмы – а был он на двадцать фунтов толще, чем теперь. Все это Барберио узнал от Джеральдины – дамы, за которой он ухаживал в старые добрые времена, и которая наложила ему на ногу повязку и дала с собой бутыль «Саузен Комфорт», лежавшую теперь в его кармане почти пустой. Он принял и выпивку, и сочувствие, а после пошел своей дорогой, положившись на невероятный идиотизм полиции и бога, заведшего его так далеко.
Он звал своего бога Пой-Пой. Представлял его толстяком с ухмылкой от уха до уха, сэндвич с салями в одной руке и чашка черного кофе в другой. В воображении Барберио Пой-Пой пах сытым брюхом, как у мамы дома, еще в те дни, когда мама не повредилась головой, а он был ее гордостью и радостью.
К несчастью, Пой-Пой отвернулся в тот самый момент, когда единственный остроглазый коп во всем городе заметил, как Барберио отливает в переулке, и узнал его по этой устаревшей ориентировке. Молодой еще, не больше двадцати пяти, рвался в герои. Слишком тупой, чтобы понять, что к чему, по предупредительному выстрелу. Вместо того, чтобы спрятаться и дать Барберио сбежать, он пошел по переулку ему навстречу, сделав все только хуже.
У Барберио не было выхода. Он выстрелил.
Коп тоже открыл огонь. Наверное, в дело вмешался Пой-Пой. Он сбил копу прицел, и пуля, которая должна была попасть Барберио в сердце, попала в ногу, и направил ответную пулю копу прямо в физиономию. Остроглазый рухнул, словно только что вспомнил о назначенном свидании с асфальтом, а перепуганный Барберио убрался оттуда, сыпля проклятиями и истекая кровью. До этого ему убивать не приходилось, и начал он сразу с копа. Вполне уверенное начало.
Однако Пой-Пой его не покинул. Пуля в ноге тянула, но хлопотами Джеральдины кровотечение остановилось, ликер чудесным образом унял боль, и вот, несколько часов спустя, усталый, но живой Барберио хромал через весь город, забитый жаждущими мести копами – какой-то парад психопатов на полицейском балу. Теперь он молил своего покровителя лишь о месте, где сможет передохнуть. Совсем чуть-чуть, ему бы только перевести дыхание и продумать дальнейшие шаги. И подремать часик-другой тоже не помешает.
Проблема была в том, что в животе снова кололо, и эта глубинная боль в последнее время глодала его изнутри все чаще. Может быть, когда он немного отдохнет, он найдет телефон, снова позвонит Джеральдине, и она поворкует с доктором, чтобы тот его принял. Барберио планировал убраться из города к полуночи, но теперь это было маловероятно. Учитывая риски, придется остаться здесь на всю ночь и, может быть, на добрую часть следующего дня; он улизнет на свободу, когда немного восстановит силы и вытащит пулю из ноги.
Черт, как же кишки крутит. Он грешил на язву, открывшуюся от отвратительной бурды, которой кормили в тюрьме. Там многие мучились животом или кишками. После нескольких дней на пицце и пиве все наладится, он, черт возьми, был в этом уверен.
В лексиконе Барберио не было слова рак. Он никогда не задумывался о смертельных заболеваниях, особенно когда дело касалось его самого. Это как если бы корова на скотобойне шла под нож, беспокоясь о вросшем копыте. Люди его профессии, окруженные орудиями убийства, не рассчитывают, что их сведет в могилу опухоль в животе. Но болела именно она.

На участке за кинотеатром «Дворец кино» раньше стоял ресторан, но три года назад он выгорел в пожаре, и место так и не расчистили.
Его восстановление не принесло бы больших денег, так что никто не проявлял к нему интереса. Когда-то этот район был оживленным, но то в шестидесятые и ранние семидесятые. В те головокружительные десять лет места отдыха – рестораны, бары, кинотеатры – пользовались большим успехом. А затем неизбежно пришли в упадок. Молодежь все реже и реже тратила деньги здесь: появлялось все больше новых мест, популярных мест. Сначала закрылись бары, затем – рестораны. И лишь «Дворец кино», словно напоминание о славных деньках, остался стоять в этом районе, с каждым годом становившемся все беднее и опаснее.
Поросшее джунглями вьюнка, заваленное гнилыми досками заброшенное место идеально подошло Барберио. Нога ныла, он чуть не падал от усталости, боль в животе все усиливалась. Ему нужно было где-то приклонить липкую от пота голову, немедленно. Прикончить чертову бутылку «Саузен Комфорт» и подумать о Джеральдине.
Было полвторого утра; в сгоревшем ресторане любились кошки. Когда Барберио отпихнул несколько досок ограды и скрылся в тени, они в испуге исчезли в сорняках высотой в человеческий рост. Здесь пахло человечьей и кошачьей мочой, мусором и старой гарью, но для него это было убежище.
В поисках опоры Барберио привалился предплечьем к задней стене «Дворца кино», и его обильно вырвало ликером и кислотой. В стороне у стены, буквально в нескольких шагах, обнаружился сооруженный какими-то детьми навес из балок, обугленных досок и рифленого железа. «Идеально, – подумал он, – убежище внутри убежища». Пой-Пой смотрел на него, растягивая в улыбке перемазанные жиром губы. Тихо постанывая (боль в животе сегодня разыгралась не на шутку) и держась за стену, он доковылял до навеса, пригнулся и нырнул в дверной проем.
Не только он облюбовал для сна это место: присев, Барберио чувствовал под пальцами сырую дерюгу, а где-то слева зазвенела о кирпичи бутылка. Он старался не думать о висевшем в воздухе запахе – словно где-то прорвало сточную трубу. В целом тут было погано; зато безопаснее, чем на улице. Он прижался спиной к стене «Дворца кино» и медленно выдохнул, отпуская свои страхи.
Всего в квартале – может, в половине квартала – от него послышался надрывный вой полицейской сирены, и только обретенное чувство защищенности исчезло без следа. Они его загоняли, он был в этом уверен. Обдурили его, позволили ему думать, что он ушел от погони, а сами все это время неотступно следовали за ним, словно акулы, тихо и незаметно, а теперь он устал настолько, что не сможет оказать им никакого сопротивления. Черт: он пристрелил копа, но, когда они его сцапают, ему такая участь не грозит. Его они распнут.
О’кей, Пой-Пой, что дальше? Кончай удивленно таращить глаза и помоги мне выбраться.
Пару секунд ничего не происходило. Потом воображаемый бог улыбнулся, и Барберио, по чистой случайности, почувствовал спиной дверные петли.
Охренеть! Дверь. Он привалился к двери.
Рыча от боли, Барберио повернулся и провел рукой по прятавшемуся у него за спиной драгоценному выходу. На ощупь это была маленькая вентиляционная решетка всего три на три фута. Может быть, она вела в погреб, а может, в чью-то кухню – какая, нахрен, разница? Внутри безопаснее, чем снаружи: это самый первый урок, который каждый младенец получает вместе со шлепком.
Вой сирены стал громче, у Барберио по спине побежали мурашки. Мерзкий звук. Сердце от него так и заходится.
Он зашарил толстыми пальцами по краю решетки в поисках какого-нибудь замка, и, конечно, мать его дери, там был висячий замок, как и все остальное, заросший ржавчиной.
«Ну давай же, Пой-Пой, – молил он, – один последний побег, впусти меня – и, клянусь, я твой навеки».
Он потянул за замок, но, черт возьми, тот не поддавался. То ли он оказался крепче, чем выглядел, то ли сам Барберио – слабее. Может, всего понемножку.
С каждой секундой машина подкрадывалась все ближе. Сбившееся от ужаса дыхание тонуло в вое сирены.
Барберио вытащил из кармана пушку, убийцу копов, и приспособил ее под короткоствольный лом. Рычаг из нее был не лучший – слишком короткая, – но парочка подходов пополам с проклятьями сделали свое дело. Замок поддался; ему в лицо поднялось облако ржавой пыли. Он едва успел сдержать победный крик.
Так, теперь открыть решетку и убраться из этого клятого мира во тьму.
Он пропихнул в нее пальцы и потянул. От боли, от оглушительной боли, сковавшей кишки и хлынувшей вниз, к ноге, закружилась голова.
– Открывайся, чтоб тебя, – сказал он решетке. – Сезам, откройся.
Дверь уступила.
Она открылась внезапно – Барберио полетел обратно на влажную дерюгу. Всего через секунду он уже снова стоял на ногах, пристально глядя в темноту внутри темноты, заполнявшей «Дворец кино».
«И на копов наплевать,  – подумал он, приободрившись, – тайничок мой меня будет согревать». 
Там и вправду было тепло: на самом деле, почти что жарко. Идущий из проема поток воздуха пах так, словно грелся довольно долго.
Ногу свело судорогой, и она чертовски болела – Барберио, хромая, ступил в царившую за проходом абсолютную тьму. В это же время машина завернула за угол, и детский плач сирен умолк. Что это там? Уж не топот полицейских ног по тротуару?
Он неуклюже обернулся во тьме – нога обвисла мертвым грузом, ступня, по ощущениям, распухла, как арбуз, – и потянул за собой решетку. Он почувствовал удовлетворение, словно поднял подвесной мост и отрезал от себя врагов, оставив их по другую сторону рва; почему-то то, что они могли так же легко, как он сам, открыть решетку и пойти за ним, казалось неважным. Он был по-детски уверен, что здесь его никто не найдет. Пока он не видит своих преследователей, они его тоже не видят.
Если копы и правда заглянули в поисках него на сгоревший участок, он их не услышал. Может, он ошибся; может, они гнались вниз по улице за другим несчастным бродягой, не за ним. Ну и ладно, какая разница. Он нашел себе милое местечко для отдыха, и это было замечательно.
Странно, пахло здесь все-таки не так уж скверно. В отличие от спертого воздуха погреба или подвала, внутри тайничка обстановка была поживее. Нет, свежим этот воздух точно не назовешь – а вот застоявшимся и душным вполне, – но в нем слышалось жужжание. Оно отчетливо звенело в ушах, от него покалывала, как под холодным душем, кожа, оно червем ползло вверх по ноздрям и будило в мозгу самые странные мысли. Словно он был под кайфом – настолько стало хорошо. Нога больше не болела, а если и да, то внимание Барберио полностью переключилось на фантазии в голове. Он был полон фантазиями по самую макушку: танцующими девушками, целующимися парочками, прощаниями на перроне, старыми мрачными домами, комиками, ковбоями, подводными приключениями – событиями, которые не пережить и за миллион лет и которые, однако, вызывали в нем острое чувство причастности, подлинное и неоспоримое. Он хотел плакать над прощаниями, но в то же время хотел смеяться над комедиями, а в то же время – глазеть на девушек и кричать ковбоям.
Да что это за место такое? Он попытался осмотреться, стряхнуть чарующие видения, которые так и стояли, черт их возьми, перед глазами. Комната вокруг была не больше четырех футов шириной, но высокой и залитой мерцающим светом, сочившимся из трещин во внутренней стене. Шел «Сатирикон», второй из двух фильмов Феллини, которые показывали во «Дворце» на двойном сеансе поздним вечером этой субботы.
Барберио никогда не видел этот фильм, даже о Феллини никогда не слышал. Ему бы стало мерзко (какая-то гомосятина, дерьмо итальянское). Он предпочитал подводные приключения, фильмы о войне. О, и танцующих девиц. Что угодно с танцующими девицами.
Странно: хотя он считал, что он один в своем тайничке, у него появилось необъяснимое чувство, будто на него смотрят. За калейдоскопом изображений Басби Беркли, мелькавших у него в голове, ему чудились глаза – тысячи следивших за ним глаз. Не такое страшное ощущение, чтобы хотелось заглушить его выпивкой, но взгляды следовали за ним неотступно, пялились на него, словно там было на что посмотреть, иногда смеялись над ним, иногда плакали, но в основном просто жадно глазели.
По правде сказать, он все равно не мог ничего с этим поделать. Тело его предало; он совсем не чувствовал ни рук, ни ног. Он не знал об этом, – и, пожалуй, хорошо, что не знал, – но он повредил свою рану, пока пробирался сюда, и теперь истекал кровью.
Примерно в 2:55 утра, когда «Сатирикон» Феллини подошел к своему двусмысленному финалу, Барберио умер в закутке между внешней и задней стенами кинотеатра.
В здании «Дворца кино» когда-то располагалась церковь, и если бы он, умирая, поднял голову, то мельком заметил бы неумелую фреску, изображающую Воинство небесное, все еще виднеющееся из-под слоя грязи, и подумал, что вознесется и сам. Но он умер, смотря на танцующих девиц, и не жалел об этом.
Ложную стену, через которую проходил свет с задней части экрана, возвели в попытке как-то прикрыть фреску с Воинством. Этот вариант казался более почтительным, чем решение насовсем закрасить ангелов, а, кроме того, заказчик смутно подозревал, что мыльный пузырь кинотеатра рано или поздно лопнет. В этом случае он попросту снесет стену и вернется в строй, начав славить Господа вместо Гарбо.
Но этого не произошло. Несмотря на хрупкость пузыря, тот так и не лопнул, и кинотеатр остался на месте. Неверующий Фома (по имени Гарри Кливленд) умер, и про этот закуток позабыли. Никто из ныне живущих не подозревал о его существовании. Даже если бы Барберио перевернул вверх дном весь город, он не смог бы отыскать более укромного места для смерти.
Однако закуток, сам его воздух, в эти пятьдесят лет жил собственной жизнью. И, словно резервуар, хранил в себе пронзительные взгляды тысяч, десятков тысяч глаз. Сквозь экран «Дворца кино» в скрытый ото всех уголок на протяжении полувека просачивались отголоски зрителей, отдававших этим мерцающим иллюзиям свои симпатии и страсть, энергия их чувств набирала силу, словно забытый коньяк. Рано или поздно она должна была вырваться на волю. Не хватало лишь катализатора.
Им стал рак Барберио.

Часть вторая: полный метр  

На лице бродившей по тесному фойе «Дворца кино» уже примерно двадцать минут девчонки в платье светло-вишневой с желтым расцветки все явственнее читалось беспокойство. Было почти три утра, и поздние сеансы давно закончились.
Со смерти Барберио в задней части кинотеатра прошло восемь месяцев – восемь медленных месяцев, на протяжении которых дела шли в лучшем случае ни шатко ни валко. И все-таки поздние двойные сеансы по пятницам и субботам всегда собирали зрителей. Сегодня это были фильмы с Иствудом: спагетти-вестерны. Девушка в вишневом платье, на взгляд Берди, была непохожа на фанатку вестернов; все-таки не совсем женский жанр. Может быть, она здесь ради Иствуда, а не ради насилия – хоть Берди никогда и не видела красоты в его лице с вечным прищуром.
– Чем я могу вам помочь? – спросила Берди.
Девушка бросила на Берди нервный взгляд.
– Я жду своего парня, – ответила она. – Дина.
– Вы с ним потерялись?
– Он пошел в уборную после сеанса и до сих пор не вернулся.
– Ему что… эм… поплохело?
– О нет, – быстро ответила девушка, защищая свою зазнобу от сомнений в трезвости.
– Я попрошу кого-нибудь пойти поискать его, – сказала Берди. Было поздно, она устала и подрастеряла всякую расторопность. Ей совсем не улыбалось оставаться в этом вшивом кинотеатре дольше положенного. Она хотела домой; лечь в кровать и уснуть. Лишь уснуть. В свои тридцать четыре она считала, что уже выросла из секса. Кровать предназначалась для сна, особенно в случае толстушек.
Она толкнула вращающуюся дверь и заглянула в зрительный зал. Ее окутал тяжелый запах сигарет, попкорна и пота; здесь было на несколько градусов жарче, чем в фойе.
– Рики?
Рики запирал заднюю дверь в дальнем конце зала.
– Запах совсем выветрился, – сообщил он.
– Хорошо.
– Несколько месяцев назад со стороны экрана жутко воняло.
– Там за дверью что-то сдохло.
– Можно тебя на минутку? – позвала Берди.
– Чего тебе?
Рики неспешно пошел вверх по застеленному красным ковром проходу, позвякивая ключами на поясе.
На его футболке красовалась надпись «Только молодые умирают праведниками».
– Какие-то проблемы? – спросил он, высмаркиваясь.
– Там девушка. Говорит, ее парень в сортире потерялся.
Рики выглядел разочарованно.
– В сортире?
– Ага. Посмотришь? Тебя это не слишком затруднит?
«Могла бы для начала засунуть подальше свой сарказм», – подумал он, кисло улыбнувшись. Они слишком много пережили вместе, а это в итоге всегда серьезно бьет по дружбе. Кроме того, Берди позволила себе очень жестоко (и справедливо) отозваться о его знакомых, и он дал ответный залп из всех орудий. После этого они не разговаривали друг с другом три с половиной недели. Теперь установилось напряженное перемирие, заключенное скорее из одного здравомыслия. И соблюдалось оно весьма нестрого.
Рики повернулся, вразвалочку прошел вниз по дорожке, свернул на пятом ряду и начал протискиваться по нему к сортиру, поднимая перед собой сиденья кресел. У этих кресел были и лучшие деньки: в далекие времена выхода «Вперед, путешественник». Теперь они выглядели абсолютно растерзанными: их надо было или чинить, или попросту заменить. Только в одном пятом ряду четыре кресла порезали так, что не восстановишь, а теперь он заметил и пятое выпотрошенное сидение, остававшееся до этого вечера целым. Какой-то дурной молокосос устал от фильма и/или своей девчонки, но был слишком обдолбан, чтобы уйти. Были времена, когда Рики и сам занимался таким – и считал это вкладом в борьбу за свободу против открывавших такие злачные места капиталистов. Времена, в которые он творил много всякой хрени.
Берди видела, как он заглядывает в мужской туалет. «Вышвырнут его оттуда, – думала она с недоброй ухмылочкой, – как раз по нему обращение». Подумать только, она же была от него без ума в прежние времена (полгода назад), когда ей так нравились парни с острыми – порезаться можно – чертами лица, носом, как у Дуранте, и доскональным знанием фильмографии де Ниро. Теперь она видела, каков он на самом деле – бродяга с потонувшего корабля надежды. Все так же глотает наркоту, так же считает себя – в теории – бисексуалом, так же обожает ранние фильмы Полански и символический пацифизм. Да что у него за каша в голове? «Та же, что и у тебя когда-то, – пожурила она себя, – ты ведь считала эти праздные шатания сексуальными».
Несколько секунд Берди выжидающе смотрела на дверь. Когда Рики так и не появился, она на минутку вернулась в фойе, посмотреть, что поделывает девчонка. Та опиралась о перила и курила сигарету, словно неумелая актриса, так и не научившаяся делать это, как подобает. Она почесала ногу – юбка задралась.
– Колготки, – пояснила она.
– Менеджер уже ищет Дина.
– Спасибо. – Она снова почесалась. – У меня от них сыпь – аллергия.
Милые ножки девушки были усыпаны прыщами, что сильно портило весь вид.
– Это потому, что я переволновалась, – заявила она. – Стоит мне переволноваться, и у меня высыпает аллергия.
– О.
– Знаете, наверное, Дин сбежал, когда я отвернулась. Он может. Ему наср… Ему все равно.
Берди чувствовала, что может заплакать – вот засада. В слезах она была некрасива. Можно кричать, даже драться. Но никаких слез.
– Все будет в порядке, – выдавила она, силясь не разреветься.
– Нет, не будет, – ответила девушка. – Ничего не будет в порядке, потому что он говнюк. Обращается с людьми, как с грязью. – Она затушила наполовину выкуренную сигарету острым носком вишневой туфли, проследив за тем, чтобы не осталось ни одного тлеющего кусочка табака.
– Мужчинам ведь плевать? – спросила она, смотря на Берди с прямотой, от которой таяло сердце. Под мастерски нанесенным макияжем скрывалось лицо семнадцатилетней на вид девушки – точно ни годом больше. Тушь немного смазалась, а под глазами синели круги.
– Да, – подтвердила Берди, помня собственный болезненный опыт. – Да, им плевать.
Берди печально подумала о том, что никогда не была так же привлекательна, как эта усталая нимфетка. Ее глаза были слишком малы, а руки слишком толсты. (Давай честно, девочка, не только руки). Но руки были хуже всего; она убеждала себя в этом. Она знала мужиков, множество мужиков, пускавших слюну на большую грудь, на пышные задницы, но ни один из знакомых ей мужчин не любил толстых рук. Они всегда хотели иметь возможность обхватить запястье девушки большим и указательным пальцами – незатейливый способ выразить чувство. Ее толстые ладони переходили в толстые предплечья и, слишком быстро, – в толстые плечи. Мужчины не могли обхватить ее за запястье, потому что у нее не было запястий, и это их отпугивало. Ну, это точно была одна из причин. Кроме того, ей достался острый ум – а это всегда помеха для той, что хочет, чтобы мужчины падали к ее ногам. Но из всех причин своей невезучести в любви она предпочитала считать самой вероятной толстые руки.
А у этой девушки были руки балийской танцовщицы; ее запястья выглядели тонкими, как стекло, и будто бы такими же хрупкими.
Просто отвратительно. К тому же, наверное, и беседу поддержать не умеет толком. Боже, да у этой девочки все тузы на руках.
– Как тебя зовут? – спросила она.
– Линди Ли, – ответила девушка.
Ну конечно.

Рики подумал, что она ошибается. Это точно не туалет, говорил он самому себе. Он, судя по всему, стоял на главной улице приграничного городка, какие видел в двух сотнях вестернов. Кажется, поднималась буря, и приходилось щуриться от лезущей в глаза пыли. Через воронки рыжевато-серого воздуха он вроде бы различал торговые лавки, офис шерифа и салун. Они занимали место туалетных кабинок. Мимо него кружились под горячим пустынным ветром редкие перекати-поле. Земля под ногами казалась прессованным песком – ни намека на кафель. Ни намека, даже призрачного, на хоть какой-то туалет.
Рики посмотрел направо. Там, где должна была стоять стена сортира, улица уходила в нарисованную даль с кривой перспективой. Фальшивка, конечно, – все это было фальшивкой. Разумеется, если бы он сконцентрировался, то смог бы заглянуть за этот мираж и увидеть, откуда он взялся; проекции, скрытые эффекты молний, задники, макеты – полный сценический набор. Но хотя он концентрировался настолько, насколько позволяла ему слегка мутная от таблеток голова, он, кажется, был попросту не в состоянии уцепить эту иллюзию за край и сорвать ее.
И ветер продолжал дуть, а перекати-поле продолжали перекатываться. Где-то за завесой бури хлопнула дверь амбара, открылась и вновь хлопнула на ветру. Он даже почувствовал запах конского навоза. Впечатление было чертовски натуральным, настолько, что от восхищения у него перехватило дух.
Кто бы ни построил эту необычайную съемочную площадку, своего он добился – она впечатляла. Но пора было прекращать эти игры.
Он обернулся к двери туалета. Она пропала. Ее стерла стена пыли, и Рики вдруг застрял здесь в одиночестве.
Продолжала хлопать дверь амбара. Сквозь усиливающуюся бурю перекликались люди. Где же салун и офис шерифа? Они тоже пропали. В Рики проснулось чувство, которого он не испытывал с детства, – чувство паники, когда теряешь родительскую руку. Теперь же этим потерянным родителем стал его разум.
Где-то слева прозвучал из центра бури выстрел, в воздухе что-то просвистело, и Рики почувствовал острую боль. Он дотянулся до мочки уха и осторожно пощупал, где болело. Ему отстрелило часть уха, приличный кусок мочки. Серьга куда-то делась, а пальцы были в крови – в настоящей крови. Кто-то или целился ему в голову и промазал, или шутил очень хреновые шутки.
– Эй, приятель, – воскликнул он в пасть вьющейся у его ног клятой иллюзии: вдруг удастся понять, где его враг. Но не видел ни души. Пыль поймала его в западню: было рискованно идти и вперед, и назад. Стрелявший мог быть где угодно и выжидать, что Рики двинется в его направлении.
– Мне такое не по вкусу, – сказал он громко, надеясь как-то докричаться до реального мира, чтобы тот спас его истерзанный разум. Он покопался в кармане джинсов в поисках одной-двух таблеток – чего-то, что хоть как-то спасет положение, но попробовать радугу была не судьба: в глубинах кармана не нашлось даже поганого Валиума. Он почувствовал себя голым. Как некстати он потерялся в одном из кошмаров Зейна Грея.
Снова прогремел выстрел, в этот раз без свиста. Рики был уверен: это потому, что в него попали, – но не видел крови и не чувствовал боли, так что не мог сказать наверняка.
Потом послышался хлопок дверных створок салуна, который ни с чем не спутать, и где-то неподалеку застонал человек. На мгновение в небе появился просвет. Он правда разглядел салун и выпавшего из него паренька, оставившего позади нарисованный мир столов, зеркал и головорезов? Прежде чем он успел всмотреться, просвет скрылся за стеной пыли, и он сомневался в том, что видел. А затем, к его изумлению, примеченный им паренек оказался рядом, всего в футе от него, и, смертельно раненный, повалился Рики на руки. Он походил на героя этого фильма не больше, чем сам Рики. Его бомбер был добротно сшит по моде пятидесятых, с футболки улыбался Микки Маус.
Левый глаз Микки был прострелен и все еще кровоточил. Несомненно, пуля попала пареньку в самое сердце.
Он разлепил посиневшие губы и, пробормотав на выдохе: «Какого хрена тут творится?», умер.
Его последним словам не хватало стиля, но в них слышалось глубокое чувство. Несколько секунд Рики просто смотрел в его застывшее лицо, но потом руки заныли под тяжестью мертвого груза, и пришлось бросить его. Когда тело коснулось земли, пыль на мгновение превратилась в покрытую пятнами мочи плитку. Но затем иллюзия восстановилась, и закружилась пыль, и покатились перекати-поле, и он остался стоять на Главной улице Дедвуд Галч с мертвецом у ног.
Рики почувствовал внутри нечто очень похожее на ломку. Руки и ноги дрожали в виттовой пляске, и очень сильно хотелось отлить. Еще чуть-чуть – и он намочит штаны.
«Где-то здесь, – думал он, – где-то в этом безумном мире висит писсуар». Стоит стена, исписанная граффити и номерами для помешанных на сексе, с нацарапанной на плитке надписью «Тут не бомбоубежище» и кучей неприличных рисунков. Здесь резервуары с водой, пустые держатели для туалетной бумаги и сломанные сидения. Застарелый запах мочи и пердежа. «Ищи! Бога ради, найди поскорее реальность, пока иллюзия не нанесла тебе непоправимого вреда».
«Если, интереса ради, предположить, что салун и лавки – туалетные кабинки, то писсуар должен быть прямо за мной, – рассудил он. – Тогда шаг назад. Это не может быть опаснее, чем стоять посреди улицы, пока по мне кто-то палит».
Два шага, два осторожных шага, – а позади лишь воздух. Но на третий – ну-ка, что это тут у нас? – он нащупал рукой холодный кафель.
– Уи-и! – воскликнул он. Это был писсуар: прикасаясь к нему, Рики чувствовал себя так, словно нашел золото в мусорном баке. Это что, резкий запах дезинфицирующего средства из желоба? Он, родимый, он самый.
Не переставая радостно ухать, он расстегнул молнию и начал опорожнять ноющий мочевой пузырь, брызгая в спешке на ноги. К черту все – он одолел эту иллюзию. Разумеется, если он сейчас повернется, видение уже рассеется. Салун, мертвый мальчишка, буря – все пропадет. Какой-то химический трип, слишком много плохой наркоты в крови, хреновые шутки воображения. Когда он стряхнул последние капли на замшевые ботинки, послышался голос главного героя фильма.
– Какого эт ты тут творишь? Ссышь на моей улице, парниша?
Это был голос Джона Уэйна, точный до последнего невнятного звука – и прямо у него за спиной. Рики не мог даже подумать о том, чтобы обернуться. Этот чувак точно ему башку прострелит. Были в его голосе эти угрожающие нотки, так и говорящие: «Я готов к бою, давай, рискни». У ковбоя было оружие, а Рики держал в руке лишь свой член, который не шел ни в какое сравнение с пушкой, даже если бы не падал.
Он очень осторожно засунул ствол в штаны и застегнул молнию, а потом поднял руки. Подрагивающий в воздухе туалет вновь исчез. Завыла буря, с уха закапала на шею кровь.
– О’кей, парниша, а ну-ка снимай кобуру и бросай ее на землю. Слышишь? – спросил Уэйн.
– Да.
– Медленно и аккуратно – и держи руки так, чтобы я их видел.
Черт, да этот чувак и правда в образе.
Медленно и аккуратно, как и требовал мужчина, Рики расстегнул ремень, вытянул его из петель джинсов и бросил на пол. Ключи должны были звякнуть о кафель, и он молил Бога, чтобы так и случилось. Но хрен ему. Послышался глухой стук, с которым металл касается песка.
– О’кей, – сказал Уэйн. – Ты ведешь себя уже лучше. Что скажешь в свое оправдание?
– Прошу прощения? – оторопело произнес Рики.
– Прощения?
– За то, что ссал на улице.
– Не думаю, что одних извинений достаточно для искупления, – сказал Уэйн.
– Но мне правда жаль. Это была ошибка.
– Мы здесь по горло вами, чужаками, сыты. Обнаружил того пацана со спущенными штанами – он делал кучу посередине салуна. Так я считаю, что это грубо! Кто вас, сукины вы дети, только воспитывал? Этому они вас учат в ваших модных восточных школах?
– Мне нет прощения.
– Это верно, черт тебя дери, – протянул Уэйн. – Пацан с тобой?
– Образно говоря.
– Это что еще за модные словечки? – Он ткнул пушку Рики в спину – по ощущениям она была вполне настоящей. – Вы вместе или нет?
– Я, значит…
– На этой земле ты не значишь ничего, мистер, можешь мне поверить. – Послышался щелчок взводимого курка. – Почему бы тебе не повернуться, сынок, и не показать нам, из какого ты теста?
Рики уже видел такие сцены. Человек поворачивается, хватается за спрятанный пистолет, и Уэйн в него стреляет. Ни переговоров, ни разглагольствований об этике: пуля справляется с проблемой лучше слов.
– Повернись, я сказал.
Рики очень медленно обернулся и оказался лицом к лицу с человеком, пережившим тысячи перестрелок, – и это был или он сам во плоти, или его блестяще подделанный образ. Уэйн средних лет, еще до того, как он растолстел и пострашнел. Уэйн времен «Рио-Гранде», покрытый пылью после долгой дороги, с прищуром человека, который всю свою жизнь вглядывается в горизонт. Рики никогда не любил вестерны. Он ненавидел дутую мужественность, восхваление грязи и дешевый героизм. Парни его поколения совали цветы в стволы винтовок, и в те времена он считал, что так и надо; по правде, считал так и до сих пор.
Это лицо, такое напыщенно-мужественное, такое непримиримое, олицетворяло не одну смертельную ложь – о славном освоении Америкой новых земель, об оправданности скорого суда, о чуткости в сердцах мерзавцев. Рики ненавидел это лицо. У него просто руки чесались по нему врезать.
Ну все, нахрен, если этот актер, кем бы он ни был, все равно его пристрелит, что он потеряет, если вмажет ублюдку по лицу? Рики облек свою мысль в действие: сжал кулак, замахнулся и врезал костяшками Уэйну по подбородку. Актер был ближе своего изображения на экране. Он не смог отразить удар, и Рики, воспользовавшись этим шансом, выбил из его руки пушку. А потом, решив идти до конца, бешено замолотил его по корпусу – так же, как видел в фильмах. Впечатляющее зрелище.
Его противник попятился под градом ударов – и споткнулся, зацепившись шпорой за волосы мертвого паренька. Он потерял равновесие и, побежденный, рухнул в пыль.
Ублюдок проиграл! Рики почувствовал дрожь, которой никогда не ощущал прежде: радость от физического превосходства. Боже милостивый! Он одолел величайшего на свете ковбоя. Торжество победы пересилило его критический подход. Песчаная буря вдруг начала усиливаться. Уэйн все еще валялся на полу, весь в брызгах крови из разбитых носа и губы. Его уже почти скрыл за собой песок, словно опустив занавес на его позорное поражение.
– Поднимайся, – скомандовал Рики, стараясь пользоваться ситуацией, пока не утратил эту возможность безвозвратно.
Кажется, Уэйн за песчаной завесой усмехнулся.
– Что ж, парниша, – сказал он с прищуром, потирая подбородок, – мы еще сделаем из тебя мужика…
Тут все нарастающая буря размыла его черты, и на его месте в мгновение ока оказалось что-то, что Рики никак не мог опознать. Эта форма одновременно напоминала и не напоминала Уэйна, так стремительно сдавшегося перед проявлением бесчеловечности.
А буря уже ожесточенно швыряла в него песок, забиваясь в уши и слепя глаза. Рики, задыхаясь, отшатнулся от места драки, каким-то чудом обнаружил стену и дверь – прежде, чем он успел сообразить, что к чему, ревущая буря выплюнула его в тишину «Дворца кино».
Там он, хоть и дал себе клятву быть мужиком, когда отрастил усы, издал тихий визг, который посрамил бы и Фэй Рэй, и отключился.

А в фойе Линди Ли рассказывала Берди, почему ей не очень нравятся фильмы.
– То есть, Дин любит фильмы о ковбоях. А мне такое не очень нравится. Наверное, не стоит мне это вам говорить…
– Нет, все нормально.
– …ну, то есть, вы-то, наверное, очень любите кино. Вы же здесь работаете.
– Некоторые фильмы мне нравятся. Но не все.
– О, – кажется, девушка удивилась. Наверное, ее удивляло множество вещей. – А мне, знаете, нравятся фильмы о природе.
– Да…
– Ну знаете? Животные там… и всякое такое.
– Да… – Берди вспомнила свои подозрения о том, что из Линди Ли никудышная собеседница. Тут она не ошиблась.
– Интересно, что их там задержало? – спросила Линди.
Проведенная Рики в центре песчаной бури вечность в реальности длилась не больше двух минут. Но в фильмах время тянется дольше.
– Пойду посмотрю, – отважно сказала Берди.
– Наверное, он ушел без меня, – повторила Линди.
– Посмотрим.
– Спасибо.
– Не волнуйся, – сказала Берди. Проходя мимо девушки, она легко коснулась ее тонкой руки. – Я уверена, что все хорошо.
Она исчезла за вращающейся дверью, оставив Линди Ли в фойе одну. Линди вздохнула. Дин был не первым парнем, сбежавшим от нее, потому что она отказывалась с ним тискаться. У Линди имелись собственные соображения о том, когда и как случится ее первый раз с парнем; и время это еще не пришло, а Дин этим парнем не был. Он был слишком изворотлив, слишком хитер, а от его волос пахло дизельным маслом. Если он и сбежал, то глаза выплакивать она не станет. Как сказала бы мама, в море еще полно рыбы.
Она разглядывала постеры фильмов следующей недели и вдруг услышала позади топот – там был пегий кролик, толстенький, сонный очаровашка; он сидел посреди фойе и смотрел прямо на нее.
– Привет, – сказал кролик.
И мило лизнул свою шерстку.
Линди Ли любила животных, любила фильмы о живой природе, в которых их показывали в естественной среде обитания и под музыку Россини, где скорпионы во время спаривания танцевали кадриль, а каждого медвежонка ласково называли маленьким негодником. Она обожала такое. Но больше всего она любила кроликов.
Кролик сделал пару прыжков к ней. Линди присела на колени, чтобы его погладить. Он был теплым, а его глазки – круглыми и розовыми. Он пропрыгал мимо нее к лестнице.
– О, мне кажется, тебе не стоит подниматься, – сказала она.
Во-первых, наверху было темно. Во-вторых, там на стене висел знак «Вход только для персонала». Но кролик, судя по всему, был настроен решительно – шустрый крошка намного ее опередил, и она последовала за ним по ступеням.
Наверху было темно, хоть глаз выколи. Кролик исчез.
На его месте сидел кто-то другой, кто-то с горящими огнем глазами.
Для Линди Ли можно было обойтись и простыми иллюзиями. Не было нужды создавать для нее целый фильм, как для мальчишки, она и так витала в облаках. Легкая добыча.
– Привет, – сказала Линди Ли, слегка испуганная видом существа перед собой. Она смотрела в темноту, стараясь увидеть его очертания, хоть намек на лицо. Но лица не было. Оно даже не дышало.
Она сделала шаг назад по лестнице, но существо вдруг бросилось к ней и схватило ее прежде, чем она успела упасть, быстро и интимно затыкая ей рот.
Страсти у нее было немного, красть нечего, – но оно чувствовало, что здесь все равно есть чем поживиться. Ее нежное тело выглядело многообещающе: все эти нетронутые отверстия… Оно протащило Линди по оставшимся ступеням наверх и припрятало ее для дальнейшего изучения.

– Рики? О боже, Рики!
Берди склонилась над телом Рики и потрясла его. Хотя бы дышит, уже что-то; и, хотя сначала ей показалось, что крови слишком много, на деле его рана оказалась всего лишь порезом в ухе.
Она вновь потрясла его, уже грубее, но безрезультатно. После судорожных поисков она нащупала его пульс: сильный и спокойный. Видимо, на него кто-то напал, может, пропавший парень Линди Ли. В таком случае, где он сам? Наверное, все еще в сортире, вооруженный и опасный. Ни за что на свете она не сделает такую глупость, не пойдет проверять – она видела такое слишком много раз. Дева в беде, избитый штамп. Темная комната, рыщущее в ней чудовище. Ну что ж, вместо того чтобы сломя голову ринуться навстречу этому клише, она сделает то, к чему много раз призывала в душе героинь: плюнет на любопытство и вызовет копов.
Оставив Рики лежать на том же месте, Берди поднялась по проходу и вышла в фойе.
Там было пусто. Линди Ли или совершенно махнула на своего парня рукой, или нашла на улице другого желающего проводить ее до дома. В любом случае она закрыла за собой парадный вход, оставив за собой лишь легкий запах пудры «Джонсонс Беби». «О’кей, это существенно упрощает дело», – подумала Берди, заходя в кассу, чтобы позвонить копам. Ей нравилось думать, что девушке хватило здравого смысла отказаться от вшивого поклонника.
Она сняла телефонную трубку и сразу же услышала в ней голос.
– Ну привет, – сказал кто-то вкрадчивым гнусавым голосом. – Уже слегка поздновато для звонков, не находишь?
Берди была уверена, что это не оператор. Она еще даже не набрала номер.
К тому же голос напоминал о Петере Лорре.
– С кем я говорю?
– Ты меня не узнаешь?
– Я хочу поговорить с полицейским.
– Хотел бы я тебе помочь, правда.
– Освободите линию, а? У нас чрезвычайная ситуация! Мне нужен полицейский участок.
– Я и в первый раз тебя услышал, – продолжал гнусавить незнакомец.
– Кто вы?
– Эта реплика уже была.
– У нас здесь раненый. Пожалуйста,  можете…
– Бедный Рик.
Он знает, как его зовут. «Бедный Рик» – словно о дорогом друге.
Она чувствовала, как выступают на лбу капельки пота, чувствовала, как они сочатся из пор. Он знает, как зовут Рики.
– Бедный, бедный Рик, – повторил незнакомец. – И все же, я уверен, нас всех ждет счастливый конец. А ты?
– Это дело жизни и смерти, – настаивала Берди, впечатленная тем, насколько сдержанно звучит ее голос.
– Я знаю, – ответил Лорре. – Разве не захватывающе?
– Черт тебя дери! Положи трубку! Или помоги мне…
– Помочь с чем? Что может в такой ситуации сделать толстая девица вроде тебя, кроме как зарыдать?
– Сраный подонок.
– Всегда пожалуйста.
– Я тебя знаю?
– И да, и нет, – уклончиво отозвался он.
– Ты один из дружков Рики, да? – один из нариков, с которыми тот шлялся раньше. Это все какая-то идиотская игра. – Отлично, твоя тупая шуточка удалась. А теперь освободи линию, пока не нанес кому-нибудь серьезного вреда.
– Ты взволнована, – ласково произнес незнакомец. – Я понимаю… – его голос, как по волшебству, изменился, став на октаву выше, – ты пытаешься помочь тому, кого любишь… – Теперь он был женским, акцент изменился, масленность перешла в мурлыканье. И вот это уже был голос Гарбо.
– Бедный Ричард, – сказала она Берди. – Он так старался, правда? – Она была нежна, словно ягненок.
Берди потеряла дар речи: эта пародия была столь же безупречной, как и пародия Лорре, голос так же походил на женский, как прежде – на мужской.
– Хорошо, ты меня впечатлил, – сказала Берди. – А теперь дай мне поговорить с копами.
– Разве в такую прекрасную ночь не приятнее прогуляться, Берди? Вдвоем – только мы, девочки.
– Ты знаешь мое имя.
– Конечно я знаю твое имя. Мы с тобой очень близки.
– В каком смысле «близки»?
В ответ послышался гортанный смех, милый смех Гарбо.
Берди так больше не могла. Эта шутка была слишком хитроумной; она чувствовала, как поддается на уловку, словно и правда разговаривала со звездой.
– Нет, – сказала она в трубку, – ты не убедишь меня в этом, слышишь? – Тут она сорвалась. – Ты фальшивка! – рявкнула она в телефонную трубку так громко, что та задрожала, и с силой бросила ее на рычаг. Она открыла кассу и подошла к входной двери. Линди Ли не просто захлопнула ее за собой. Дверь была закрыта и сболчена изнутри.
– Черт, – тихо сказала Берди.
Внезапно фойе показалось ей меньше, чем она думала – как и запас ее спокойствия. Она мысленно залепила себе пощечину – стандартное средство от истерики всех героинь. Обдумав все, она проинструктировала саму себя.
Первое: дверь закрыта. Линди Ли не закрывала ее, Рики не мог закрыть, а уж она ее точно не закрывала. А значит…
Второе: где-то здесь псих. Может, тот, та или то самое, что говорило с ней по телефону. А значит…
Третье: он, она или оно имеет доступ к другому телефону где-то внутри здания. И единственный, о котором она знала, стоял на втором этаже, в кладовке. Но туда она не сунется ни за что. Подробности смотреть в «Деве в беде». А значит…
Четвертое: ей нужно открыть дверь ключом Рики.
Хорошо, а теперь в форме приказа: забери у Рики ключи.
Берди вернулась в зрительный зал. Почему-то подрагивало освещение – или это зрительный нерв шалит от паники? Нет, лампы чуть мерцали; весь зал словно пульсировал, словно дышал.
«Не обращай внимания: достань ключи».
Она ринулась вниз по проходу, как всегда во время бега, волнуясь, не колышутся ли ее грудь и ягодицы. «Хороша же я сейчас, – думала она, – в глазах любого, у кого они есть». Все еще лежавший без сознания Рики стонал. Берди поискала ключи, но его ремень куда-то делся.
– Рики… – позвала она, пригнувшись к его лицу. Тот только громче застонал. – Рики, ты меня слышишь? Это Берди, Рик. Берди. 
– Берди?
– Нас тут заперли, Рики. Где ключи?
– …ключи?
– На тебе нет ремня, Рики, – проговорила она медленно, будто разговаривала с идиотом. – Где. Твои. Ключи?
Головоломка, которую, несмотря на головную боль, пытался решить Рики, вдруг сложилась, и он сел.
– Парень! – воскликнул он.
– Какой парень?
– В сортире. Мертвый парень в сортире.
– Мертвый? О боже. Мертвый? Ты уверен?
Казалось, будто Рики в каком-то трансе. Он не смотрел на Берди; просто пялился вперед, разглядывая что-то невидимое для нее.
– Где ключи? – спросила она снова. – Рики.  Это важно. Сосредоточься.
– Ключи?
Она хотела дать пощечину и ему, но его лицо было уже в крови, и это показалось ей жестоким.
– На полу, – сказал он вскоре.
– В сортире? На полу в сортире?
Рики кивнул. Видимо, это движение потревожило какие-то темные мысли в его голове: внезапно Берди показалось, что он сейчас заплачет.
– Все будет хорошо, – сказала она.
Рики коснулся руками лица и ощупал его, словно пытаясь в чем-то удостовериться.
– Я здесь? – спросил он тихо. Берди его не услышала – она бодрилась для похода в сортир. Ей придется, без сомнения, придется туда пойти, лежит там тело или нет. Зайди, возьми ключи и уноси ноги. Давай же. 
Берди переступила через порог. В эту же секунду она осознала, что никогда раньше не бывала в мужском туалете. И она искренне надеялась, что этот раз станет первым и последним.
Туалет почти тонул в темноте. Свет мигал в той же судорожной манере, что и в зрительном зале, но не так быстро. Она встала в проходе, давая глазам привыкнуть к сумраку, и огляделась.
Туалет был пуст. Никакого парня на полу не было, ни мертвого, ни живого.
А вот ключи были. Пояс Рики лежал на дне писсуара. Берди выловила его, чувствуя, как заболели пазухи от удушливого запаха дезинфицирующего средства. Сняв ключи с кольца, она попятилась из туалета в относительно приятно пахнущий зал. Вот и все, проще некуда.
Рики умудрился добраться до кресла и обмяк в нем. Выглядел он как никогда нездоровым и преисполненным жалости к себе. Когда он услышал шаги Берди, то поднял голову.
– Я достала ключи, – сказала она.
Он невнятно заворчал – боже, подумала Берди, он явно не в себе. Но ее жалость несколько улетучилась. У него явно были галлюцинации, вероятно, химического происхождения. Это, черт подери, была его собственная вина.
– Там нет никакого парня, Рики.
– Что?
– В сортире нет никакого парня, никого нет. Ты под чем вообще?
Рики опустил взгляд на свои трясущиеся руки.
– Я чист. Правда.
– Чертов дурак, – сказала Берди. В принципе, она могла бы ожидать от него какой-то гадости в отместку, но розыгрыши были не в его духе. В каком-то смысле Рики был пуританин – одна из привлекательных его черт.
– Тебе нужен врач?
Он мрачно покачал головой.
– Уверен?
– Я сказал: нет, – отрезал он.
– Хорошо, мое дело – предложить. – Берди уже поднималась по проходу, что-то бормоча себе под нос. У двери в фойе она остановилась и добавила: – Думаю, у нас незваные гости. На телефонной линии кто-то был. Хочешь присмотреть за парадным входом, пока я вызову копов?
– Через минуту.

Рики сидел под мигающими лампами и размышлял, не лишился ли он рассудка. Если Берди говорит, что парня там нет, значит, это, скорее всего, правда. Лучший способ это проверить – посмотреть самому. Он убедится в том, что лишь ненадолго выпал из реальности из-за плохой дури, пойдет домой, свалится в кровать и завтра днем проснется исцеленным. Только вот он не хотел и носа совать в эту зловонную комнату. А что, если она неправа, если это она  выпадает из реальности? Есть ли такая штука как галлюцинации нормальности?
Он, пошатываясь, поднялся с кресла, прошел по ряду и толкнул дверь. Внутри был полумрак, но ему хватило света, чтобы понять: здесь нет ни песчаных бурь, ни мертвых парней, ни вооруженных пушками ковбоев, ни даже завалящего перекати-поля. «Ну что за штука этот мой мозг», – подумал он. Создать такую пугающе-достоверную альтернативную реальность. Потрясающий обман. Жаль, что ему не нашлось лучшего применения, чем испугать его до чертиков. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
А потом он увидел кровь. На плитке. Пятно крови – она не могла натечь из его раненого уха, ее было слишком много. Ха! Так ему это все не показалось. Были тут и кровь, и следы каблуков – все указывало на то, что он видел то, что видел. Но Господь милосердный, что же хуже? Узреть иль не узреть? Разве не лучше было бы сегодня принять чуть больше таблеток, чем нужно, и ошибиться, чем оказаться правым – и в руках сил, способных на самом деле менять мир?
Рики пялился на следы крови. Проследил их путь по туалетному полу к левой кабинке. Ее дверь была закрыта – раньше она стояла открытой. Убийца, кем бы он ни был, положил парня туда; Рики не нужно было заглядывать в кабинку, чтобы знать это.
– Ладно, – сказал он, – вот ты и попался.
Он пихнул дверь. Она распахнулась – оказавшийся за ней парень развалился на сидении туалета с широко расставленными ногами и болтающимися руками.
Его глаза выскоблили из черепа. И не аккуратно – работал не хирург. Их просто вырвали, оставив на щеках отметины ногтей.
Рики прикрыл рот рукой и поклялся себе, что его не стошнит. Желудок сжался, но повиновался, и Рики помчался к двери туалета, словно труп мог в любой момент подняться и потребовать вернуть деньги за билет.
– Берди… Берди…
Толстая сучка ошиблась, во всем ошиблась. Здесь был мертвец, даже хуже. Рики бросился прочь, в зрительный зал.
Лампы настенных светильников отчетливо мигали за абажурами в стиле деко, угасая, точно прогоревшие свечи. Темнота будет уже чересчур: он лишится рассудка.
Ему пришло на ум, что было что-то знакомое в том, как мигал свет, но он не мог точно сказать, что именно. Рики на мгновение застыл в проходе, безнадежно запутавшись.
А потом послышался голос; он поднял голову, хотя и подозревал, что на этот раз не выживет.
– Привет, Рики, – сказала она, шагая к нему по пятому ряду. Не Берди. Нет, Берди никогда не носила белых газовых платьев, у нее не было таких припухлых губ, гладких волос или взгляда, сулившего ему так много. К нему шла Монро, проклятая роза Америки.
– А ты не поздороваешься? – пожурила она его мягко.
– Э…
– Рики, Рики, Рики. После всего, что было.
Всего, что было? В каком смысле «всего, что было»?
– Вы кто?
Она широко ему улыбнулась.
– Будто сам не знаешь.
– Вы не Мэрилин. Мэрилин мертва.
– В фильмах никто не умирает, Рики. Ты знаешь это не хуже меня. Ты всегда можешь снова зарядить целлулоидную ленту…
…Вот о чем напоминали ему мигающие светильники – о мигании целлулоида через линзу проектора, один кадр за другим, иллюзия жизни, идеально составленная из последовательности маленьких смертей.
– …и мы все снова здесь, разговариваем и поем. – Она рассмеялась, словно лед зазвенел в бокале. – Мы никогда не путаем реплики, не стареем, мы всегда говорим вовремя…
– Ты ненастоящая, – сказал Рики.
Кажется, его замечания слегка утомили ее, словно он был чересчур педантичен.
Она уже дошла до края ряда и стояла всего в трех футах от него. На таком расстоянии иллюзия выглядела безумно реальной и восхитительной. Ему вдруг захотелось взять ее прямо здесь, в этом проходе. Насрать, что это фальшивка: трахнуть и фальшивку можно, если жениться не тянет.
– Я хочу тебя, – сказал он, удивляясь своей прямоте.
– А я хочу тебя, – ответила она, и это удивило его даже больше. – По правде сказать, ты мне очень нужен. Я так слаба.
– Слаба?
– Очень непросто быть в центре внимания, знаешь ли. Выясняется, что оно нужно тебе все больше и больше. Нужно, чтобы люди смотрели на тебя. Всю ночь и весь день.
– Я смотрю.
– Я красивая?
– Ты богиня – кем бы ты ни была.
– Я твоя, вот кто я.
Прекрасный ответ. Она определяла себя через него. Я предназначена для тебя, создана тобой и для тебя. Идеальная фантазия.
– Не отводи от меня глаз; смотри на меня вечно, Рики. Мне нужны твои влюбленные взгляды. Я не могу без них жить.
Казалось, чем больше он на нее смотрел, тем сильнее она становилась. Мигание почти прекратилось; в зрительном зале стало спокойно.
– Хочешь, я дотронусь до тебя?
Он уж думал, она не спросит.
– Да.
– Хорошо. – Она маняще улыбнулась, и он потянулся к ней.
В самую последнюю секунду она изящно отпрянула от его рук и со смехом побежала по проходу вниз, к экрану. Рики с готовностью последовал за ней. Она хотела поиграть – его это устраивало.
Она бежала в тупик. Из дальней части зала деваться было некуда, и, судя по полным желания знакам, которые она ему подавала, она это знала. Она повернулась и распласталась по стене, немного расставив ноги.
Он был в нескольких ярдах от нее, когда внезапно поднявшийся из ниоткуда порыв ветра задрал ее юбку до талии. Она рассмеялась, глядя из-под полуприкрытых век, – поднявшаяся волна шелка выставила ее на обозрение. Под юбкой она была голой.
Рики вновь оказался рядом с ней, и на этот раз она позволила себя коснуться. Платье задралось еще немного выше, и Рики, замерев, впился взглядом в ту часть Мэрилин, которой он не видел никогда, туда, где за пушком скрывался предмет мечтаний миллионов людей.
Там была кровь. Немного, пара отпечатков пальцев на внутренней стороне бедер. Безупречный лоск оказался слегка подпорчен. Но Рики все равно смотрел; она подалась бедрами, ее половые губы чуть раздались, и он понял, что их влажный блеск – не от ее телесных соков, блестит что-то еще. Она сжала мышцы, и окровавленные глаза, которые она хранила в себе, показались наружу.
По его выражению лица она поняла, что спрятала их недостаточно глубоко – но где же еще девушке в едва скрывающем наготу платье прятать плоды трудов своих?
– Его убила ты, – сказал Рики, не отрывая взгляда от ее половых губ и выглядывающих из-под них глаз. Вид был столь всепоглощающ, столь первобытен, что ужас в его животе полностью угас. Отвращение извращенным образом усилило возбуждение вместо того, чтобы свести его на нет. Ну и что, что она убийца: она же легенда.
– Люби меня, – попросила она. – Люби меня вечно. Он приник к ней, прекрасно зная, что идет на верную смерть. Но смерть относительна, не так ли? Мэрилин во плоти была мертва, но жила здесь: то ли в его разуме, то ли в вибрирующей ткани бытия, а может, и то, и другое; и он был с ней.
Он обнял ее, а она – его. Они поцеловались. Это было легко. Ее губы оказались мягче, чем он думал, и он почувствовал, как болезненно заныло в паху от безграничного желания быть с ней.
Тонкие, словно ивовые ветви, руки обвили его торс, и он будто оказался на небесах.
– Ты придаешь мне сил, – сказала она. – Ты так на меня смотришь. Мне нужно, чтобы на меня смотрели, иначе я погибну. Такова природа иллюзий.
Ее объятия становились все крепче; руки на спине Рики уже не казались ивовыми веточками. Он попытался немного отстраниться.
– Это бесполезно, – проворковала она ему на ухо. – Ты мой.
Рики вытянул шею, чтобы посмотреть на ее руки, но, к его изумлению, никаких рук больше не было – осталась лишь странная петля вокруг его талии, без запястий, кистей и пальцев.
– Господь всемогущий! – воскликнул он.
– Смотри на меня, парень, – сказала она. Из голоса исчезла мягкость. Теперь в кольце рук его удерживала не Мэрилин, совсем не она. Объятие снова стало крепче, выдавило из легких Рики весь воздух и не дало ему вздохнуть снова. Позвоночник хрустнул под нажимом, и по телу пронеслись вспышки боли, взорвавшиеся в глазах цветными искрами.
– Надо было тебе убираться из города, – сказала Мэрилин, и из-под ее идеально очерченных скул начало прорастать лицо Уэйна. Он смотрел с презрением, но у Рики была лишь секунда, чтобы это заметить, – потом картинка снова зарябила, и из-за фасада лиц знаменитостей показалось что-то еще. Рики задал последний в своей жизни вопрос:
– Кто ты?
Державшее его в плену существо не ответило. Оно насыщалось его восхищением; пока он пялился, оно выпустило из тела похожие на щупальца слизня отростки – вероятно, антенны, – которые, превратившись в щупы, пересекли пространство между их головами.
– Ты мне нужен, – сказало оно – и его голос не походил больше на голоса Уэйна или Монро, это был резкий и грубый голос убийцы. – Я так чертовски слаб; присутствие в этом мире изматывает меня.
Эта тварь, кем бы она ни была, высасывала его, насыщалась им, его взглядом, поначалу восхищенным, а теперь – полным ужаса. Он чувствовал, как она вытягивает из него жизнь через глаза, благоденствует, чувствуя на себе его пронзительный, угасающий взгляд.
Рики понимал, что уже почти мертв – он давно не мог сделать ни вдоха. Кажется, целых несколько минут, хотя он не был в этом уверен.
Пока он слушал удары своего сердца, щупальца разделились и приникли к его ушам. Даже в полузабытьи ощущение было омерзительным, и ему хотелось завопить, чтобы тварь остановилась. Но усики забрались к нему в голову, прорвали барабанные перепонки и, будто любопытные ленточные черви, поползли дальше сквозь череп и мозг. Но даже после этого он не умер и продолжал неотрывно смотреть на своего мучителя, зная, что щупальца уже нашли его глазные яблоки и давят на них изнутри.
Вдруг его глаза выпучились и вырвались наружу, вывалившись из глазниц. На мгновение Рики увидел мир под другим углом – его органы зрения поползли вниз по щекам. Вот его губа, подбородок…
Ужасающее чувство, но, по счастью, короткое. И вот лента, крутившая жизнь Рики тридцать семь лет, лопнула в катушке, и он обмяк в руках у иллюзии.

Искушение и убийство Рики длились меньше трех минут. За это время Берди перепробовала все ключи с его пояса, и ни один чертов кусок металла не подошел к двери. Не упрямься она, можно было бы вернуться в зрительный зал и попросить о помощи. Но любая механика, даже замки и ключи, были для ее женской натуры испытанием. Она ненавидела то, что мужчины инстинктивно чувствовали над ней превосходство, когда дело касалось двигателей, установок и логических процессов – и будь она проклята, если придется возвращаться к Рики и плакаться, что у нее не получается открыть чертову дверь.
К тому времени, как сдалась она, сдался и Рики. Умер и исчез. Она покрыла ключи цветистой бранью и признала поражение. Рики явно приноровился к этим клятым железкам так, как у нее не получалось. Ну, удачи ему. А она лишь хотела выбраться отсюда. На нее начинали давить стены. Ей не нравилось сидеть взаперти, гадая, кто притаился наверху.
А сейчас – прямо вишенка на торте – свет в фойе был на последнем издыхании, тускнея с каждой новой вспышкой.
Да что за чертовщина здесь творится?
Все лампы вдруг разом погасли, и она услышала отчетливый звук шагов из-за двери зрительного зала. С той стороны сочился свет, ярче факельного, подрагивающий и насыщенный.
– Рики? – позвала она наугад в темноту. Та словно проглотила ее слова. А может, она вовсе не верила в то, что это Рики, и что-то подсказывало ей: если и окликать его, то шепотом.
– Рики?..
Створки двери нежно сомкнулись, словно кто-то надавил на них с той стороны.
– …это ты?
Воздух наэлектризовался: электричество потрескивало у нее под каблуками, пока она шла к двери; волоски на руках встали дыбом. С каждым ее шагом свет за дверью становился все ярче.
Берди остановилась и еще раз обдумала положение дел. Там не Рики – в этом она не сомневалась. Может быть, мужчина или женщина – кто бы ни говорил с ней по телефону, – какой-то окосевший псих, которого заводит следить за толстыми девушками.
Она на искривших ногах сделала пару шагов обратно к кассе и достала из-под стойки Сукина сына – железный лом, который держала там с тех пор, как ее застали здесь врасплох три неудачливых воришки с бритыми головами и электродрелями. Она завопила во всю глотку, и они убрались, но она поклялась, что в следующий раз лучше изобьет одного из них (или всех сразу) до потери сознания, чем позволит себе угрожать. И ее выбор нал на трехфутового Сукина сына.
Вооружившись, она направилась к дверям.
Те вдруг распахнулись, и ей в уши хлынул гул белого шума, сквозь который послышался голос:
– Дай-ка взглянуть на тебя, детка.
И в дверном проеме повис глаз, единственный огромный глаз. Шум оглушил Берди; глаз лениво моргнул – такой огромный и влажный, – изучая стоявшую перед ним куколку с надменностью Истинного Бога, создателя целлулоидной Земли и целлулоидного Рая.
Берди была в ужасе, иначе и не скажешь. Ее пронзали не азартный испуг, не восхитительное предвкушение, не сладкая дрожь. Это был настоящий страх, страх глубинный, неприкрытый и уродливый до задницы.
Она слышала, как вопит под упорным взглядом глаза, у нее подгибались ноги. Скоро она упадет на ковер перед дверью, и тут ей точно придет конец.
А потом она вспомнила о Сукине сыне. Милый Сукин сын, да благословят боги твою фаллическую сердцевину. Она подняла лом двумя руками и побежала к глазу, замахиваясь.
Прежде, чем она успела до него дотронуться, свет погас, и она снова оказалась в темноте, с горящей от этого зрелища сетчаткой глаз.
– Рики мертв, – произнес кто-то во тьме.
И все. Это было хуже глаза, хуже голосов голливудских мертвецов, потому что сейчас она каким-то образом знала – это правда. Кинотеатр превратился в бойню. Парень Линди Ли, Дин, умер, как и говорил Рики, а теперь и сам Рики погиб. Все двери были закрыты; в игре остались только двое. Она и оно.
Она бросилась к лестнице, еще не зная, что именно собирается сделать, но четко осознавая, что оставаться в фойе смертельно опасно. Стоило ей поставить ногу на первую ступень, как двери позади нее вновь распахнулись, и вслед за ней помчалось что-то быстрое и мерцающее. Оно было лишь в шаге или двух, а она карабкалась вверх, задыхаясь и проклиная свой лишний вес. Из тела существа ударили лучи ослепительного света, похожие на первые обжигающие вспышки фейерверков. Оно, без сомнения, готовило ей новую ловушку.
Когда Берди достигла второго этажа, ее преследователь все еще наступал ей на пятки. Впереди лежал коридор, освещенный единственной тусклой лампочкой и не внушающий никакого доверия. Он тянулся по всей длине кинотеатра, и несколько дверей вели из него в кладовки, забитые всякой хренью: постерами, 3D-очками, заплесневелыми рекламными снимками. В одной из кладовок точно был пожарный выход. Но в какой? Она поднималась люда лишь однажды, и то два года назад.
– Черт. Черт. Черт!
Берди побежала к первой кладовке. Дверь оказалась заперта. Она негодующе ударила по ней. Дверь не открылась. То же самое и со второй. И с третьей. Даже если бы она помнила, за какой из них пожарный выход, двери были слишком тяжелыми, чтобы их выломать. За десять минут, орудуя Сукиным сыном, она, может быть, и справилась бы. Но у нее на хвосте висел Глаз: у нее и десяти секунд не было, не говоря о десяти минутах.
Оставалось только сражаться. С молитвой на устах она крутанулась на каблуках, лицом к лестнице и своему преследователю. На площадке никого не было.
Берди всматривалась в жалкие ряды перегоревших лампочек и осыпающуюся краску, словно пытаясь рассмотреть нечто невидимое, но существо было не перед ней, а за ней. Ей в спину вновь ударило сияние, и в этот раз фейерверки успели: огонь стал светом, свет – изображением, и из коридора на нее полились сладостные моменты, о которых она почти успела позабыть. Явившиеся ей сцены появлялись в разных фильмах, каждая вызывала особые ассоциации. И она впервые за все время начала понимать, откуда это существо взялось. Это был призрак механизмов кинотеатра – сын целлулоида.
– Отдай мне свою душу, – приказали тысячи звезд.
– Я в такое не верю, – ответила она искренне.
– Тогда отдай мне то, что отдаешь экрану, то, что отдают ему все. Дай мне немного любви. 
Так вот почему оно снова, и снова, и снова проигрывало перед ней эти сцены. В такие моменты зрители волшебным образом превращались в единое целое, истекая кровью из глаз, не отрывая их от экрана. Она и сама часто такое проделывала. Смотрела фильмы, которые задевали ее настолько, что она практически чувствовала боль, когда появлялись титры и иллюзия разрушалась – потому что она чувствовала, что оставила в нем частичку себя, нечто сокровенное терялось среди его героев и героинь. Может, так и было. Может, в воздухе копился груз ее страстей, который, соединяясь с грузом других сердец, собирался в укромном месте до тех пор…
До этих пор. Пока не собралось в это дитя общих страстей, в этого полноцветного соблазнителя: банального, примитивного и крайне обворожительного.
«Что ж, отлично, – подумала она, – понять своего палача – уже полдела; еще полдела – отговорить его от выполнения служебного долга».
Даже решив эту головоломку, Берди продолжала жадно всматриваться в изображения, которые показывало существо – она ничего не могла с собой поделать. Ее поддразнивали прожитые ею жизни, обожаемые ею лица. Танцующий с метлой Микки Маус, Гиш из «Сломанных побегов», Гарланд (и Тото у ее ног), смотрящие на поднимающийся над Канзасом ураган, Астер в «Цилиндре», Уэллс в «Гражданине Кейне», Брандо и Кроуфорд, Трейси и Хепберн – все они, так глубоко запечатленные в наших сердцах, что им были не нужны христианские имена. И насколько лучше, когда тебя дразнят такими сценами, когда показывают томление перед поцелуем, а не сам поцелуй; удар, а не примирение; тень, а не самого монстра; ранение, а не смерть.
Существо, без сомнений, пленило ее. Ее глаза следили за ним, словно он дергал их за нитки, словно заковал ее.
– Я прекрасен? – спросило оно.
Да, оно было прекрасно.
– Почему бы тебе не подарить себя мне?
Она больше не размышляла, рациональность покинула ее – пока из череды изображений не появилось то, что заставило ее резко прийти в себя. «Дамбо».  Толстый слоненок. Ее  толстый слоненок: она, ни больше ни меньше, считала его своим. 
Заклятье спало. Берди отвернулась от существа. На мгновение она краем глаза заметила за сиянием что-то отвратительное, засиженное мухами. Когда она была маленькой, все дети в их районе звали ее Дамбо. С этим нелепым серым ужасом она прожила до двадцати, все это время не в силах его с себя стряхнуть. Его толстое тело напоминало Берди о ее весе, его потерянный взгляд – о собственном одиночестве. Она вспоминала, как качала его на хоботе мать, признанная бешеной, и хотела избить этого нюню до потери сознания.
– Это все сраная ложь! – выплюнула она.
– Не понимаю, о чем ты, – возразило существо.
– Тогда что там, за всем этим блеском? Думаю, кое-что очень мерзкое.
Свет замигал, череда трейлеров зарябила. Она увидела, что за занавесью сияния прячется другая фигура, маленькая и темная. Она сомневалась. Сомневалась и боялась смерти. Берди не сомневалась, что оно сможет почуять ее страх и за десять шагов.
– Что это там такое?
Она шагнула к существу.
– Что ты там прячешь? А?
Оно заговорило – испуганным человеческим голосом.
– Я с тобой никаких дел не вел.
– Ты пытался меня убить.
– Я хочу жить.
– Я тоже.
В этом конце коридора становилось все темнее, и в воздухе висела застаревшая вонь гниения. Берди знала все о вони, и эта была животного происхождения. Лишь прошлой весной, когда сошел снег, она нашла во дворе за домом что-то дохлое. Мелкую собаку или крупную кошку, сложно сказать. Чей-то домашний питомец замерз под внезапно выпавшим в декабре снегом. Теперь его труп кишел личинками: желтоватыми, сероватыми, розоватыми – целое мушиное царство из тысячи шевелящихся частей.
От него шел тот же смрад, что и сейчас. Возможно, иллюзия скрывала под собой тело.
Набравшись смелости, все еще чувствуя, как ноют от «Дамбо» глаза, Берди направилась к дрожащему миражу с Сукиным сыном в руках – на случай, если тварь задумывает дурное.
Под ее ногами заскрипели доски, но она была слишком увлечена своей добычей, чтобы обратить внимание на этот тревожный знак. Настало время загнать этого убийцу в угол, встряхнуть его и заставить открыть все свои тайны.
Они прошли почти через весь коридор – она наступала, а оно отходило. Дальше твари бежать было некуда.
Внезапно доски треснули, рассыпались на мелкие кусочки под ее весом, и Берди провалилась под пол, окутанная облаком пыли. Она уронила Сукина сына в попытке за что-нибудь уцепиться, но изъеденные червями доски крошились у нее в ладонях.
Она неуклюже упала и тяжело приземлилась на что-то мягкое. Запах разложения здесь был невыносимо силен, от него выворачивало наизнанку. Она вытянула руку, пытаясь подняться в темноте, но все вокруг было скользким и холодным. Будто она упала на мешок наполовину выпотрошенной рыбы. Сверху полился сквозь доски тревожный свет. Берди взглянула на свою подстилку, хотя видит Бог, ей этого не хотелось; она лежала на человеческих останках, растащенных падальщиками по полу на довольно приличное расстояние. Она хотела завыть. Инстинкты кричали ей сорвать с себя блузку и юбку, липкие от слизи, но она не могла выйти голой – только не к сыну целлулоида.
Тот все еще смотрел на нее сверху вниз.
– Теперь ты знаешь, – сказал он глухо.
– Это твое…
– Да, это тело когда-то принадлежало мне. Его звали Барберио. Ничего особенного, обычный преступник. Он никогда не стремился к величию.
– А ты?
– Его рак. Я та его часть, которая хотела возвыситься, которая упорно трудилась, чтобы стать чем-то большим, чем одна жалкая клетка. Я заболевание с мечтой. Неудивительно, что я люблю кино.
Сын целлулоида плакался ей с края обрушившегося пола: теперь, когда она обнаружила его тело, больше не было нужды прятаться за фальшивыми лучами славы.
Это была мерзкая тварь, распухшая на чужих страстях опухоль. Похожий на слизня паразит цвета сырой печени. На секунду в его голове появился криво очерченный рот, и тварь заговорила:
– Я собираюсь найти другой способ сожрать твою душу.
Оно со шлепком свалилось в пролом около Берди. Без блестящей вуали экранов он был размером с маленького ребенка. Когда он потянул к ней щупальце, она отпрянула, но это решение было временным. Закуток был узким и, что еще хуже, заставленным, кажется, сломанными креслами и бракованными молитвенниками. Она могла спастись лишь тем же путем, каким попала сюда – и он остался в пятнадцати футах у нее над головой.
Рак осторожно коснулся ее ноги, и Берди стошнило. Она не смогла сдержаться, хоть ей и было стыдно поддаваться примитивному инстинкту. Она испытывала отвращение, подобного которому не чувствовала за всю свою жизнь; тварь напоминала ей выкидыш из тех, что смывают в унитаз.
– Пошел к черту, – сказала Берди, пнув существо по голове, но оно все наползало, сковывая блевотной массой ее ноги. Она чувствовала, как внутренности ползущей вверх твари ходят ходуном.
Тяжесть на животе и паху почти напоминала о сексе, и, несмотря на все свое отвращение, Берди на мгновение задумалась, нужен ли этому созданию секс. Настойчивость, с которой касались ее тела щупальца твари, осторожно пробиравшиеся ей под блузку, тянувшиеся к ее губам, можно было связать лишь с его желанием. «Так пусть подбирается поближе, – думала она, – пусть, если так надо».
Она позволила ему взбираться, пока он не заполз достаточно высоко, хоть и боролась ежесекундно с диким желанием сбросить его – а затем захлопнула ловушку.
Она перевернулась.
В последний раз, когда Берди вставала на весы, в ней было двести двадцать пять фунтов, а теперь, наверное, даже больше. Тварь оказалась снизу, не успев сообразить, что произошло; из ее пор потекла отвратительная опухолевая жидкость.
Тварь сопротивлялась, но, как ни извивалась, выбраться на волю не могла. Берди впилась в нее ногтями и начала разрывать на части, отдирать от нее куски, пористые куски, из которых еще обильнее сочилась жидкость. Вопли ярости сменились жалобным скулежом. Очень скоро заболевание с мечтой перестало сопротивляться.
Берди немного полежала спокойно. Под ней никто не двигался.
Она наконец поднялась. Было невозможно сказать наверняка, сдохла ли опухоль. По всем существующим признакам, она и не жила. К тому же Берди бы ни за что не прикоснулась к ней еще раз.
Она подняла глаза к коридору над головой и почувствовала отчаяние. Она тоже умрет здесь, как умер до нее Барберио? Потом, взглянув на своего противника, она заметила решетку, которая раньше скрывалась во тьме ночи. Но теперь занялся рассвет, и через прутья пробивались серые лучи света.
Берди склонилась к решетке, с силой ее толкнула – и внезапно в каморку хлынул день. Пришлось протискиваться через небольшое отверстие; из головы не шла мысль, что в любую секунду по ее ногам может поползти опухоль, но она выбралась наружу, ободрав при этом одну лишь грудь.
Заброшенное здание, по существу, не слишком изменилось с тех пор, как его навещал Барберио. Лишь чуть сильнее заросло крапивой. Она остановилась и глубоко вдохнула свежий воздух, а после направилась к ограде, скрывавшей за собой улицу.
Разносчики газет и собаки обходили стороной толстую женщину в дурно пахнущей одежде, которая, смотря вперед изнуренным взглядом, возвращалась домой.

Часть третья: удаленные сцены  

Это был не конец.
Полиция нагрянула в «Дворец кино» сразу после половины десятого утра. С ними пришла и Берди. В ходе поисков были обнаружены изуродованные тела Дина и Рики, а также останки Барберио по прозвищу Сынок. Наверху, в углу коридора, нашли светло-вишневую туфлю.
Берди ничего не сказала, но все поняла. Линди Ли так и не выбралась.
Хоть никто и не верил в ее вину, ее судили за двойное убийство и оправдали из-за отсутствия улик. Решением суда ее поместили в психиатрическую лечебницу на срок не менее чем два года. Может, она никого и не убивала, но, очевидно, тронулась умом. Истории о запросто разгуливающем без носителя раке не слишком хорошо влияют на репутацию.

Ранним летом следующего года Берди неделю отказывалась от пищи. Вес уходил, по большей части, из-за лишней воды, но этого хватило, чтобы убедить ее друзей, что она наконец-то нашла решение своей Большой проблемы.
В те выходные она пропала на сутки.

Берди нашла Линди Ли в заброшенном доме в Сиэтле. Ее было не так уж сложно выследить: бедная Линди теперь с трудом держала себя в руках, не говоря о том, чтобы скрываться от предполагаемых преследователей. Родители Линди сдались несколько месяцев назад. И лишь Берди продолжала искать, платить сыщику, чтобы тот разыскал девушку, – и наконец ее терпение было вознаграждено встречей с тонкой, словно тростник, красавицей – тоньше, чем за всю свою жизнь, но все равно сохранившей свою красоту, – сидевшей в пустой комнате. В воздухе роились мухи. Посреди пола лежало дерьмо, возможно, человеческое.
Прежде, чем толкнуть дверь, Берди достала пистолет. Вырванная из собственных, а может, и его  размышлений, Линди Ли улыбнулась ей. Это приветствие длилось, лишь пока паразит в теле Линди Ли не узнал лицо Берди, не увидел в ее руке пистолет и не понял, зачем она пришла.
– Что ж, – сказал он, вставая навстречу своей гостье.
Глаза Линди Ли лопнули, лопнул ее рот, лопнули ее зад и перед, ее уши и нос, и сквозь нее полилась наружу розовой рекой опухоль. Поползла червями сквозь лишенные молока груди, из пореза на большом пальце, из ссадины на бедре. Изо всех щелей, что смогла найти в Линди Ли.
Берди навела пистолет и трижды выстрелила. Опухоль потянулась к ней, отпрянула, пошатнулась и упала. Когда она затихла, Берди спокойно достала из кармана бутыль кислоты, вынула пробку и полила жгучей жидкостью и тело, и опухоль. Та растворилась без крика, и Берди оставила ее там, на залитом светом клочке комнаты; от кучи на полу поднимался едкий дым.
Закончив с этим, она вышла на улицу и пошла своей дорогой, твердо собираясь надолго пережить титры этой прокрученной перед ней комедийной пленки.

Король Мозготряс

После всех военных маршей, которые испытали на себе за прошедшие столетия улицы Зила, преклонить колени эту деревеньку заставила легкая поступь праздных туристов. Зил пережил римские легионы и набеги викингов, уцелел в мучительных гражданских войнах, не утратив при этом своей индивидуальности в угоду оккупантам. Но после сотен лет мечей и солдатских сапог Зил наводнили туристы – новые варвары, вооруженные хорошими манерами и звонкой монетой.
Местечко подходило для вторжения идеально. Окруженная полями хмеля и фруктовыми садами Кентского Уилда, деревенька за сорок миль к югу от Лондона была достаточно далеко от столицы, чтобы считать поездку сюда небольшим приключением, но все же достаточно близко, чтобы поспешно отступить, если испортится погода. Каждый уикенд с мая по октябрь Зил становился водопоем для измученных жаждой лондонцев. Если погода обещала быть приятной, они наводняли деревню каждую пятницу, везя с собой надувные мячи, своих собак и своих щенков вместе с их хламом, выпускали эту ревущую орду на вольные луга и шли в «Верзилу», чтобы обсудить дорожные пробки за стаканом теплого пива.
Жители Зила, в свою очередь, терзались присутствием праздных туристов недостаточно явно; по крайней мере, кровопролитий не устраивали. Но именно отсутствие агрессии с их стороны и сделало вторжение столь коварным.
Со временем эти уставшие от городской жизни люди начали осторожно, но неумолимо менять деревню. Многим из них была по сердцу сельская жизнь: их завораживали каменные коттеджи под раскидистыми дубами, их очаровывали голуби в ветвях тисов в церковном дворике. Даже сам воздух, говорили они, делая глубокий вдох, даже сам воздух здесь был свежее. Он пах Англией.
Поначалу лишь кое-кто, а после и многие из них начали заглядываться на пустующие амбары и покинутые дома, которые усеивали Зил и его окрестности. В каждый погожий уикенд то одни, то другие оккупанты стояли среди валунов и крапивы, размышляя, куда бы пристроить кухню и где установить джакузи. И хотя многие, вернувшись в уютный Килберн или Сент-Джонс-Вуд, решали там и остаться, каждый год один или двое заключали разумную сделку с одним из местных и приобретали себе акр хорошей жизни.
Шли годы, коренных обитателей Зила уводила за собой старость, а их место занимали культурные дикари. Оккупация шла медленно, но для знающего глаза изменения были очевидны. В газетах, которые стали появляться в почтовом отделении – какой коренной житель Зила хоть раз брал в руки журнал «Харперс энд Куин» или листал литературно-критическое дополнение «Таймс»? Да, изменения были – единственную узкую улочку, главную опору Зила, называемую в шутку «Шоссе», заполонили блестящие новенькие авто. Были они и в жужжании пересудов в «Верзиле» – верный признак, что проделки чужаков стали частым предметом для обсуждения и насмешек.
И действительно, с течением времени оккупанты прочно обосновались в сердце Зила: неотлучные демоны их беспокойной жизни, рак и сердечные заболевания, нашли своих жертв и на новообретенной земле. Как и римляне когда-то, как викинги, как все оккупанты, эти ездоки на природу оставили свой самый значительный след на узурпированном ими месте не в камне, а под могильной плитой.

Стояла середина промозглого сентября; последнего сентября для Зила.
Томас Гарроу, единственный сын покойного Томаса Гарроу, обливался семью потами, вгрызаясь в угол Трехакрового поля. За день до этого, в четверг, шел страшный ливень, и земля была сырой. Очищать ее под засев следующего года оказалось не так просто, как рассчитывал Томас, но он поклялся, что закончит с полем к концу недели. Это был тяжкий труд – убирать камни и вытаскивать обломки оборудования, которое его отец, этот ленивый ублюдок, так и оставил там ржаветь. Хорошо, наверное, жилось в те годы, думалось Томасу, ох, и хорошо же, мать вашу, жилось – настолько, что отец мог себе позволить губить такое прекрасное оборудование. Если так посмотреть, настолько, что он позволял себе не вспахивать лучшую часть этих трех акров; добрую и плодоносную землю. Это же Английские кущи, в конце концов, эта земля стоит немалых денег. В наши нелегкие времена никто не может позволить себе держать три акра невозделанными. Но, Боже мой, непростая же работенка: отец заставлял Томаса делать ее в юности, и тот люто ненавидел ее до сих пор.
И все же сделать было нужно.
Да и день начался хорошо. Трактор после ремонта работал лучше, а в утреннем небе кружили многочисленные чайки, прилетевшие с побережья за вылезшими после дождя червями. Их хриплые вопли сопровождали Томаса, пока он работал, а посмотреть на их нахальство и вспыльчивый характер было забавно. Но потом, когда он вернулся на поле после жидкого ланча в «Верзиле», дела пошли хуже. Например, начал глохнуть двигатель – как раз на эту проблему он потратил в автомастерской две сотни фунтов; а после, проработав лишь несколько минут, он наткнулся на камень.
Ничем не примечательная глыба с голой гладкой поверхностью торчала из земли примерно на фут, а в диаметре, насколько он видел, всего на пару дюймов не дотягивала до ярда. На ней не рос даже лишай; несколько царапин когда-то, наверное, были надписью. Может, любовным посланием, а может, многозначительным «Здесь был Килрой», но вероятнее всего – именем и датой. Но что бы это ни было – памятник или надгробие, – теперь оно мешалось на пути. Надо выкопать его, или в следующем году у него уже не будет трех акров пахотной земли. Плуг ни за что не пройдет через булыжник таких размеров.
Томас удивился, что чертов камень столько времени простоял посреди поля, а никто и не подумал его убрать. На Трехакровом поле ничего не росло уже довольно давно – тридцать шесть лет его жизни точно. А если так подумать, то, может, и всю отцовскую жизнь тоже. По какой-то причине (если он и знал ее, то позабыл) этот участок земли семейства Гарроу не вспахивали на протяжении многих лет, а может, даже поколений. По правде говоря, у Томаса было смутное подозрение, что кто-то – вероятно, отец – говорил, мол, на этом месте никогда не взойдет ни один посев. Но это же чушь полнейшая: растения, хоть это и были крапива и вьюнок, на этих клятых трех акрах росли гуще и выше, чем на любом другом месте в окрестностях. Не было абсолютно никаких оснований считать, что здесь не разрастется хмель. А может, даже фруктовый сад – хотя Томас подозревал, что на такое у него не хватит терпения и заботы. Но что бы он ни решил посадить, на такой плодородной земле все потянется вверх с небывалым рвением, и три акра доброй земли поправят его шаткое денежное положение.
Если он сможет управиться с этим сраным камнем.
Томас подумывал заплатить за один из экскаваторов со строительной площадки на севере деревни, чтобы его пригнали сюда и решили проблему его механическими челюстями. Выудили камень из земли за каких-то пару секунд. Но его гордость противилась идее при первой же трудности бежать к кому-то за помощью. Дельце-то пустяковое. Он выкопает камень сам, как сделал бы это отец. Так он решил. И теперь, два с половиной часа спустя, корил себя за поспешность.
Все нарастающая дневная жара к этому времени стала невыносимой, и не было даже слабенького ветерка, чтобы разогнать духоту. Со стороны Низов донесся отдаленный раскат грома, и короткие волоски на затылке Томаса встали дыбом от повисшего в воздухе электричества. Небо над полем опустело: непостоянные чайки улетели, как только их забава подошла к концу, и теперь принимали где-то пахнущие солью ванны.
Даже сама земля, поднятая с утра лезвиями плуга и прежде источавшая резкий сладковатый аромат, теперь пахла печалью; и пока Томас отбрасывал от камня черный грунт, он то и дело против воли возвращался мыслями к останкам, сделавшим эту землю такой плодородной. Его размышления бессмысленно крутились вокруг бесчисленных забытых покойников, похороненных под каждым метром грунта, который он копал. Такой образ мысли был ему непривычен, эта пессимистичность угнетала его. Он оторвался на минуту от работы и оперся на лопату, сожалея о четвертой выпитой им за ланчем пинте Гиннесса. Обычно большого вреда от этого не бывало, но сегодня Томас чувствовал, как пиво, такое же черное, как грязь у него на лопате, плескалось в желудке и исходило пеной из смеси желудочного сока и полупереваренной еды.
Подумай о чем-то другом, сказал он себе, или тебя вырвет. Чтобы отвлечься от проблем с желудком, он оглядел поле. Ничего примечательного: обычный неровный квадрат земли, огороженный стеной неухоженного боярышника. В тени изгороди лежала парочка дохлых животных – скворец и кто-то, разлагающийся так давно, что опознать его было невозможно. Возникало смутное чувство, что чего-то не хватает, но это не так уж и странно. Приближалась осень, а лето выдалось слишком жарким и тянулось слишком долго, чтобы чувствовать себя в своей тарелке.
Взглянув поверх изгороди, Томас увидел облако в виде головы монгола, из которого ударила в холмы вспышка молнии. От ясного полудня осталась только тонкая полоска синевы на горизонте. Сейчас польет, подумал он с предвкушением. Прохладный дождь; может, ливень, как вчера. Может, в этот раз он, наконец, освежит воздух как следует.
Томас опустил взгляд на неподатливый камень и ударил его лопатой, выбив небольшой сноп белых искр.
Он громко и цветисто выругался: на камень, поле и себя самого. Камень плотно сидел во рву, который выкопал вокруг него противник, не обращая на того никакого внимания. У Томаса почти не осталось выбора: он выкопал по два фута земли со всех сторон; он вбил под него колья, накинул на него цепь и попробовал вытащить его трактором. Бесполезно. А значит, придется вырыть ров поглубже, а колья – вбить подальше. Он не позволит чертовому валуну себя одолеть.
С решительным рыком он снова взялся за лопату. На тыльную сторону ладони упала капля дождя, но он этого не заметил. Он по опыту знал, что такая работа требовала всепоглощающего рвения: опусти голову и забудь про все постороннее. Его разум опустел. Остались лишь земля, лопата и он сам.
Копнул – отбросил. Копнул – отбросил, чарующий рабочий ритм. Томас погрузился в такой глубокий транс, что не совсем понял, как долго пришлось копать, прежде чем камень шелохнулся.
Это движение его отрезвило. Он выпрямился, хрустнув позвонками, не до конца уверенный, что это зашевелился камень, а не задергался глаз. Затем уперся в валун подошвой ботинка и надавил. Да, он шатался в могиле. Томас слишком устал для того, чтобы улыбнуться, но он чувствовал, что почти победил. Достал этого говнюка.
Дождь начал расходиться, его струи приятно омывали лицо. Томас еще несколько раз копнул вокруг камня, чтобы как следует его расшатать: он одолеет паршивца. «Посмотрим, – приговаривал он. – Посмотрим». В третий раз лопата вонзилась глубже, чем до этого, и, кажется, пробила пузырь газа под камнем – желтоватое облако, пахшее настолько дурно, что он отступил от дыры, пытаясь вдохнуть немного свежего воздуха. У него не вышло. Он лишь сплюнул полный рот мокроты, прочищая горло и легкие. Что бы ни лежало под камнем – а, судя по вони, это был труп, – оно успело хорошенько прогнить.
Он заставил себя вернуться к работе, стараясь дышать ртом, а не носом. Голова плыла, словно мозг распух и уперся в черепную коробку, намереваясь вырваться из нее.
– В жопу иди, – сказал Томас, еще раз вбивая лопату под камень. Спина болела так, будто грозила сломаться. На правой ладони саднила мозоль. На руку сел овод – Томас не отмахнулся, и тот вдоволь напился его крови.
– Давай. Давай. Давай! – Он последний раз вонзил в землю лопату, даже не осознав этого.
А потом камень начал переворачиваться.
Томас его даже не коснулся. Камень толкали изнутри. Он потянулся к лопате, все еще загнанной под валун. Его вдруг накрыла ревность: это была его лопата, его часть, и он не хотел, чтобы она оставалась у дыры. Не теперь, когда камень дрожал так, словно под ним собирался взорваться гейзер. Не теперь, когда воздух пожелтел, а его мозг распух, как кабачок в августе.
Он с силой потянул лопату. Та не поддалась.
Он выругался и взялся за черенок обеими руками, держа их на ладонь выше места, где начиналась дыра, и вновь потянул – из-под двигавшегося все быстрее камня брызнули дождем земля, вши и галька.
Томас еще раз – снова безрезультатно – рванул лопату. Он непрестанно оценивал свое положение. Работа его измотала; все, чего он хотел, – вытащить из дыры лопату, свою  лопату, и убраться отсюда к чертям.
Камень трясся, но не отпускал лопату, а в голове Томаса прочно засела мысль о том, чтобы забрать ее, прежде чем уйти. Лишь когда она снова окажется в его руках, в целости и сохранности, он пойдет навстречу своему нутру и побежит.
Земля под ногами начала осыпаться. Камень скатился с могилы, словно был легким, как перышко – кажется, его сдуло второе облако газа, еще отвратительнее первого. В этот же миг в дыре показалась лопата, и Томас увидел то, что ее удерживало.
Но это уже не имело совершенно никакого смысла.
Лопату держала рука, живая рука, такая широкая, что она без труда обхватывала полотно.
Томас хорошо знал о таком. Сыплющаяся земля, рука, вонь. Знал из кошмаров, которые слушал, сидя на коленях у отца.
Он и хотел бы теперь отпустить лопату, но его сила воли угасла. Все, что он мог, – подчиняться приказам из-под земли, выть, пока не порвались связки и не треснули сухожилия.
Король Мозготряс, сидевший под тонкой земной коркой, потянул воздух, казавшийся эфиром для его притупленных чувств. Его замутило от удовольствия. Всего в нескольких дюймах лежало, как на ладони, королевство. После стольких лет, после нескончаемого удушья ему в глаза вновь бил свет, а язык ласкал вкус человеческого ужаса. Он высунул наружу голову – в черных волосах кишели черви, под кожей черепа копошились крошечные красные пауки.
Эти пауки докучали ему сотню лет, впиваясь в его плоть, и ему не терпелось их оттуда выдавить. Тяни, тяни, приказал он человеку, и Томас Гарроу тянул, пока в его жалком теле не иссякли силы, и Мозготряс дюйм за дюймом восставал из могилы в саване, исписанном молитвами.
Так долго прижимавший его к земле камень исчез, и он с легкостью поднялся, сбрасывая с себя могильную землю, словно змея – чешую. Он был гол. Плечи – в два раза шире мужских; тощие, испещренные шрамами руки гораздо сильнее человеческих. Его конечности наливались кровью, будто крылья бабочки, питая его воскресшее тело. Его длинные смертоносные пальцы, набираясь сил, ритмично рвали когтями землю.
Замерший Томас Гарроу просто смотрел на него. Он был полон одного лишь благоговения. Страх – для тех, у кого еще есть шанс остаться в живых; у него этого шанса не было.
Мозготряс полностью вылез из могилы. Впервые за долгие столетия он смог выпрямиться. Когда он вытянулся в полный рост, став на ярд выше шестифутового Гарроу, с него полетели комья влажной земли.
Томас Гарроу стоял в тени Короля Мозготряса, все еще не в силах оторвать глаз от зияющей бреши, из которой тот поднялся. Он до сих пор сжимал в правой руке лопату. Мозготряс за волосы поднял его над землей. Кожа треснула под весом тела, и Мозготряс взял Гарроу за шею, легко обхватив ее широкой ладонью.
От волос побежали по лицу капли крови, и это чувство отрезвило Гарроу. Он знал о неотвратимости смерти. Он посмотрел на свои бесполезно свисающие ноги, потом поднял взгляд и заглянул прямо в жестокое лицо Мозготряса.
Оно было огромным, как полная луна, огромным и желтым. Но у этой луны были глаза, горящие на мертвенно-бледном, покрытом рытвинами лице. Больше всего эти глаза напоминали раны, словно кто-то вырезал их на лице Мозготряса и вставил в каждое отверстие по мерцающей свече.
Величина этой луны околдовала Гарроу. Он переводил взгляд с одного глаза на другой, потом на влажные прорези, заменявшие Мозготрясу нос, и наконец – с детским восторгом – на рот. Господи, этот рот. Такой широкий, такой бездонный, что каждый раз, когда он открывался, казалось, будто он делит лицо надвое. Это была последняя мысль Томаса Гарроу. Что луна разделилась надвое и падает с неба ему на голову.
Потом Мозготряс перевернул тело вниз головой, как всегда делал с убитыми врагами, и сперва бросил в дыру голову Томаса, хороня его в той же могиле, в которой его праотцы хотели навеки похоронить самого Мозготряса.
К тому времени, как над Зилом разразилась буря, Мозготряс был уже в миле от Трехакрового поля, прятался в амбаре Николсонов. В деревне никто не отвлекался от работы – ни в дождь, ни в вёдро. Счастье в неведении. Кассандры здесь не было, а гороскоп недельной «Газетт» точно не предвещал внезапные смерти Близнецам, троим Львам, Стрельцу и другим знакам зодиака в следующие несколько дней.
Вместе с грозой полил и дождь, крупные прохладные капли очень скоро обернулись ливнем, сравнимым по свирепости с муссонным. Лишь когда сточные канавы заполнились водой, люди начали расходиться по домам.
На строительной площадке встал, попав под второй за два дня душ, экскаватор, небрежно ровнявший задний двор Ронни Мильтона. Его водитель посчитал ливень сигналом к отступлению и ушел в барак обсуждать скаковых лошадей и женщин.
В дверях почтового отделения смотрели, как заполняются водой дренажные канавы, трое местных – они досадовали, что такое происходит во время дождя постоянно и что через полчаса в нижней части Шоссе будет целое озеро такой глубины, что можно будет на лодке плавать.
А тем временем в нижней части, в ризнице Святого Петра Деклан Юэн, церковник, смотрел, как струи дождя яростно поливают холмы и собираются в небольшое море у ворот ризницы. Скоро оно будет достаточно глубоким, чтобы в нем утонуть, подумал он – а затем, удивленный собственной мыслью об утоплении, отошел от окна и продолжил складывать ризы. На него сегодня нашло странное волнение, и он не мог, не хотел, не стал бы его подавлять. Оно не имело никакого отношения к грозе, хотя он и любил грозы с детства. Нет, его воодушевляло что-то другое, и будь он проклят, если понимал, что именно. Он словно снова стал ребенком. Словно на дворе было Рождество, и в любую минуту у дверей мог появиться Санта, его самый первый Бог. От одной только мысли хотелось рассмеяться в голос, но ризница была слишком строгим местом для смеха, и он одернул себя, оставив улыбку при себе и втайне на что-то надеясь.
Пока все остальные прятались от дождя под крышами, Гвен Николсон мокла снаружи. Она все еще была на заднем дворе, уговаривала пони Амелии зайти в амбар. Тупое животное нервничало из-за грозы и не желало двигаться с места. Дождь уже промочил ее насквозь, и Гвен потеряла терпение.
– Начнешь ты шевелиться, скотина ты такая? – заорала она, перекрикивая шум грозы. Дождь прибивал траву и стучал Гвен по макушке. Ее волосы обвисли. Ну, давай же! Давай!
Пони отказывалась сдвинуться даже на дюйм. Она вращала от страха глазами, показывая полумесяцы белков. И чем яростнее грохотала во дворе буря, тем меньше ей хотелось идти. Гвен сердито шлепнула ее по крупу, признаться, сильнее, чем требовалось. В ответ пони сделала пару шагов, уронив на землю кучу дымящегося дерьма, и Гвен воспользовалась преимуществом. Раз уж она заставила пони идти, то остальную часть пути сможет и протащить.
– В амбаре тепло, – пообещала она. – Идем, здесь сыро, ты же не хочешь здесь оставаться.
Дверь амбара была чуть приоткрыта. Даже для тупоголовой пони это выглядело соблазнительно, подумала Гвен. Она протащила ее на расстояние плевка от амбара и еще одним шлепком заставила зайти внутрь.
В амбаре действительно было сухо и уютно, хоть в воздухе и стоял металлический запах грозы. Гвен привязала чертову животину к перекладине в ее загоне и грубо набросила на ее блестящую шкуру плед. Будь она проклята, если ей придется обтирать эту зверюгу; это была работа Амелии. Таковы были условия сделки, когда она согласилась купить дочери пони: ухаживать за ней и чистить ее – обязанности Амелии, и, стоит отдать ей должное, она более или менее их выполняла.
Пони все еще нервничала. Она топала копытами и вращала глазами, словно плохой актер-трагик. На ее губах виднелись клочья пены. Гвен слегка виновато похлопала ее по боку. Она вышла из себя. Эти дни. И теперь она сожалела. Она лишь надеялась, что Амелия не смотрела на нее из окна своей комнаты.
Подхваченная внезапным порывом ветра дверь с шумом захлопнулась. Резко стих шум дождя во дворе. Амбар вдруг потонул в темноте.
Пони замерла. Замерла рука Гвен на ее боку. Все замерло: кажется, даже ее сердце.
Перед ней поднялась из-за стогов сена фигура вдвое выше нее. Гвен не могла рассмотреть великана, но у нее внутри все скрутило. Чертовы месячные, подумала она, медленно поглаживая по кругу низ живота. Обычно они приходили регулярно, как часы, но в этом месяце начались на день раньше. Нужно вернуться в дом: переодеться, искупаться.
Выпрямившийся Мозготряс смотрел на ложбинку между ключицами Гвен – для того, чтобы убить, хватит и одного укуса. Но он бы не заставил себя прикоснуться к этой женщине; не сегодня. Пришло ее время крови, он чувствовал ее резкий привкус, и это отвращало его. Такая кровь была запретной, и он никогда бы не тронул женщину, отравленную этим ядом.
Чувствуя между ног влажность, Гвен не оглядываясь поспешила прочь из амбара и побежала под проливным дождем обратно в дом, оставив пони трястись в темноте.
Мозготряс слышал, как становятся все тише ее шаги, как хлопает входная дверь дома.
Он подождал, желая удостовериться, что она не вернется, а затем мягко подобрался к животному, протянул руки и коснулся его. Пони пиналась и недовольно ржала, но Мозготряс в свое время одолевал животных гораздо опаснее и крупнее.
Он открыл рот. Десны заполнились кровью, и из них, словно когти из кошачьей лапы, появились зубы. Две дюжины кинжально острых зубов, по два ряда на каждую челюсть. Блеснув, они впились в мясистый загривок пони. По горлу Короля потекла свежая густая кровь; он начал жадно глотать. Горячий вкус жизни. Он наполнял его силой и мудростью. Это была лишь первая трапеза; он будет пировать всем, что привлечет его внимание, и в этот раз его никто не остановит. И когда он будет готов, он сбросит со своего трона этих самозванцев, заставит их гореть заживо в их собственных домах, разорвет в клочья их детей и сделает из их черепов ожерелье. Это место принадлежало ему. Они на время укротили дикую природу, но это не значит, что они стали хозяевами этой земли. Она принадлежала ему, и ничто, даже святость, ее у него не отберет. Уж он об этом позаботится. Больше им его не одолеть.
Он сел на полу амбара посреди серовато-розовых кишок, скрестил ноги и, как мог тщательно, обдумал свою тактику. Гением мысли он никогда не был. Слишком уж велик был его аппетит – он перевешивал разум. Мозготряс жил в постоянном голоде, в постоянном осознании своей мощи, чувствуя лишь примитивный собственнический инстинкт, рано или поздно обязанный вылиться в резню.

Дождь лил больше часа.
Рон Мильтон начинал терять терпение – вредная черта характера, благодаря которой он заработал себе язву и высокий пост в бюро проектных консультационных услуг. Если быстро решить ваше дело не мог Мильтон, его не мог решить никто. Он был лучшим – и ненавидел чужую лень так же сильно, как и собственную. Взять, к примеру, этот чертов дом. Они обещали, что закончат в середине июля: с садовым ландшафтом, подъездной дорожкой, со всем остальным, – и вот два месяца спустя он смотрел на все еще недостроенный дом. В половине окон не хватало стекол, дверной проем стоял пустой, сад напоминал полосу препятствий, а дорожка – топь.
Этот дом должен был стать его замком, его убежищем от мира, наградившего его деньгами и диспепсией. Гаванью вдали от городской суеты, где Мэгги будет выращивать розы, а дети – дышать свежим воздухом. Вот только ничего до сих пор не готово. Черт, такими темпами он закончит лишь к весне. Еще одна зима в Лондоне – от одной только мысли сердце падает.
Мэгги подошла и укрыла его от дождя под красным зонтом.
– Где дети? – спросил он.
Она поморщилась.
– В отеле. Доводят до ручки миссис Блаттер.
Энид Блаттер терпела их пострелов по шесть уикэндов за лето. У нее были и свои дети, так что она весьма уверенно справлялась с Дэбби и Йеном. Однако даже у ее дружелюбия и веселости был свой предел.
– Лучше нам вернуться в город.
– Нет. Пожалуйста, давай останемся еще на пару дней. Уедем вечером в воскресенье. Я бы хотела сходить на воскресный Праздник урожая всей семьей.
Настала очередь поморщиться Рону.
– Черт подери.
– Это часть деревенской жизни, Ронни. Если мы собираемся сюда переехать, нам нужно влиться в общество.
Когда он был в таком настроении, то капризничал, как ребенок. Мэгги знала его настолько, что могла предсказать его ответ еще до того, как он открыл рот.
– Не хочу вливаться.
– У нас просто нет выбора.
– Мы можем вернуться и сегодня.
– Ронни…
– Здесь нечего делать. Дети скучают, ты страдаешь…
Мэгги посуровела: она не собиралась уступать мужу ни на дюйм.
Рон знал это выражение лица так же хорошо, как жена – его капризы.
Он оглядел свой будущий сад, покрывающийся лужами, – не в силах представить здесь траву или розы. Вдруг все это показалось ему недостижимым.
– Возвращайся в город, если тебе так хочется, Ронни. Забирай детей. А я останусь здесь. Приеду на поезде в воскресенье вечером.
Умно, подумал он: Мэгги предложила ему еще менее привлекательный вариант, чем остаться здесь. Два дня сидеть в городе и одному смотреть за детьми? Нет уж, спасибо.
– Хорошо. Сдаюсь. Давай пойдем на твой чертов Праздник урожая.
– Просто мученик.
– Только если не заставят молиться.

Белая как полотно Амелия Николсон вбежала в кухню и упала в обморок у ног матери. На ее зеленом дождевике были пятна рвоты, на зеленых резиновых сапожках – пятна крови.
Гвен завопила, зовя на помощь Дэнни. Их малышка дрожала даже лежа без сознания, ее губы пытались произнести слово или слова, которые никак не шли наружу.
– Что случилось?
Дэнни с топотом спустился по лестнице.
– Господи Боже…
Амелию снова вырвало. Ее округлое лицо уже почти посинело.
– Что с ней стряслось?
– Она только пришла. Лучше вызывай скорую.
Дэнни коснулся щеки дочери.
– У нее шок.
– Дэнни, скорая… – повторила Гвен, снимая с нее зеленый плащ и расстегивая ее кофточку. Дэнни медленно поднялся. Он посмотрел в сад через залитое струями воды окно – дверь амбара хлопала на ветру. Внутри кто-то был: краем глаза он заметил движение.
– Да Бога ради – скорую! – вновь воскликнула Гвен.
Дэнни ее не слышал. Кто-то залез в его амбар, его собственность, а с незваными гостями разговор у него был короткий.
Дверь амбара вновь приоткрылась, дразня его. Да! Кто-то отпрянул во тьму. Чужак.
Дэнни взял из-за двери винтовку, стараясь не отводить взгляда от двора. Позади Гвен отошла от лежащей на полу Амелии и позвонила в службу скорой. Девочка уже стонала – с ней все будет хорошо. Ее всего лишь напугал какой-то паршивый нарушитель, вот и все. На его земле.
Он открыл дверь и шагнул во двор. Он был в домашнем, а снаружи дул пронизывающий до костей ветер, но дождь прекратился. Под ногами поблескивала грязь, со всех карнизов и портиков капало, и по двору он шел под аккомпанемент этих тревожных звуков.
Дверь амбара вновь медленно приоткрылась и на этот раз так и застыла. Внутри было ничего не видно. Дэнни уже подумал, что это игра света…
Но нет. Он видел, как там кто-то ходит. В амбаре кто-то был. Даже сейчас он чувствовал на себе взгляд (не пони). Чужак увидит у него винтовку и намочит штаны. Пускай. Он зайдет туда с ней. И пусть нарушитель думает, что он ему сейчас яйца отстрелит.
Уверенной походкой Дэнни преодолел полдюжины шагов до амбара и зашел внутрь.
У него под подошвой оказался желудок пони. Одна из ног с обглоданной до кости голяшкой валялась справа от него. В лужах густеющей крови отражались дыры в крыше. От вида расчаленной туши подступила тошнота.
– Хорошо, – с вызовом сказал он в полутьму и поднял винтовку. – Выходи. Слышишь меня, подонок? Выходи, сказал, не то отправлю тебя прямиком в Царствие Небесное! – И он не шутил.
Кто-то шевельнулся в дальнем углу амбара, среди тюков.
Попался, сукин сын, подумал Дэнни. Чужак поднялся в полный рост – во все девять футов – и уставился на Дэнни.
– Бо-оже…
И оно без предупреждения кинулось к нему, быстро и плавно, как локомотив. Он выстрелил в тварь, и пуля пробила ей ребра, но рана ее совсем не замедлила.
Николсон повернулся и побежал. Дворовые камни скользили под ботинками, и ему не хватало скорости оторваться. Тварь догнала его в два прыжка, а на третий бросилась на него.
Услышав выстрел, Гвен уронила телефон. Она подбежала к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как за ее милым Дэнни несется какое-то огромное создание. Оно схватило его и, завыв, подбросило вверх, словно он был не тяжелее перышка. Она беспомощно смотрела, как ее муж переворачивается в высшей точке полета и вновь падает на землю. Он рухнул с глухим звуком, отозвавшимся в каждой ее косточке, и исполин в ту же секунду подлетел к нему, вжал его лицом в навоз.
Она закричала, попыталась заглушить вопль ладонью. Слишком поздно. Крик прозвучал, и исполин уже смотрел на нее, прямо на нее, и его злоба проникала сквозь окно. О боже, оно видело ее, оно уже приближалось, размашисто шагая через двор и плотоядно скаля зубы.
Гвен подхватила Амелию и крепко ее обняла, заставляя уткнуться лицом в шею. Может, она не увидит – не должна увидеть. Звук шлепающих по мокрой земле ног становился громче. На кухню легла его тень.
– Господи, спаси.
Оно прижималось к окну: его тело было таким широким, что заслоняло свет, его ужасающая, отвратительная морда пачкала покрытое каплями оконное стекло. И тут существо разбило его, не обращая внимания на впившиеся в плоть осколки. Оно чуяло детское мясо. Оно хотело детского мяса. Оно обязано было его получить. 
Оно обнажило клыки в широкой ухмылке и безобразно рассмеялось. С его пасти свисали нитки слюны, а оно все размахивало когтистой лапой, словно кошка, которая пытается выудить забившуюся в коробку мышь, тянулось все дальше и дальше, все ближе к лакомству.
Потеряв терпение, тварь прекратила вылавливать их и начала ломать окно, чтобы забраться внутрь. Гвен распахнула дверь в холл. Заперла ее за собой, слыша, как в кухне бьется посуда и трещит дерево, и стала приваливать к двери всю стоявшую в холле мебель. Столы, стулья, вешалку – хоть она и знала, что все это разлетится в щепки за пару секунд. Амелия сидела на полу, где ее оставила Гвен. Ее лицо, по счастью, было лишено всяких эмоций.
Ладно, она сделала все возможное. Теперь наверх. Она подхватила дочь, вдруг ставшую легкой, как пушинка, и побежала по лестнице, преодолевая по две ступени за раз. На середине пути шум внизу внезапно прекратился.
На нее вдруг обрушились сомнения в реальности происходящего. Она стояла на площадке, вокруг было тихо и спокойно. На подоконниках медленно оседала пыль, увядали цветы; незаметная домашняя рутина шла своим чередом, словно все было в порядке.
– Почудилось, – сказала она. Боже, ну конечно – почудилось.
Гвен села на кровать, которую уже восемь лет делила с Дэнни, и попыталась собраться с мыслями.
Она видела какой-то гнусный менструальный кошмар, извращенную, вышедшую из-под контроля фантазию. Она положила Амелию на розовое ватное одеяло (Дэнни ненавидел розовый цвет, но терпел из-за нее) и погладила девочку по липкому лбу.
– Почудилось.
Тут в комнате потемнело, и она подняла голову, уже зная, что увидит.
В проеме верхних окон повис, словно акробат, он, ее кошмар – его по-паучьи длинные лапы цеплялись за раму, сжимались и разжимались отвратительные зубы, глаза жадно пожирали ее испуг.
Стремительно подхватив с постели Амелию, она метнулась к двери. Позади посыпалось стекло, и в спальню ворвался порыв холодного ветра. Оно внутри.
Гвен бросилась через площадку к ступеням, но оно отставало лишь на долю секунды – вот оно уже в дверях, с распахнутой пастью, огромной, словно яма. Гигантская в сравнении с тесной площадкой тварь заухала, предвкушая, как выхватит из ее рук свое притихшее лакомство.
Гвен не могла ни убежать, ни дать отпор. Оно нагло потянулось к Амелии, потащило ее на себя.
Почувствовав на себе его руки, девочка закричала и оцарапала четырьмя пальцами щеку матери, пытаясь за нее ухватиться.
От этого зрелища у Гвен пошла кругом голова, она пошатнулась и потеряла равновесие на краю лестницы. Падая спиной вперед, она смотрела, как одеревеневшее, залитое слезами личико Амелии разрывают ряды зубов. Потом она ударилась головой о перила и сломала шею. Последние шесть ступеней по лестнице катился уже ее труп.

К раннему вечеру уровень дождевой воды слегка упал, но спонтанно возникшее в нижней части улицы озерцо все еще скрывало дорогу под несколькими дюймами воды. Спокойная гладь отражала небо. Миленько, но неудобно. Преподобный Кут тихо напомнил Деклану Юэну сообщить в окружной совет о затоплении дренажных канав. Напомнил уже в третий раз – и Деклан залился краской.
– Прошу прощения, я…
– Хорошо. Все в порядке, Деклан. Однако нам действительно стоит их очистить. – Безучастный взгляд. Мгновение. Мысль.
– Разумеется, осенние листопады снова их забьют.
Кут небрежно поводил в воздухе рукой, обозначив этим свое мнение: не так уж и важно, когда совет очистит канавы и очистит ли вообще, – а потом мысль испарилась. Имелись дела и более насущные. Во-первых, воскресная проповедь. Во-вторых, причина, по которой прошлым вечером ему так и не удалось толком эту проповедь написать. Сегодня в воздухе чувствовалась тревога, и все обнадеживающие слова, которые он выводил на бумаге, появлялись на ней через силу. Кут подошел к окну, потом вернулся к Деклану, потер руки. Они чесались – наверное, очередной приступ экземы. Если бы он мог выговориться, найти слова, чтобы описать свою беду. За все сорок пять лет его жизни ему ни разу еще не было настолько тяжело общаться – и ни разу за все эти годы не было так важно поговорить.
– Мне пора? – спросил Деклан.
Кут покачал головой.
– Задержитесь ненадолго. Будьте так добры.
Он обернулся к жезлоносцу, Деклану Юэну. Тому было двадцать девять, но выглядел он гораздо старше: мягкие, невыразительные черты лица, слишком рано начавшие выпадать волосы.
«Чем этот яйцеголовый ответит на мои откровения? – думал Кут. – Наверное, рассмеется. Вот почему я не могу найти слов – я и не хочу. Я боюсь показаться глупым. Вот он я, служитель церкви, посвященный в христианские таинства. Впервые за сорок с лишним лет узрел мельком что-то необыкновенное, может быть, видение – и боюсь чужих насмешек. Глупый ты человек, Кут, глупый, глупый человечек».
Он снял очки. Невнятные черты лица Деклана размылись. Теперь он хотя бы не сможет увидеть, если тот усмехнется.
– Деклан, этим утром на меня нашло нечто, что я могу описать лишь как… как… явление.
Деклан ничего не ответил, размытые черты не дрогнули.
– Не знаю, как сказать точнее… наш язык беден, когда речь заходит о подобном… но, честно говоря, никогда еще я не чувствовал такого четкого, недвусмысленного присутствия…
Кут замолчал. Он хотел сказать «Бога»?
– Бога, – добавил он не вполне уверенно.
Сначала Деклан молчал. Кут рискнул снова надеть очки. Яйцо не треснуло.
– Можете описать, как это было? – спросил Деклан абсолютно спокойным голосом.
Кут покачал головой: он весь день подыскивал слова, но все фразы казались ему чересчур банальными.
– Как это было? – настаивал Деклан.
Почему он не понимает, что для этого нет слов? «Я обязан попробовать, – решил Кут. – Обязан».
– Я стоял у алтаря после утренней молитвы… – начал он, – и почувствовал, как что-то проходит сквозь меня. Почти как электричество. У меня волосы дыбом встали. Буквально дыбом.
Вспомнив эти ощущения, Кут провел рукой по коротко стриженым волосам. Стоящие торчком волоски – словно рыжее с сединой кукурузное поле. И жужжание в висках, в легких, в паху. У него и правда встал член – но этого он Деклану, конечно, не расскажет. Но он стоял перед алтарем с настолько сильной эрекцией, словно заново открыл для себя удовольствие похоти.
– Не стану утверждать… Не могу  утверждать, что это был Господь Бог…
(Хотя ему и хотелось верить, что его Господь был Богом удовольствий.)
– Не могу утверждать даже то, что это имело отношение к христианству. Но сегодня что-то произошло. Я это почувствовал.
Лицо Деклана осталось непроницаемым. Кут несколько секунд буравил его взглядом, с нетерпением ожидая, когда на нем появится презрение.
– Ну так? – спросил он.
– Ну так что?
– Вам нечего сказать?
Яйцо на миг нахмурилось, скорлупа пошла морщинами.
– Храни нас Господь, – ответило оно, наконец, тихим голосом.
– Что?
– Я тоже это почувствовал. Не совсем так, как вы описали, не электрический разряд. Но что-то было.
– Так от чего хранить нас Господу, Деклан? Вы чего-то боитесь?
Тот не ответил.
– Если вы знаете о подобном что-то, чего не знаю я… прошу, скажите мне. Я хочу узнать, понять. Боже, я обязан  это понять.
Деклан сжал губы.
– Ну… – его взгляд стал еще более пустым, чем обычно, и Кут впервые заметил в нем проблеск чувства. Что это было? Может, отчаяние?
– Знаете, с этим местом связано множество историй, – сказал Деклан, – историй о всяком… случившемся здесь.
Кут знал, что Деклан тщательно изучает историю Зила. Вполне безвредное хобби – прошлое остается в прошлом.
– Люди жили здесь столетиями, еще задолго до римских завоеваний. Никто не знает, когда они сюда пришли. Вероятно, на этом месте всегда стояли храмы.
– В этом нет ничего удивительного. – Кут улыбнулся, давая Деклану возможность согласиться. Отчасти он хотел услышать, что с его миром все хорошо – даже если это и неправда.
Деклан помрачнел. Заверять было не в чем.
– А еще здесь был лес. Огромный. Дикая чаща. – В его взгляде снова появилось отчаяние? Или ностальгия? – Не просто какой-то тихий садик. Чащоба, в которой можно потерять и город, чащоба, полная чудовищ…
– Вы о волках? О медведях?
Деклан покачал головой.
– О существах, которые владели этой землей. До Христа. До завоевателей. Большинство погибли после разрушения естественной среды обитания – полагаю, они были слишком примитивны. Но сильны. Не так, как мы – не по-людски. Это что-то совершенно другое.
– Ну и что?
– Один из них дожил аж до пятнадцатого века. Есть табличка с записью о том, что его похоронили. Она на алтаре.
– На алтаре?
– Под тканью. Я обнаружил ее уже давно; никогда о ней не задумывался. До сегодняшнего дня. Сегодня я… попробовал до нее дотронуться.
Деклан вытянул кулак и разжал ладонь. Кожа пошла пузырями. Из мест, где она успела лопнуть, тек гной.
– Она не болит, – сказал он. – На самом деле, я ее почти не чувствую. Правда, работает как надо. Надо было догадаться.
Сперва Кут решил, что он лжет. Потом – что всему этому есть логическое объяснение. А потом вспомнил отцовскую присказку: «Логика – последнее спасение трусов».
Деклан вновь заговорил. На этот раз в его голосе звенело радостное волнение.
– Они звали его Мозготряс.
– Кого?
– Чудовище, которое они похоронили. Так написано в книгах по истории. Его звали Мозготряс, потому что его голова была огромной, как луна, и бледной, как сырой мозг. – Деклан не мог больше сдерживаться. Он улыбался.
– Он пожирал детей, – сказал он, сияя, словно младенец, которого сейчас поднесут к материнской груди.

Совершенные на ферме Николсонов зверства обнаружили только ранним субботним утром. Мик Глоссоп ехал в Лондон и выбрал дорогу, идущую мимо фермы («Не знаю, почему. Редко там езжу. Даже странно».), и пестрое стадо коров Николсонов с раздувшимся выменем толпилось у ограды. Их явно не доили последние сутки. Глоссоп остановил джип и зашел в их двор.
На теле Дэнни Николсона уже роились мухи, хотя солнце взошло не больше часа назад. От Амелии Николсон в доме остались только лоскуты платья и случайно отброшенная в сторону нога. Нетронутое тело Гвен Николсон лежало у подножия лестницы. На трупе не было следов насилия или травм.
К половине десятого Зил наводнили полицейские, на лицах всех прохожих на улице читался шок от произошедшего. Хотя слухи о состоянии тел разнились, не было никаких сомнений в жестокости совершенных убийств. Особенно ребенка – предположительно, расчлененного. Тело убийца Бог знает зачем забрал с собой.
Опергруппа устроила штаб в «Верзиле», пока остальные ходили от дома к дому, опрашивая каждого местного жителя. Поначалу что-то не сходилось. В окрестностях не появлялись незнакомцы; никто не замечал ни за кем из соседей, пусть даже те были браконьерами или бесчестными торговцами жильем, ничего подозрительного. И лишь пышногрудая Энид Блаттер с материнским беспокойством упомянула, что уже больше суток не видела Томаса Гарроу.
Его тело обнаружили там же, где оставил его убийца, – отвратительная находка после нескольких часов поисков. В его голове копошились черви, на ногах сидели чайки. В местах, где брюки задрались и открыли голени, мясо обклевали до костей. Когда его откопали, из его ушей хлынул наружу целый выводок личинок.
Этим вечером атмосфера в отеле царила мрачная. Детектив-сержант Гиссинг, направленный из Лондона для того, чтобы возглавить расследование, нашел отзывчивого слушателя в Роне Мильтоне. Он был рад побеседовать с собратом по городу, а Мильтон большую часть времени за прошедшие три часа следил за тем, чтобы на столе не кончались виски и вода.
– За двадцать лет службы, – повторял Гиссинг, – я ни разу не видел ничего подобного.
Что, по большому счету, было не совсем правдой. Добрые десять лет назад он нашел в камере хранения Юстонского вокзала чемодан со шлюхой (точнее, с тем, что от нее осталось). А еще наркоман, решивший загипнотизировать белого медведя в лондонском зоопарке, – вот было зрелище для зевак, когда они выловили его из бассейна. Стэнли Гиссинг всего насмотрелся…
– Но это… Никогда ничего подобного не видел, – настойчиво повторял он. – Аж блевать потянуло.
Рон не совсем понимал, почему слушает Гиссинга, – он просто убивал время. В молодости он был радикалом и никогда особенно не любил полицейских, так что теперь испытывал странное удовольствие от того, как этот самодовольный идиот выскакивает из штанов от возмущения.
– Он ебаный псих, – напирал Гиссинг, – можете мне поверить. Мы легко его накроем. Такой себя не контролирует. Не чешется скрывать улики, не заботится даже о том, выживет он или сдохнет. Господь мне свидетель, если человек способен разорвать на куски семилетнюю девочку, он на грани срыва. Вот увидите.
– Да?
– О да. Увидите, он будет вопить, как младенец, выйдет весь в крови, как со скотобойни, со слезами на глазах. Убожество.
– И вы его закроете.
– Как по щелчку, – ответил Гиссинг – и щелкнул пальцами. Он поднялся на ноги, его чуть повело. – Помяните мое слово, мы его поймаем. – Он посмотрел на часы, перевел взгляд на пустой стакан.
Рон не стал предлагать ему обновить.
– Что ж, – сказал Гиссинг, – пора возвращаться в город. Рапорт составлять. – Он, покачиваясь, пошел к выходу, оставив Мильтона платить по счету.

Мозготряс смотрел, как автомобиль Гиссинга ползет прочь от деревни по северной дороге, без особого успеха разрезая светом фар темноту ночи. Шум двигателя нервировал Мозготряса: машина как раз пыталась взобраться на вершину холма у фермы Николсонов. Она рычала и кашляла страшнее любой твари, которую ему приходилось видеть, однако человеческий самец каким-то образом ей управлял. Если он хотел отобрать у захватчиков свое королевство, то ему рано или поздно предстояло одолеть одну из этих тварей. Мозготряс прогнал прочь страх и приготовился к сражению.
Луна хищно оскалилась.
На заднем сидении автомобиля дремал Стэнли, и снились ему маленькие девочки. В его сновидениях эти очаровательные нимфетки карабкались по лестнице, пытаясь добраться до кроватки, а он стоял навытяжку за этой лестницей и смотрел, ловя иногда взглядом их слегка грязные трусики, пока девочки исчезали в небе. Частая его фантазия, но он никогда и никому о ней не рассказывал, даже если был пьян. Не то чтобы он стеснялся ее – он точно знал, что за многими его сослуживцами есть какой-то грешок, не лучше, а иногда и похуже, чем его. Но к своей фантазии он относился ревностно: она принадлежала ему, и он не собирался ни с кем ею делиться.
Сидевший на месте водителя молодой офицер, который возил Гиссинга уже несколько месяцев кряду, ждал, пока старик окончательно заснет. Лишь тогда он рискнет включить радио и узнать результаты матча по крикету. Австралия опустилась в рейтингах на самое дно, а шансов на последний рывок почти не было. Ох, ну и работка, думал он, следя за дорогой. Привычная жизнь и в подметки не годится.
И водитель, и его пассажир погрузились в собственные мысли и Мозготряса не заметили. Вот он уже огромными скачками гнался за автомобилем, без труда следуя за ним по извилистой темной дороге.
Его вдруг затопила волна ярости, и он с рыком выпрыгнул на грунт. Водитель резко вывернул руль, чтобы объехать внезапно выскочившее в свет фар огромное существо, завывающее не хуже стаи бешеных псов.
Автомобиль повело в грязи, закрутило, левое крыло оцарапали растущие у дороги кусты, по стеклам застучали ветки. Продравшись сквозь них, машина врезалась в железные ворота – сидевший позади Гиссинг свалился со своей лестницы и приземлился на переднее сидение. У него выбило воздух из груди, но он не пострадал. Водитель же от удара вылетел через лобовое стекло. Его нога подергивалась теперь на уровне лица Гиссинга.
Оставшийся на дороге Мозготряс смотрел, как умерла металлическая коробка. Ее крик агонии, вой искореженных боков, разбитая морда его пугали. Но она сдохла.
Он из осторожности выждал несколько секунд и потрусил по дороге к ней, чтобы обнюхать ее смятый труп. В воздухе витал приятный, щекочущий пазухи носа аромат, источавшая его кровь коробки тонкой струйкой текла из туловища и сбегала на дорогу. Уверившись, что с коробкой покончено, он подошел ближе.
Внутри нее был кто-то живой. Не сладкая детская плоть, которую он так любил, – простое жесткое мясо взрослого самца. Его смешное лицо смотрело на Мозготряса. Круглые испуганные глаза. Глупо хлопает ртом, как рыба. Мозготряс ударил коробку, надеясь ее открыть, а когда не получилось, просто вырвал дверь. Затем, дотянувшись, выудил из укрытия визжащего самца. И это – один из тех, кто заточил его? Эта испуганная шлепающая губами малявка? Посмеявшись над его мольбами, он взял Гиссинга за ногу и перевернул его вниз головой. Подождал, пока стихнут крики, и, ухватив его между ног, нащупал мужское достоинство малявки. Маленькое. Совсем сморщившееся от страха. Гиссинг бормотал что-то абсолютно бессвязное. Единственный звук, который опознал Мозготряс, – обычный для кастрации пронзительный визг. Закончив с этим, он бросил Гиссинга у автомобиля.
В поврежденном двигателе вспыхнул огонь, он это чуял. Он был не из тех чудовищ, что боятся огня. Да, он его уважал – но не боялся. Огонь – инструмент, и он пользовался им множество раз: он жег своих врагов, поджаривал их заживо в постелях.
Пламя добралось до бензина и взвилось в небо – он отступил от автомобиля. Перед ним танцевал огонь, он чувствовал, как завиваются волосы на голове и груди, но зрелище слишком завораживало, он не мог отвернуться. Пламя бежало по крови чудовища, пожирая Гиссинга и облизывая реки бензина, словно любопытная собака – струйку мочи. Мозготряс остался посмотреть и выучил новый, смертоносный урок.

Сидевший в захламленном кабинете Кут безуспешно боролся со сном. Большую часть вечера он провел у алтаря, один или в компании Деклана. Сегодня он не молился, а делал зарисовки. Теперь на его столе лежала копия вырезанного на алтаре изображения, которую он буравил взглядом уже час. Это занятие не принесло никаких результатов. То ли резьба была слишком неясной, то ли ему не хватало воображения. В любом случае он мало что понимал. Это точно было изображение похорон, но ничего, кроме этого, выяснить ему не удалось. Возможно, покойник был немного больше тех, кто его хоронил, но не слишком. Он подумал о местном пабе, «Верзиле», и улыбнулся. Возможно, каких-то средневековых остряков повеселила мысль вырезать под алтарным покрывалом похороны пивовара.
Старые часы в холле пробили четверть первого. Кут поднялся из-за стола, потянулся и выключил лампу. Его поразил яркий лунный свет, льющийся в комнату сквозь щель между занавесками. Поднялась полная луна – ближайшая ко дню осеннего равноденствия, – и ее лучи, несмотря на весь их холод, были роскошны.
Он поставил перед камином решетку и, закрыв за собой дверь, шагнул в темный коридор. Громко тикали часы. Где-то в стороне Гоудхерста выли сирены скорой помощи.
«Что случилось?» – спросил Кут самого себя и открыл парадную дверь, надеясь хоть что-то разглядеть в темноте. На холме горели автомобильные фары, вдалеке мигали голубые огни полицейских машин, мигали гораздо равномернее тиканья у него за спиной. Авария на северной дороге. Рановато для гололеда, да и деньки еще стоят слишком теплые. Он смотрел на усыпавшие холм огни – словно мерцающие драгоценные камни на спине кита. Если подумать, довольно прохладно. В такую погоду лучше не стоять на…
Кут нахмурился – что-то привлекло его внимание, какое-то движение под деревьями в дальнем конце церковного дворика. В лунном свете все казалось черно-белым. Черные тисы, серые камни, лепестки хризантем, словно белые брызги на могилах. И черный из-за тени тисов, но четко очерченный силуэт у мраморной гробницы. Силуэт гиганта.
Кут на ватных ногах вышел из дома.
Гигант был там не один. Кто-то стоял перед ним на коленях – он был меньше, больше похож на человека, его запрокинутое лицо светилось в лучах луны. Это был Деклан. Даже издалека было понятно, что он улыбается своему господину.
Кут хотел подойти ближе, отчетливее разглядеть свой кошмар. На третьем шаге под его ногой зашуршал гравий.
Кажется, гигант в тенях шевельнулся. Повернулся посмотреть на него? У Кута сжалось сердце. Нет, пусть он окажется глухим – прошу тебя, Господи, не дай ему меня увидеть, сделай меня невидимым.
Очевидно, его молитвы были услышаны. Гигант ничем не показал, что заметил его приближение. Собравшись с духом, Кут дошел до могильных камней, пробираясь перебежками от гробницы к гробнице и едва дыша. Теперь он был в нескольких футах от происходящего и видел, как существо склонило голову к Деклану, слышал утробный звук, идущий из глубины его глотки, – словно по камню водили наждачной бумагой. Но это было еще не все.
Облачение Деклана испачкалось и порвалось, он оголил худую грудь. Лунный свет очертил его грудину, ребра. Его позу и вид нельзя было спутать ни с чем. Обожание – неприкрытое и простодушное. Кут услышал плеск; он сделал еще шаг и увидел, что гигант направляет на приподнятое лицо Деклана блестящую струйку мочи. Она лилась в слегка приоткрытый рот, бежала по голой груди. В глазах принимающего крещение Деклана ни на миг не угасал огонек радости – напротив, он водил головой из стороны в сторону, стараясь выпачкаться окончательно.
Ветер донес до Кута запах мочи существа. Запах едкий и отвратительный. Как мог Деклан стерпеть на себе и каплю этой жидкости, а тем более купаться в ней? Кут хотел закричать, прекратить этот разврат, но фигура чудовища казалась ужасающей даже в тени тиса. Оно было слишком высоким и широкоплечим для человека.
Кут не сомневался: это было чудовище Дикой чащи, которое пытался описать ему Деклан, – пожиратель детей. Догадывался ли Деклан, восхищаясь этим монстром, какую власть тот получит над его разумом? Знал ли заранее, что, если чудовище заявится сюда за ним, он встанет перед ним на колени, назовет его Богом (до Христа, до завоевателей – так он сказал), даст ему опорожниться на себя и станет ему улыбаться?
Да. О да.
Ну так пусть наслаждается моментом. Не стоит рисковать ради него головой, думал Кут, он там, где и хотел быть. Он очень медленно пошел обратно к ризнице, все еще не отрывая взгляда от теряющего свою святость священника перед ним. Крестившая его струйка иссякла, но в сложенных лодочкой ладонях Деклана еще оставалась жидкость. Он поднес руки ко рту и выпил ее.
Кут не смог сдержаться – его стошнило. На мгновение он зажмурился, не желая смотреть на зрелище перед собой, а когда открыл глаза, скрытая в тени голова уже повернулась к нему и смотрела на него горящими в темноте глазами.
– Господь всемогущий.
Оно его заметило. На этот раз точно заметило. Оно зарычало, форма головы в темноте поменялась – открылась до ужаса широкая пасть.
– Христос милосердный.
Оно уже бежало на него, ловкое, как антилопа. Его последователь безвольно повалился под дерево. Кут повернулся и побежал, побежал так быстро, как не бегал уже много лет, перескакивая на ходу могилы. Всего несколько ярдов – и дверь, сулящая призрачную безопасность. Может быть, ненадолго, но это даст ему время подумать, найти оружие. Беги, старый ты говнюк. Беги, Христа ради. Еще четыре ярда.
Беги.
Дверь открыта.
Уже почти. Еще ярд…
Он перепрыгнул порог и, развернувшись на каблуках, захлопнул дверь перед носом у своего преследователя. Но нет! Мозготряс просунул в щель руку, руку в три раза больше человеческой. Он с безжалостным рыком зачерпнул пустоту, пытаясь схватить Кута.
Кут всем весом навалился на дубовую дверь. Обитое железом дерево впилось Мозготрясу в предплечье. Рык сменился воем: по всему Зилу прокатился вопль злобы и боли.
Он взрезал ночной воздух северной дороги, где соскребали и паковали в пластиковые мешки останки Гиссинга и его водителя. Отразился эхом от белоснежных стен часовни Упокоения, где уже начали гнить Дэнни и Гвен Николсоны. Его было слышно и в спальнях Зила, где спали в обнимку семейные пары – может быть, отлеживая руки под тяжестью любимых; где старые супруги лежали без сна, изучая трещины в потолке; где младенцы плакали по материнскому чреву, а дети постарше видели его во сне. Он звучал снова и снова, а Мозготряс все продолжал ломиться в дверь.
От этого воя у Кута кружилась голова. С его губ не сходили молитвы, но так нужная ему сейчас небесная помощь запаздывала. Он чувствовал, что силы иссякают. Великан настойчиво прорывался к нему, дюйм за дюймом пробивал себе дорогу внутрь. Кут скользил на чересчур добротно отполированном полу, его уставшие мышцы дрожали. Если он собирался мериться с чудовищем силой, биться лицом к лицу, он уже был обречен на поражение. Чтобы дожить до рассвета, нужен какой-то план.
Кут сильнее прижался к двери, глаза забегали по прихожей в поисках оружия. Нельзя его впускать – нельзя позволить ему взять власть. Он все еще чуял резкий запах. На мгновение он представил, как обнаженный стоит на коленях перед великаном, как ему в голову бьет струя мочи. Следом за этим в его голову проникли и другие развратные картины. Он делал все, чтобы противостоять этим непристойностям, чтобы не дать им укорениться в его мозгу. Разум чудовища овладевал его разумом, вымазывая его воспоминания толстым слоем грязи, выуживая на поверхность глубоко похороненные мысли. Оно просит поклонения – но разве не так делают боги? И разве его приказы сложны, разве непонятны? Они не двусмысленны, как приказы Бога, которому он служил до сих пор. Какая приятная мысль – отдаться в руки определенности за дверью, распластаться у нее в ногах и дать растерзать себя.
Мозготряс. Это имя билось в черепной коробке, заполонив собой все его сознание, – Моз-го-тряс.
Кут, понимая, что его хрупкие ментальные преграды сейчас рухнут, в отчаянии посмотрел на напольную вешалку слева от двери.
Моз-го-тряс. Моз-го-тряс. Имя звучало как приказ короля, не терпящего неповиновения. Моз-го-тряс. Моз-го-тряс. Словно с черепа содрали кожу, лишив его всякой защиты, словно голова вот-вот лопнет, от боли или от наслаждения – непонятно. Но это легко выяснить…
Кут знал, что почти проиграл чудовищу – у него остался единственный шанс. Одной рукой удерживая дверь, он потянулся второй к стойке с тростями. Среди них была одна, до которой он хотел добраться больше всего. Он звал ее своей беговой тростью: полтора ярда прекрасного ясеня, ошкуренного и гибкого. Он подтянул ее к себе.
Мозготряс воспользовался тем, что Кут отнял руку от двери, и продолжил продираться внутрь, не обращая внимания на царапающий кожистую лапу дверной косяк. Его крепкие, как сталь, когти ухватили Кута за пиджак.
Кут занес ясеневую трость и ударил Мозготряса по локтю, туда, где под кожей виднелась беззащитная кость. Оружие от удара треснуло, но со своей задачей справилось. Снаружи снова раздался вой, и лапа Мозготряса исчезла. Как только тот убрал пальцы, Кут захлопнул и запер дверь. Это дало ему короткую передышку, всего на несколько секунд – и удары возобновились. Теперь Мозготряс бился в дверь обеими лапами. Петли не выдерживали, дерево скрипело. Скоро, уже очень скоро оно будет внутри. Оно сильное – а теперь еще и взбешенное.
Кут прошел через холл и взял в руки телефон.
– Полиция, – произнес он и набрал номер. Сколько чудовищу нужно времени, чтобы сложить два и два, оставить дверь и перекинуться на окна? Они были освинцованы, но надолго их не хватит. У него всего пара минут, если не секунд – зависит от разумности монстра.
В его разуме, свободном от хватки Мозготряса, роились разрозненные молитвы и просьбы. «Если я умру, – подумал он вдруг, – воздастся ли мне в Раю за жестокую смерть, о которой вряд ли думал хоть один деревенский священник? Дают ли на небесах компенсацию за то, что тебя выпотрошили в холле твоей собственной ризницы?»
В полицейском участке дежурил единственный офицер – остальных вызвали на северную дорогу, убираться после зажигательной вечеринки Гиссинга. Бедняга мало что понял из просьб пастора Кута, но его блеянье сопровождали отчетливый треск дерева и завывания на заднем дворе.
Офицер положил трубку и вызвал по рации подмогу. Патруль на северной дороге ответил через двадцать, может быть, двадцать пять секунд. За это время Мозготряс вышиб центральную панель двери и теперь разносил ее остатки. Но патруль этого не знал. После того, что им пришлось увидеть – после обугленных останков водителя и выдранного мужского достоинства Гиссинга, – они превратились в настоящих экспертов, как солдаты, проведшие час на войне. У дежурного офицера ушла минута на то, чтобы убедить их в срочности дела Кута. К этому времени Мозготряс проник в ризницу.

Сидевший в отеле Рон Мильтон смотрел на гирлянду мигавших в холмах огней, слушал вой сирен и вопли Мозготряса и погружался в сомнения. И в эту деревню он хотел перевезти свою семью? Он опустил взгляд на Мэгги, которая, несмотря на разбудивший ее шум, уже снова заснула, посмотрел на почти пустой бутылек со снотворным на прикроватной тумбочке. Хотя она бы и посмеялась над ним, он чувствовал себя в ответе за нее – хотел быть ее героем. Но это она ходила на вечерние занятия по самообороне, а он сам все толстел на дорогих ланчах. Он смотрел, как она спит, и чувствовал непонятную тоску оттого, что почти никак не может повлиять на жизнь и смерть.

Мозготряс стоял в холле ризницы, на усыпанном мелкими щепками полу. Многие воткнулись ему в туловище, и из десятков мелких ран текла по его вздымающейся груди кровь. Кислый запах его пота пополз по холлу, точно запах ладана.
Он потянул носом воздух в поисках человека, но тот уже куда-то делся. Мозготряс разочарованно оскалился, выдохнул со свистом и потрусил к кабинету. В нем было тепло, тепло и комфорт – он чувствовал их за двадцать ярдов. Он перевернул стол и сломал пару стульев (отчасти для того, чтобы расчистить себе место, но преимущественно – из чистой любви к разрушению), потом отбросил каминную решетку и сел. Его окутало тепло, целительное и живое. Он с блаженством подставил ему морду, тощий живот и конечности. Он чувствовал этот жар в крови и вспоминал другие пожары, те, которые сам устраивал на полях проросшей пшеницы.
Вспомнил он и еще один пожар – разум старательно пытался похоронить его, стереть из памяти, но Мозготряс все равно не мог забыть его: позор той ночи будет преследовать его вечно. Они удачно подгадали время – лето было в разгаре, ни одного дождя за два месяца. Подлесок Дикой чащи превратился в трут, и даже живые деревья с легкостью загорались. Его выкурили из укрытия – напуганный и сбитый с толку, он выскочил, вращая глазами, навстречу пикам и сетям, а еще… у них было это , то самое, что могло его подчинить.
Конечно, им не хватило духу его убить – они для этого были слишком суеверны. К тому же, хоть они и ранили его, разве они не признавали его власть, разве не уважали и не боялись ее? И они похоронили его заживо – а это было хуже самой смерти. Хуже всего на свете: ведь он мог жить и век, и много веков, и не умереть, даже если упрятать его под землю. Его просто оставили так на сотню лет, ждать и страдать, а потом еще и еще на сотню, пока их потомки, ходившие у него над головой, не родили своих потомков, не умерли и не позабыли про него. Возможно, что женщины еще помнили: когда они подходили к его могиле, он чуял их даже из-под земли, и они, сами не понимая причины, нервничали и просили мужчин скорее оставить это место, так что он сидел в полном одиночестве – здесь даже никто не пахал. Он думал, что одиночество было их ему местью – за те времена, когда он и его братья утаскивали женщин в леса, распинали, покрывали и отпускали их, истекающих кровью, но уже беременных. Ни одна не могла выносить дитя этого насилия – они умирали, не в силах пережить терзающих их изнутри зубастых полукровок. Так он и его братья мстили толстопузому женскому роду.
Мозготряс смотрел на висящую над камином позолоченную копию «Светоча мира» и мастурбировал. Картина не внушала ему ни страха, ни стыда – с полотна смотрел страдалец неясного пола, волоокий и печальный. Для Мозготряса не осталось преград. Видимо, настоящая сила – единственная, которая могла его сокрушить, – исчезла: испарилась без следа, а на смену ей пришел какой-то девственный пастух. Мозготряс тихо излил семя в зашипевший очаг. Этот мир достанется ему без боя. Тепла и еды у него будет в изобилии. Даже младенцев. О да, мясо младенцев – его любимое. Только что выбравшиеся из утробы слепые малявки.
Он вытянулся и вздохнул в предвкушении этого лакомства, его разум затопила жестокость.

Укрывшийся в крипте Кут слышал визг тормозов прибывших к ризнице полицейских машин, слышал, как кто-то шагает по гравиевой дорожке. Он прикинул, что там, должно быть, не меньше шести офицеров. Справятся, вне всяких сомнений.
Он осторожно пошел сквозь темноту к лестнице.
Его кто-то коснулся – он чуть не завопил, в последний момент успев прикусить язык.
– Не ходите, – произнесли у него за спиной. Это был Деклан, и говорил он гораздо громче, чем следовало. Где-то наверху бродила эта тварь, если они будут шуметь, она их услышит. Господи, только бы не услышала.
– Оно наверху, – прошептал Кут.
– Я знаю.
Голос шел будто бы не изо рта, а из зада – в нем булькала грязь.
– Давайте позовем его вниз? Он хочет заполучить вас, вы же знаете. Он хочет, чтобы я…
– Что с вами произошло?
Кут едва мог разглядеть в темноте лицо Деклана. Тот безумно улыбнулся.
– Я думаю, он захочет окрестить и вас. Ну как, хотите? Хотите же? Он на меня помочился – вы видели? И это еще не все. О нет, он хочет гораздо больше. Он жаждет всего. Слышите? Всего.
Деклан схватил его, сжал в медвежьих объятиях – от него все еще воняло мочой чудовища.
– Вы пойдете со мной? – спросил он горячечно.
– Я служу Господу Богу.
Деклан рассмеялся. Не дежурно – эта заблудшая душа хохотала с искренним сочувствием.
– Он и есть Бог, – ответил он. – Он жил здесь еще до того, как люди построили этот сортир, вы же знаете.
– Как и собаки.
– А?
– Это не значит, что я позволю им задирать около меня лапу.
– А ты, значит, сраный умник? – спросил Деклан. Его улыбка превратилась в оскал. – Он тебе покажет. Изменит.
– Нет, Деклан. Оставьте меня…
Его хватка была слишком сильна.
– Поднимайся, хуй старый. Не заставляй Бога ждать.
Все еще удерживая Кута поперек живота, он потащил его по лестнице. Тот растерял все слова, все доводы разума – ведь мог же он как-то объяснить этому человеку, как низко он пал? Они неуклюже ввалились в церковь, и Кут против воли посмотрел на алтарь, ища утешения, – но не получил его. Алтарь осквернили. Покрывало разорвали и измазали испражнениями, объятые огнем крест и подсвечники стояли посреди костра из весело потрескивавших у подножия алтаря церковных книг. На стенах оседала копоть, в воздухе витали темные клубы дыма.
– Это вы сделали?
Деклан осклабился.
– Он хочет, чтобы я все здесь разрушил. По камню разнес, если понадобится.
– Он не посмеет.
– О, посмеет. Он не боится Иисуса, не боится…
На мгновение его голос показался Куту не столь уверенным, и он воспользовался этой крошечной брешью.
– А ведь тут есть кое-что, чего он боится, не так ли? Иначе он бы явился сюда сам, сам все разрушил…
Деклан не посмотрел на Кута. Его глаза остекленели.
– Что это, Деклан? Что ему здесь не нравится? Скажите мне…
Деклан плюнул ему в лицо, и струйка густой слюны, словно слизень, поползла по щеке Кута.
– Не твое дело.
– Христа ради, Деклан, взгляните, что он с вами сотворил.
– Я знаю, какому хозяину служить… – Деклана трясло. – И ты узнаешь.
Он развернул Кута лицом к южному порталу. Тот был открыт, а на пороге, ловко пригнувшись в проеме, остановилось чудовище. Кут впервые разглядел Мозготряса при свете, и его охватил нешуточный страх. До этого он старался не думать о его размерах, о взгляде, о том, откуда тот взялся. Но теперь, когда монстр медленно, почти величаво направлялся к нему, сердце Кута дрогнуло, признавая его власть. Это было не простое чудовище, несмотря на гриву и россыпь зубов в пасти: его глаза пронизывали насквозь, и в них чувствовалось такое всепоглощающее презрение, которое не под силу испытывать ни одному зверю. Он все больше раскрывал пасть; поблескивали клыки в два, а то и в три дюйма длиной; рот становился шире и шире. Когда бежать стало некуда, Деклан отпустил Кута. Но тот бы и не шелохнулся – слишком пристально смотрел на него Мозготряс. Он протянул лапу и поднял Кута в воздух. Мир перед глазами перевернулся…

Офицеров было семеро, а не шестеро, как предположил Кут. Трое с оружием, взятым из Лондона по приказу детектива-сержанта Гиссинга. Покойного детектива-сержанта Гиссинга, которого вскоре ждали приготовления к похоронам. Возглавлял семерых храбрецов сержант Айвенго Бейкер. Айвенго не был героем ни по духу, ни по призванию. Хотя он горячо надеялся, что голос не предаст его, когда придет время отдавать приказы, при виде появившегося из церкви Мозготряса он издал лишь сдавленный вопль.
– Вижу его!
Все видели его – девятифутового забрызганного кровью гиганта, будто явившегося из самого Ада. Айвенго не пришлось приказывать им поднять пистолеты. Безоружные офицеры, внезапно почувствовавшие себя голыми, целовали крестики и шептали молитвы. Один побежал.
– Держать строй! – взвизгнул Айвенго: если эти сукины дети дадут деру, он останется здесь один. Ему не выдали оружия, лишь людей, и это не слишком обнадеживало.
В вытянутой руке Мозготряса висел Кут. Мозготряс держал его за шею – ноги священника болтались в футе над землей, голова запрокинулась, глаза были закрыты. Чудовище выставило его тело напоказ: оно демонстрировало врагам свою силу.
– Может… прошу вас… можно… пристрелить тварюгу? – спросил один из полицейских.
Айвенго сглотнул.
– Мы попадем в пастора.
– Он уже мертв, – ответил офицер.
– Мы не знаем наверняка.
– Он точно мертв. Взгляните сами…
Мозготряс встряхнул Кута, словно мешок, и из того, к вящему отвращению Айвенго, повалились внутренности. Затем Мозготряс почти лениво кинул тело под ноги полицейским. Оно упало на гравий недалеко от ворот и застыло. К Айвенго вернулся дар речи:
– Стреляйте!
Большего полицейским было не нужно: не успел он произнести и первого слога, как они уже жали на курки.
В Мозготряса одна за другой попали три, четыре, пять пуль – почти все в грудь. Он закрылся руками, одной защищая от их укусов морду, а второй – яйца. Он не ожидал такой боли. Рана от выстрела из винтовки Николсона позабылась в пылу устроенной за ним кровавой бани, но эти колючки причиняли боль – и не прекращали сыпаться. Внутри шевельнулся страх. Инстинкты велели ему броситься на эти хлопающие светящиеся палки, но боль была слишком сильна. И вместо этого он развернулся и, перескакивая на ходу через надгробия, пустился наутек к холмам. Там были рощи, были норы и пещеры, где он сможет укрыться и в безопасности обдумать новую проблему. Но для начала надо унести ноги.
Опьяненные легкой победой офицеры немедленно погнались следом; Айвенго в это время нашел на одной из могил вазу без хризантем и опорожнил желудок.
Огни освещали дорогу только в долине, и, выбравшись из нее, Мозготряс почувствовал себя в безопасности. Он мог исчезнуть в темноте, в земле; он делал так тысячи раз. Он срезал путь через поле. Ячмень еще не собирали, и его полные зерен колосья тяжело качались. Мозготряс топтал их на бегу, они рассыпались под лапами. Его преследователи уже не поспевали за ним. Машина, в которую они забились, остановилась посреди дороги; он видел огоньки, один голубой и два белых, – они мигали далеко позади. Враги что-то кричали вразнобой, но Мозготряс не понимал их речи. Неважно – он знал людей. Они легко пугаются. В этот раз они не зайдут далеко: они сошлются на ночь и прекратят поиски, заверят себя, что, скорее всего, все равно смертельно его ранили. Простодушные младенцы, вот они кто.
Он забрался на вершину холма и посмотрел на долину. За дорожной змеей, которой фары вражеской машины заменили глаза, лежала деревня – круг теплого света со вспышками красного и синего в центре. Со всех сторон ее окружала непроглядная тьма холмов, над которыми висели гроздья и россыпи звезд. Днем долина казалась лоскутным покрывалом с кукольным домиком в центре, но ночью становилась бездонной – и больше принадлежала ему, чем им.
Как он и думал, его враги уже возвращались в свои лачуги. Погоня прекратилась до утра.
Он лег на землю и посмотрел на горящий метеор, падающий на юго-западе. Стремительный и яркий штрих, осветивший облака и потухший. До утра оставалось еще много долгих, целебных часов. Скоро он восстановит силы, а после – после он сожжет их дотла.

Кут не умер – но был так близко к этому, что разницы не чувствовалось. Восемьдесят процентов его костей сломали или раздробили, лицо и шею разорвали на лоскуты, одну руку изуродовали до неузнаваемости. Он должен был непременно умереть. Стоило лишь захотеть этого и немного подождать.

Те из местных, кто краем глаза видел происходившее в долине, уже рассказывали об этом во всех подробностях, – и слушавшие очевидцев верили даже самым неправдоподобным выдумкам. Неразбериха в церковном дворике, искореженная дверь ризницы, оцепленная машина на северной дороге. Что бы ни произошло этой субботней ночью, забудется оно еще не скоро.
Как все и ожидали, Праздник урожая отменили.
– Я хочу, чтобы мы вернулись в Лондон, – настойчиво повторяла Мэгги.
– Еще вчера ты хотела, чтобы мы остались. Влились в общество.
– Это было в пятницу, до того, как… все это… Рон, здесь бродит маньяк.
– Если сейчас уедем, обратно уже не вернемся.
– О чем ты – конечно, вернемся.
– Если бросим деревню в опасности – значит, бросим навсегда.
– Какая глупость.
– Ты сама хотела, чтобы нас здесь знали, чтобы все видели – теперь мы с ними. Что ж, значит, мы с ними и во время убийств. И пока это не кончится, я останусь. Можешь возвращаться в Лондон. И взять с собой детей.
– Нет.
Он тяжело вздохнул.
– Я хочу посмотреть, как его поймают, кем бы он ни был. Хочу узнать, что все кончилось, увидеть это своими глазами. Только так мы сможем чувствовать себя здесь в безопасности.
Она неохотно кивнула.
– Давай хотя бы на время переедем в отель. Миссис Блаттер начала чудить. Проедемся? Подышим воздухом…
– Почему бы и нет?
Стоял теплый сентябрьский день: распогодилось, и щедрая на сюрпризы деревенская жизнь била ключом. На придорожных кустах мелькали яркие поздние цветы, перед автомобилем разлетались с дороги птицы. В лазурном небе висели сливочные шапки облаков. В нескольких милях от деревни все ужасы прошедшей ночи испарились, а великолепие дня подняло настроение Мильтонов. С каждой новой милей, отделяющей их от Зила, Рон боялся все меньше. Скоро он уже пел.
На заднем сидении канючила Дэбби. То «Папочка, жарко», то «Папочка, хочу апельсинового сока», то «Писать хочу».
Рон остановил автомобиль на обочине пустой дороги и изобразил из себя заботливого отца. Дети многое пережили – сегодня можно и покапризничать.
– Вот так, солнышко, писай, а потом мы раздобудем тебе мороженое.
– А где ла-ла? – спросила она. Чтоб его, это дурацкое слово – эвфемизм для тещи.
Вмешалась Мэгги. С такими капризами она справлялась лучше Рона.
– Можешь присесть за кустиком.
Лицо Дэбби вытянулось от ужаса. Рон слегка улыбнулся Йену.
Вид у мальчишки был затюканный. Он скривился и вернулся к своему потрепанному комиксу.
– Давай уже быстрее, а? – буркнул он. – И поехали в место поприличнее.
Поприличнее, повторил про себя Рон. Это он про город. Он городской мальчишка; будет непросто убедить его, что холм с видом – и есть место поприличнее. А Дэбби все не унималась.
– Мамочка, я здесь не могу…
– Почему?
– Вдруг кто-то увидит.
– Никто тебя не увидит, солнышко, – заверил ее Рон. – Делай, как мама говорит. – Он повернулся к Мэгги. – Сходи с ней, милая.
Мэгги не шелохнулась.
– Она справится.
– Самой ей через изгородь не перебраться.
– Значит, ты и сходи.
Рону не хотелось ссориться, и он натянуто улыбнулся.
– Идем.
Дэбби вылезла из машины, и Рон помог ей перелезть через изгородь в поле. Урожай уже собрали. Пахло… землей.
– Не смотри, – увещевала она, выпучив глаза, – тебе нельзя  смотреть.
В своем почтенном возрасте девяти полных лет она уже им манипулировала. Играла на нем лучше, чем на пианино, с которым училась обращаться на частных уроках. Они оба об этом знали. Он улыбнулся и закрыл глаза.
– Хорошо. Видишь? Я закрыл глаза. А теперь скорее, Дэбби. Пожалуйста.
– Обещай, что не будешь подглядывать.
– Не буду. – Боже мой, сколько шума из ничего. – Скорее.
Рон оглянулся на машину. Йен все еще читал на заднем сидении, увлеченный какими-то плоскими супергероями, впивался взглядом в их приключения, не отрывая глаз. Мальчик рос таким серьезным: иногда Рону удавалось заставить его усмехнуться – только и всего. И он не притворялся, не пытался казаться загадочнее. Очевидно, он без сожалений уступил актерский талант сестре.
Дэбби за кустом сняла свои воскресные трусики и присела, но, как ни пыталась, пописать не смогла. Она сосредоточила на этом все свое внимание, но стало только хуже.
Рон смотрел на тянувшееся до горизонта поле. Там кричали, ссорясь друг с другом за лакомые кусочки, чайки. Он смотрел на них какое-то время, чувствуя, как теряет терпение.
– Ну же, милая, – поторопил он и оглянулся на машину: теперь Йен смотрел на него со скучающим выражением лица. Или это было что-то другое – глубокая обреченность? Мальчик вернулся к своему комиксу «Утопии», так и не поймав на себе отцовский взгляд.
И тут Дэбби закричала – завизжала так, что зазвенело в ушах.
– Боже! – Рон в секунду перемахнул через изгородь; Мэгги уже спешила за ним.
– Дэбби!
Рон увидел дочь рыдающей у куста с красным лицом. Она не отрывала взгляда от земли.
– Господи, что стряслось?
Она бессвязно залопотала. Рон тоже опустил глаза.
– Что случилось? – Мэгги с трудом перебралась через ворота. – Все в порядке… все хорошо.
На краю поля лежал клубком наполовину закопанный дохлый крот: его глаза выклевали птицы, по гниющей шкурке ползали мухи.
– О боже, Рон. – Мэгги бросила на него осуждающий взгляд, словно он специально подсунул сюда эту хрень.
– Все хорошо, зайка, – произнесла она, отпихнув локтем мужа и заключив Дэбби в объятия.
Та плакала уже тише. Городские дети, сказал про себя Рон. Если они переедут в деревню, им придется привыкнуть к таким вещам. Здесь нет уборочных машин, которые каждое утро счищают с дорог сбитых кошек. Мэгги покачивалась вместе с дочерью – кажется, истерика подошла к концу.
– Все будет в порядке, – сказал Рон.
– Конечно, будет, правда, солнышко? – Мэгги помогла ей натянуть трусики. Дэбби все еще хлюпала носом, забыв в своем горе о стыдливости.
Йен на заднем сидении машины слушал кошачий концерт сестры и пытался сосредоточиться на комиксе. Ну все сделает, чтобы привлечь внимание, думал он. Что ж, ради бога.
Вдруг стало темно.
Чувствуя, как глухо стучит сердце, он оторвал взгляд от страницы. У его плеча, всего в шести дюймах, кто-то стоял и пялился внутрь. Его лицо вызывало ужас. Йен не смог закричать, язык прилип к небу. Смог он лишь намочить штаны и бесполезно замахать руками, когда к нему потянулись длинные, покрытые шрамами лапы. Когти чудовища обхватили его лодыжки, порвав носок; дрыгая ногами, он потерял один из новеньких ботинок. Вот оно уже тянуло его по мокрому сидению к окну. К нему наконец-то вернулся голос. Не совсем его, а какой-то жалкий тонкий голосок, не способный выразить его смертельный ужас. Все равно было уже слишком поздно: тварь вытащила наружу его ноги почти до ягодиц. Через заднее окно он видел, как она тянет на себя его туловище, и тут, словно во сне, заметил у ворот папу – у него было глупое-преглупое выражение лица. Он перелез через ворота, он бежал на помощь и хотел его спасти, но двигался слишком медленно. Йен с самого начала знал, что спасти его невозможно – в своих снах он умирал так тысячу раз, и папа ни разу не подоспел вовремя. Наяву пасть чудовища оказалась даже шире – настоящая дыра, в которую его пихали вперед головой. Пахло, как из мусорных баков позади школьной столовой, но в миллион раз хуже. Когда на его макушке сомкнулись челюсти, его вырвало твари в горло.
Рон не кричал ни разу в жизни. Он считал, что кричать положено слабому полу – до этого дня. Но когда он увидел, как монстр откусил его сыну половину головы, оставалось только закричать.
Мозготряс услышал вопль и без тени страха обернулся посмотреть на издавшую его малявку. Их взгляды встретились. И взгляд Короля прошил Мильтона насквозь, точно стрела, заставил его застыть на дороге. Эти чары разрушил горестный голос Мэгги.
– О… пожалуйста… нет!
Рон выбросил взгляд Мозготряса из головы и бросился к машине, к сыну. Но его секундное сомнение дало Мозготрясу передышку, в которой он все равно вряд ли нуждался: он уже пустился бежать, держа в пасти свою добычу, брызгавшую во все стороны кровью. Ветер подхватил мелкие капли и понес их в сторону дороги – Рон почувствовал, как они окатили его легким душем.

Деклан стоял в церкви Святого Петра и слушал жужжание. Оно все не пропадало. Рано или поздно ему придется найти источник звука и уничтожить его, даже если это будет грозить ему – а так, скорее всего, и будет – смертью. Этого потребует его новый господин. Но это было нормально, и мысль о смерти Деклана не расстраивала, отнюдь. За последние несколько дней он осознал в себе честолюбие, которое вынашивал (безмолвно, даже бездумно) много лет.
Смотря на чернеющий силуэт чудовища, пока то на него мочилось, Деклан познал чистую радость. И если подобное – а ведь когда-то его это отвращало – может вызывать у него такие чувства, то на что же похожа смерть? Еще лучше. А если он умудрится умереть от руки Мозготряса, от этой широкой вонючей лапы, не будет ли это чувство бесценным?
Он поднял глаза на алтарь, на остатки потушенного полицией пожара. После смерти Кута они искали его, но Деклан мог спрятаться в дюжине разных мест, где они не нашли бы его никогда, и они скоро сдались. Их ждала добыча покрупнее. Он набрал в руки еще «Песен хвалы» и бросил книги в кучу пепла. Подсвечники оплавились, но опознать их было можно. Крест исчез: то ли растекся, то ли попал в руки к вороватому полицейскому. Он вырвал из книг несколько страниц с гимнами и чиркнул спичкой. Старые песнопения занялись быстро.

На губах Рона Мильтона дрожали слезы – давно забытый им вкус. Он не рыдал уже много лет, особенно перед другими мужчинами. Но теперь ему было все равно, да и эти чертовы полицейские – не люди вовсе. Пока он рассказывал о произошедшем, они лишь смотрели и кивали, как идиоты.
– Мы оповестили все части на пятнадцать миль отсюда, мистер Мильтон, – сказал сочувственно один из пеньков. – Холмы уже прочесывают. Что бы это ни было, мы его поймаем.
– Вы что, не понимаете? У него мой ребенок! Оно убило его у меня на глазах… – Кажется, они совершенно не осознавали ужаса произошедшего.
– Мы делаем все возможное.
– Этого мало. Та тварь… это не человек.
Смотрящий на него с сочувствием во взгляде Айвенго чертовски хорошо знал, насколько мало в ней от человека.
– Скоро прибудут люди из министерства обороны – пока они не взглянут на улики, больше мы сделать не сможем, – ответил он. И добавил, подслащивая пилюлю: – Все траты возьмет на себя государство, сэр.
– Идиот хренов! Какая разница, сколько надо денег, чтобы пристрелить его? Это не человек. Это адская тварь.
Сочувствие Айвенго испарилось.
– Если это адская тварь, сэр, – сказал он, – тогда почему она так легко добралась до преподобного Кута?
Вот кто ему нужен – Кут. Почему он раньше о нем не подумал? Кут.
Рон никогда не считал себя чересчур набожным. Но он всегда был открыт новому, и теперь, когда он увидел врага – или одного из его слуг, – он мог пересмотреть свои взгляды. Он бы поверил во что угодно, во все, что вложило бы ему в руки оружие против дьявола.
Нужно увидеть Кута.
– Как ваша жена? – спросил его офицер. Оцепеневшая от успокоительных Мэгги сидела в одной из боковых комнат, у нее на коленях спала Дэбби. Рон ничего не мог для них сделать. Им здесь было не безопаснее, чем где-либо еще.
Нужно увидеть Кута, пока тот еще жив.
Он знает то, что известно всем священникам, и он поймет его боль лучше этих обезьян. В конце концов, мертвые сыновья были краеугольным камнем церкви.
Забравшись в машину, Рон вдруг подумал, что уловил на миг запах сына: мальчика, носившего его имя (его крестили как Йена Рональда Мильтона), мальчика, родившегося от его семени, обрезанного, как и он сам. Тихое дитя, которое с такой безысходностью смотрело на него из окна машины.
В этот раз он не плакал. В этот раз он ощутил лишь ярость – и почти ей обрадовался.

До полуночи оставалось полчаса. Король Мозготряс лежал под луной на одном из убранных полей к юго-западу от фермы Николсонов. Жнивье уже потемнело, и от земли исходил привлекательный запах гниющей травы. Около него лежал лицом вниз его ужин, Йен Рональд Мильтон, с разорванной грудной клеткой. Иногда монстр приподнимался на локте и запускал пальцы в остывающее внутри мальчишеского тела рагу, выуживая оттуда вкусные кусочки.
Купаясь в серебряном свете полной луны, потягиваясь и пируя человеческим мясом, он чувствовал себя непобедимым. Он оторвал от своей тарелки почку и заглотил ее целиком.
Восхитительно.

Несмотря на обезболивающие, Кут все равно не спал. Он понимал, что умирает, и не желал терять драгоценное время. Он не знал имени того, кто допрашивал его в желтом полумраке комнаты, но говорил незнакомец так вежливо и так настойчиво, что он не мог его не слушать, хоть это и отсрочивало его воссоединение с Богом. Кроме того, вопросы были общими – все они крутились вокруг чудовища, сделавшего из него отбивную.
– Он утащил моего сына, – говорил человек. – Что вы знаете об этой твари? Прошу, расскажите. Я поверю во все что угодно, – он был в истинном отчаянии, – только объясните…
В покоившейся на горячей подушке голове Кута снова и снова крутились обрывки мыслей. Крещение Деклана. Хватка чудовища. Алтарь. Вставшие дыбом волосы, вставший член. Возможно, ему и было что ответить сидящему у его постели отцу.
– …в церкви…
Рон подался к Куту – тот уже пах землей.
– …алтарь…он боится…алтаря…
– Вы имеете в виду крест? Он боится креста?
– Нет…не…
– Не?
В его теле что-то хрустнуло, и он застыл. Рон видел, как наползает на его лицо смерть: на губах высыхала слюна, расширялись зрачки. Прошло какое-то время, прежде чем он вызвал в палату медсестру – и тихо ушел из больницы.

В церкви кто-то был. Взломанная полицейскими дверь с вывороченным замком стояла приоткрытая. Толкнув ее так, что створка отъехала еще на несколько дюймов, Рон скользнул внутрь. В церкви царила полутьма: ее освещал лишь костер на ступенях алтаря. Подкармливал пламя молодой мужчина, которого Рон время от времени видел в деревне. Тот оторвался от любования огнем, но продолжил бросать в него выдранные страницы книг.
– Чем я могу вам помочь? – спросил он безучастно.
– Я пришел, чтобы… – Рон запнулся. Что ему ответить – правду? Нет, здесь что-то не так.
– Я задал вопрос, черт вас дери. Чего вам надо?
Все ближе подходя по нефу к костру, Рон все лучше различал черты своего собеседника. На его одежде были пятна, как от грязи, а глаза запали так глубоко, словно мозг пытался всосать их внутрь черепа.
– У вас нет никакого права здесь находиться…
– Я думал, двери церкви открыты для каждого, – сказал Рон, глядя, как чернеют горящие страницы.
– Не сегодня. Проваливайте нахрен. – Рон не остановился. – Я сказал, вали отсюда!
Лицо мужчины то и дело дергалось, перекашивалось – он выглядел ненормальным.
– Я пришел взглянуть на алтарь и уйду не раньше, чем увижу его.
– Ты говорил с Кутом. Я прав?
– С Кутом?
– Что этот старый козел тебе наговорил? Неважно, это все равно вранье – ты знаешь, что он за всю свою сраную жизнь ни слова правды не сказал? Можешь мне поверить. Он просто вставал здесь, – мужчина швырнул молитвенник на кафедру, – и подло врал!
– Я хочу увидеть алтарь своими глазами. Посмотрим, врет он или…
– Нет, не посмотрим!
Деклан бросил в огонь еще несколько книг и преградил Рону путь. Пах он не грязью, а дерьмом. Внезапно он накинулся на Рона. Схватил его за шею, повалил на пол. Потянулся к его глазам, стараясь выдавить их, защелкал зубами у самого его носа.
Рон удивился тому, насколько слабые у него руки – почему он не играл в сквош, когда Мэгги предлагала, почему его мышцы такие дряблые? Если он отвлечется, этот человек его убьет.
Вдруг через западное окно хлынул свет, такой яркий, словно солнце решило встать в полночь. Сразу за этим послышались разрозненные крики. В воздух взвилось пламя, по сравнению с которым мерк костер на ступенях алтаря. Посыпалось мутное стекло.
На мгновение Деклан забыл о своей жертве, и Рон перешел в наступление. Он отпихнул противника за подбородок и, просунув под него ногу, с силой пнул его в живот. Враг откатился, и Рону удалось его оседлать: удерживая его одной рукой за волосы, он молотил кулаком по лицу психа до тех пор, пока не превратил его в месиво. Ему было недостаточно того, что у ублюдка пошла носом кровь, что с хрустом треснула переносица: Рон бил и бил, пока не закровоточил кулак. И лишь тогда позволил Деклану шлепнуться на пол.

Снаружи пылал Зил.
Мозготряс устраивал пожары и раньше, много пожаров. Но о бензине он узнал недавно и еще не приноровился к нему. Учеба шла бодро. Суть сводилась к тому, чтобы пробить коробку на колесах, это несложно. Вскрыть ей бок, дать вытечь крови, от которой начинала болеть голова. Коробки были легкой добычей, они стояли строем на мостовой, словно волы на заклание. Он бродил между ними, опьяненный смертью, поливал их кровью Шоссе и поджигал ее. Потоки живого огня лились в сады, через пороги. Вспыхивала солома, занимались домики с деревянными балками. За считанные минуты Зил загорелся целиком.
В церкви Святого Петра Рон стянул с алтаря грязное покрывало, стараясь не думать о Мэгги и Дэбби. Разумеется, полицейские уведут их в безопасное место. Сначала нужно решить насущные вопросы.
Под покрывалом оказалась большая коробка с грубой резьбой по передней панели. Он не обратил на резьбу внимания – были вещи поважнее. Снаружи гуляло на свободе чудовище. Он слышал его победный рык и чувствовал, что хочет, да, хочет выйти к нему. Убить его или умереть самому. Но для начала разобраться с коробкой. В ней, без сомнения, была какая-то сила: сила, от которой даже сейчас вставали дыбом волосы на затылке, от которой ныл член, до боли налившийся кровью. Он весь горел от возбуждения, его переполняло ликование, словно от любви. Он жадно прильнул к коробке ладонями, и по рукам пробежало выжигающее все на своем пути электричество. Боль была так сильна, что он упал и на миг засомневался, не потеряет ли сознание – но через несколько секунд она стихла. Он огляделся в поисках инструмента, которым сможет открыть коробку, не прикасаясь к ней.
В отчаянии Рон обернул ладонь куском алтарного покрывала и выудил из костра один из латунных подсвечников. Ткань задымилась – жар подбирался к его коже. Он отступил от алтаря и начал бить по дереву, как сумасшедший, пока не полетели щепки. Его руки уже онемели: если нагревшийся подсвечник и обжигал ему пальцы, он этого не чувствовал. Да и какая теперь разница? Он нашел оружие: оно было в нескольких дюймах, надо лишь добраться до него, овладеть им. Его член подергивался, яйца покалывало.
«Иди ко мне, – внезапно для себя подумал он, – ну давай, давай же. Иди ко мне. Иди ко мне». – Словно хотел сжать это сокровище в объятиях, словно это была девушка, которую он хотел до звона в яйцах и которую пытался заманить в свою постель.
– Иди ко мне, иди ко мне…
Деревянная панель треснула. Уже задыхаясь, он ножками подсвечника приподнял и отбросил крупные куски древесины. Алтарь был полым, как он и думал. И пустым.
Пустым.
Если не считать каменного шара размером с небольшой футбольный мяч. И это его награда? Она выглядела до смешного невзрачно – и все же воздух вокруг гудел от напряжения, его кровь все еще кипела. Он просунул в проделанную дыру руку и достал реликвию.
Снаружи веселился Мозготряс.
Рон взвешивал в онемевшей руке камень, и у него перед глазами мелькали события. Труп с горящими ногами. Пылающая коляска. Бегущая по улице собака, превратившаяся в огненный шар. Это все ждало его снаружи.
И на виновника всего этого он шел с камнем.
Он верил в Бога всего полдня, и его уже обосрали. У него в руках был обычный камень – просто ебучий камень. Он снова и снова вертел его в руке, пытаясь разобраться в его вогнутостях и выпуклостях. Возможно, он был частью чего-то, и ему не хватало главного звена?
В другом конце церкви послышался шум: грохот, крики, гудение пламени за дверью.
Окруженные клубами дыма, внутрь с воплями ввалились двое.
– Он сожжет деревню, – услышал Рон знакомый голос. Тряпка-полицейский, не веривший в ад: он старался держать себя в руках, вероятно, ради своей спутницы, миссис Блаттер из отеля. Ночная рубашка, в которой она выскочила на улицу, была изорвана. Через ткань виднелись груди – они дрожали каждый раз, когда она всхлипывала; кажется, она не замечала того, что стоит голышом, не замечала даже того, где находится.
– Господь наш милосердный, помилуй нас, – произнес Айвенго.
– Нет здесь вашего сраного Господа, – послышался голос Деклана. Он, покачиваясь, поднялся перед вошедшими. Рон не видел его лица, но знал, что оно стало практически неузнаваемым. Когда он похромал к двери, миссис Блаттер отшатнулась от него и побежала к алтарю. Здесь она вышла замуж, на том самом месте, где он развел костер.
Рон зачарованно пялился на ее тело.
Она была весьма полной, ее грудь обвисла, а живот нависал над пахом настолько, что вряд ли она за ним что-то видела. Но именно под ним скрывалось то, от чего подергивался его член, от чего шла кругом голова…
У него в руке был ее образ. Боже, да, он держал ее в руке, она была живой копией того, что лежало у него в ладони. Женщина. Он держал каменную статуэтку женщины, Венеры, еще ужаснее миссис Блаттер, с ребенком в раздувшемся чреве, огромными сиськами, с широко раскрытой огромной вагиной от пупка. Все это время они склоняли головы перед скрытой за крестом и покрывалом богиней.
Рон отошел от алтаря и побежал по нефу, растолкав миссис Блаттер, полицейского и психа.
– Не выходите, – сказал Айвенго. – Оно прямо у дверей.
Рон крепко сжимал Венеру, чувствуя под пальцами ее успокаивающую тяжесть. Позади верещал, предупреждая господина об опасности, его слуга. Да, ему явно грозила опасность.
Рон пнул дверь, и она распахнулась. Везде бушевало пламя. Пылающая коляска, труп с горящими ногами (начальник почтового отделения), несущаяся прочь объятая огнем собака. И, разумеется, силуэт Мозготряса на фоне многочисленных пожаров. Он оглянулся, может быть, услышав предупредительные вопли своего слуги, но, скорее всего, подумал Рон, осознав, что женщину нашли.
– Сюда! – заорал Рон. – Я здесь! Здесь!
Теперь тварь шла на него – уверенным шагом победителя, невероятно близкого к тому, чтобы одержать полную, сокрушительную победу. Рона обуяли сомнения. Почему чудовище так уверенно идет ему навстречу, совсем, кажется, не заботясь об оружии у него в руках?
Разве он не видел, не слышал предупреждения?
Быть может…
Господь милосердный.
Быть может, Кут ошибся. Быть может, у него в руках действительно был обычный камень, бесполезный, никому не нужный кусок камня.
И тут он почувствовал на шее руки.
Псих.
– Придурок, – прошептал ему на ухо низкий голос.
Рон смотрел на приближающегося Мозготряса, слышал, как псих верещит ему:
– Вот он. Разорви его. Убей его. Вот он.
Вдруг хватка ослабла, и обернувшийся через плечо Рон увидел Айвенго, который тащил психа обратно к стенам церкви. Но губы на разбитом лице священника все еще изгибались в крике.
– Вот он! Вот он!
Рон снова перевел взгляд на Мозготряса: чудовище было уже совсем близко, а он двигался слишком медленно, чтобы вскинуть перед собой фигурку. Но Мозготрясу не было до него дела. Он услышал и учуял Деклана. Когда огромные лапы протянулись мимо Рона и вцепились в психа, Айвенго отпустил его. На то, что случилось после, было тошно смотреть. Рон не смог стерпеть вида того, как лапы разрывали Деклана пополам, но он слышал, как скомканные мольбы сменили крики неверия и скорби. Когда он снова обернулся, останки на земле и стене ничем не напоминали человека…
…А Мозготряс уже шел к нему, собираясь проделать с ним то же или даже что похуже. Он вращал огромной башкой с приоткрытой пастью, не отрывая глаз от Рона, и тот видел, как обошлось с Мозготрясом пламя. В своей жажде разрушения чудовище забыло о безопасности: огонь опалил его морду и верхнюю часть туловища. Опаленная шерсть вилась, грива превратилась в короткую паклю, кожа на морде с левой стороны почернела и пузырилась. Огонь поджарил его глазные яблоки, и по щекам текла смесь из слизи и слез. Вот почему он оставил Рона и пошел на голос Деклана – он почти ослеп.
Но теперь он прозреет. Должен прозреть.
– Сюда… сюда… – манил Рон. – Я здесь! – Мозготряс услышал. Он слепо повернул башку, пытаясь сфокусировать взгляд.
– Сюда! Я здесь!
Мозготряс издал утробный рык. Его опаленную морду жгло, он хотел убраться отсюда, убраться в прохладную березовую рощу, залитую лунным светом.
Его затуманенный взгляд уперся в камень: человеческий самец придерживал его, словно младенца. Мозготряс видел плохо – но он понял. Изображение отдалось болью в голове. Кололо, щекотало.
Конечно, это был лишь символ, лишь знак силы, а не сама сила, но он этого различия не замечал. Для него этот камень казался той, кого он больше всего боялся: истекающей кровью женщиной, распахнутое чрево которой пожирало семя и извергало детей. Это чрево, эта женщина была самой жизнью, бессмертным плодородием. Она приводила его в ужас.
Мозготряс отступил, по его ноге потекла струйка дерьма. Страх на его морде придал Рону сил. Он перешел в наступление, шаг за шагом приближаясь к пятящемуся чудовищу и смутно понимая, что Айвенго собирает вокруг него союзников: он видел боковым зрением вооруженных людей, которым не терпелось нажать на курки.
Его подводили собственные силы. Высоко поднятый – так, чтобы его ясно видел Мозготряс, – камень теперь казался тяжелее.
– Вперед, – тихо скомандовал он жителям Зила. – Вперед, хватайте его. Хватайте…
Не успел он договорить, как они начали обступать чудовище.
Мозготряс больше чуял, чем видел их – он не отрывал слезящихся глаз от женщины.
Он оскалился, готовясь сражаться. Со всех сторон все ближе подбиралась людская вонь.
На секунду слепая вера уступила место панике, и он, кинувшись к Рону, прыгнул на камень. Такого броска Рон не ожидал. Когти вспороли скальп, по лицу потекла кровь.
А затем толпа сомкнулась. Мозготряса схватили руки, бледные, слабые руки людей. На его спину сыпались удары кулаков, ногти царапали шкуру.
Кто-то достал из-за голенища нож и подрезал ему поджилки – пришлось отпустить Рона. От полного боли воя, казалось, задрожали небеса. В обожженных глазах Мозготряса закружились звезды: его позвоночник треснул, и он рухнул на дорогу. Они немедленно воспользовались этим, насели на него все вместе. Кому-то он откусил палец, кому-то порвал лицо, но их уже было не остановить. Их ненависть была древней, она кипела у них в крови, хоть они и не знали об этом.
Он, сколько мог, отбивался от них, но понимал, что смерть неминуема. В этот раз он уже не воскреснет, не отсидит сотни лет под землей, пока людские потомки не забудут о нем. Его прикончат, и он канет в небытие.
Подумав об этом, он притих и с трудом отыскал глазами мелкого отца. Их взгляды встретились, как и в тот момент, когда он стащил мальчика на дороге. Но теперь Мозготряс уже не мог никого загипнотизировать. Его морда была пустой и невыразительной, как луна; он признал поражение задолго до того, как Рон ударил его камнем между глаз. Череп оказался мягким: он вмялся, и на дорогу шмякнулся кусок мозга.
Король умер. Все закончилось внезапно, без церемоний и торжеств. Умер, раз и навсегда. Никто по нему не плакал.
Рон оставил наполовину погруженный в башку чудовища камень на его месте. Он поднялся на ватные ноги и ощупал голову. Скальп болтался, пальцы касались черепа, кровь текла, не переставая. Но его было кому подхватить, и ничего страшного, если он отключится.
Никто этого не заметил, но, умерев, Мозготряс обмочился. Струя била из трупа и текла по дороге. В остывший воздух поднимался от ручейка пар, а он все извивался то вправо, то влево, ища место, чтобы впитаться. Через несколько футов он обнаружил канавку и, устремившись к ней, очень скоро нашел трещину в дегтебетоне – а там исчез в гостеприимной земле.

Исповедь савана

Когда-то у него была плоть. И плоть, и кости, и желания. Но с тех прошло много лет – или так ему казалось, – и воспоминания об этом благословенном времени стремительно блекли.
Некоторые следы его прошлой жизни все же сохранились, кое-что не смогли отобрать у него ни время, ни усталость. Он без труда, но с болью вспоминал тех, кого любил и ненавидел. Их живые светящиеся лица смотрели на него из прошлого. Он все еще видел милые сонные мордашки своих детей. И уже не такие милые, но такие же сонные лица животных, которых убил.
От некоторых воспоминаний хотелось плакать, вот только из его накрахмаленных глаз не могли течь слезы. Кроме того, жалеть уже было слишком поздно. Сожаление – роскошь живущих, тех, у кого еще остались время, дыхание и силы действовать.
У него ничего не осталось. Он, матушкин малыш Ронни (ох, видела бы она его сейчас), уже три недели как умер. Для сожалений точно поздновато.
Он сделал все, что мог, чтобы исправить свои ошибки. Он всеми возможными и невозможными способами тянул время, урывая себе столько, чтобы хватило подшить распустившиеся нитки потрепанной жизни. Матушкин малыш Ронни всегда был чистюлей – просто образцом опрятности. Это одна из причин, по которым ему нравилось бухгалтерское дело. Выискивать среди огромного числа цифр несколько неправильно учтенных пенсов было для него изысканной игрой; а с каким удовольствием он подводил книжный баланс!.. К несчастью, как он в итоге понял, жизнь довести до совершенства было намного сложнее. И все-таки он старался изо всех сил, а, как любила говаривать матушка, это лучшее, на что может надеяться человек. Оставалось только исповедаться, а, исповедавшись, предстать перед Судом с пустыми руками и покаянно опущенной головой. Когда он сел, скрыв под складками истертую до блеска скамью, в исповедальне церкви Святой Марии Магдалины, ему не давала покоя мысль, что позаимствованное им тело не продержится достаточно долго и не даст ему сбросить с полотняной души груз накопившихся грехов. Он сосредоточился, стараясь удержать тело и душу вместе на несколько последних, самых важных минут.
Скоро придет отец Руни. Сядет за разделяющей исповедальню решеткой и произнесет слова утешения, понимания и прощения – а затем Ронни Гласс потратит последние украденные им минуты, чтобы рассказать свою историю.
И начнет он с того, что отринет самое позорное пятно на своей репутации: обвинение в съемке порнографии.
Порнографии.
Что за глупая мысль! В нем ни капли от порнографа. Все, кто знал его за тридцать два года его жизни, могли свидетельствовать об этом. Господи, да он и секс-то не слишком любил. Какая ирония. Он был бы последним, кто стал бы торговать этой мерзостью. Пока, кажется, все вокруг хвастались любовными победами на стороне, он вел жизнь праведника. И запретные наслаждения плоти, которые, как аварии, случались с остальными, его миновали. Секс был для него американскими горками, билет на которые покупаешь примерно раз в год. Два раза еще выдержишь, от трех затошнит. И разве можно удивляться тому, что за девять лет брака на примерной католичке этот примерный католик стал отцом лишь двоих детей?
Но в непорочном смысле он любил свою жену, Бернадетт, а та разделяла его равнодушие к сексу, так что его вялый член никогда не был для них яблоком раздора. А отцовством он наслаждался. Саманта росла на редкость вежливой и аккуратной, а Имогена (которой едва исполнилось два) унаследовала от матери ее улыбку.
В целом их жизнь была прекрасна. Он уже практически владел частью простого сблокированного дома в зеленом пригороде Южного Лондона. У него был маленький садик, за которым он ухаживал по воскресеньям – как и за своей душой. Насколько он мог судить, его жизнь была идеальной, непритязательной и безгреховной.
И так бы все и шло, если бы его нутро не точил червь алчности. Несомненно, его сгубила именно алчность.
Не будь Ронни Гласс так жаден, он бы дважды подумал, браться ли за предложенную Магуайром работу. Он бы поверил чутью, лишь одним глазом взглянул на крошечный задымленный офис над венгерской кондитерской в Сохо и сделал ноги. Но за своей тягой к деньгам он не увидел главного: что использует свое бухгалтерское мастерство, чтобы придать флер надежности предприятию, от которого несло пороком. Разумеется, в глубине души он это знал. Знал, несмотря на бесконечные речи Магуайра о Нравственном перевооружении, на его нежность к детям, на его страстное увлечение джентльменским искусством бонсай, что тот негодяй. Мерзавец из мерзавцев. Но он успешно игнорировал это знание и довольствовался полученной работой – подводил книжный баланс. Магуайр был очень щедр, и это помогало закрывать на все глаза. Он и его партнеры даже понравились Ронни. Он привык видеть переваливающегося толстяка Дэнниса Луззати по кличке Кретин, всегда с пятнами крема на пухлых губах; привык к мелкому трехпалому Генри Б. Генри, к его карточным трюкам и сменяющим друг друга каждый день жаргонам. Они точно были не самыми искушенными собеседниками, и в Теннисном клубе им бы явно не обрадовались, но они казались достаточно безобидными.
И вскоре он испытал шок, ужасный шок, когда вуаль, в конце концов, приоткрылась и он увидел в Кретине, Генри и Магуайре чудовищ, которыми они и являлись.
Все вскрылось случайно.
Одним вечером, засидевшись допоздна с налогами, Ронни поймал такси до склада, думая передать отчет из рук в руки Магуайру. До этого он никогда на складе не бывал, хоть и довольно часто слышал, как они упоминали его в разговорах. Магуайр несколько месяцев хранил здесь запасы книг. В основном, поваренных, из Европы – по крайней мере, так они говорили Ронни. Этим вечером, этим поздним тихим вечером он наткнулся на истину во всей ее красе.
Магуайр был на складе – сидел на стуле в одной из пустых кирпичных комнат, в окружении пакетов и коробок. В свете свисающей с потолка лампочки его лысеющий череп светился и поблескивал розовым. Там был и Кретин – вгрызался в торт. Генри Б. изображал терпение. Вокруг троицы были навалены высокие стопки журналов, тысячи и тысячи, с блестящими, девственными и почему-то мясистыми обложками.
Магуайр поднял взгляд от расчетов.
– Гласси, – произнес он. Он всегда его так называл.
Стоя на расстоянии от них, Ронни оглядывал комнату, гадая, что это за горы сокровищ.
– Заваливайся, – сказал Генри Б. – Что, нравятся?
– Не смотри так сурово, – успокоил его Магуайр, – это просто товар.
Цепенея от странного ужаса, Ронни подошел к одной из стопок и открыл верхний журнал.
«Пик эротики» , – гласила обложка, – «Полноцветная порнография для самых взрослых. Текст на английском, немецком и французском языках».  Не в силах оторваться, он листал страницы, чувствуя, как горит от стыда лицо, и почти не слушая поток шуточек и угроз, которыми сыпал Магуайр.
Страницы пестрели десятками до ужаса откровенных изображений. Он за всю жизнь подобного не видел. Секс – во всех позах, на которые только способны люди (а на некоторые из них способны были только обкуренные акробаты), во всей своей красе. Творившие эти запретные деяния люди смотрели на Ронни пустыми взглядами и бесстыдно улыбались, утопая в разврате и похоти. Абсолютно голые, они выставляли напоказ каждую свою щелку, каждую выпуклость и морщинку. Они раскрывались перед ним, предлагали себя так явно, что у Ронни скрутило живот.
Он закрыл журнал и посмотрел на другую стопку. Люди были другими, но совокуплялись они так же самозабвенно. Здесь были извращения на любой вкус. Сами заголовки кричали о скрытых в журналах удовольствиях. «Странные женщины в цепях», – гласил первый. «Латексный плен», – обещал второй. «Любовник на четырех лапах», – кричал третий, заставляя представлять все до последнего влажного усика.
Мало-помалу в помутненное сознание Ронни начал пробиваться прокуренный голос Майкла Магуайра. Тот умасливал – или, как минимум, старался это сделать; хуже того, он исподволь насмехался над наивностью Ронни.
– Рано или поздно ты бы все равно их нашел, – говорил он. – Полагаю, ничего страшного, что это случилось рано, а? Никакого вреда. Сплошное удовольствие.
Ронни с силой потряс головой, пытаясь стряхнуть укоренившиеся в его мозгу картинки. Их число уже начало расти, они захватывали воображение, раньше не смевшее даже помыслить о подобном. Теперь там резво скакали на всех четырех лапах собаки, лакали из тел связанных шлюх. Его пугала скорость, с которой мелькали перед глазами эти изображения, с которой одна мерзость сменялась другой. Он чувствовал, что подавится ими, если смолчит.
– Ужасно, – промямлил он. – Ужасно. Ужасно. Ужасно.
Он пнул стопку «Странных женщин в цепях», и та рухнула, застлав грязный пол узором одинаковых обложек.
– Перестань, – очень тихо произнес Магуайр.
– Ужасно, – отозвался Ронни. – Они все ужасны.
– Их быстро расхватывают.
– Не я! – воскликнул он, словно Магуайр предположил, будто ему такое интересно.
– Ну допустим, они тебе не нравятся. Кретин, они ему не нравятся.
Кретин вытер крем с коротких пальцев изящным носовым платком.
– И почему же?
– Слишком пошло для него.
– Ужасно, – повторил Ронни.
– Что ж, сынок, ты увяз в них по уши, – сказал Магуайр. Таким голосом мог говорить сам дьявол, да? Точно, дьявол. – Можешь только сжать зубы и терпеть.
– Сжать зубы и терпеть, – загоготал Кретин. – Неплохо, Майк, неплохо.
Ронни посмотрел на Магуайра. Тому было сорок пять, может, пятьдесят, но его лицо казалось таким потрепанным, словно он постарел гораздо раньше. Его обаяние сошло на нет: существо, на которое смотрел Ронни, почти лишилось человеческого облика. Его вспотевший искривленный рот с щетиной вокруг напоминал Ронни бесстыже выставленную задницу одной из журнальных шлюх.
– Все мы здесь – известные преступники, – произнесла задница, – и, если нас снова поймают, нам терять будет нечего.
– Нечего, – повторил Кретин.
– А вот ты, сынок, чистенький работяга. И я бы сказал, что если ты станешь распускать язык насчет этого грязного дельца, то потеряешь свою репутацию честного славного бухгалтера. Рискну даже предположить, что тебя никто после такого на работу не примет. Смекаешь, к чему я веду?
Ронни хотел ударить Магуайра – и ударил, довольно сильно. Задорно клацнули резко сомкнувшиеся зубы, на губах немедленно выступила кровь. Ронни дрался впервые со школьных лет, так что уклониться от неминуемого ответного удара не успел. Магуайр залепил ему так, что окровавленный Ронни упал и скорчился на стопке «Странных женщин». Не успел он подняться, как Кретин пнул его по лицу каблуком, сломав ему нос. Пока Ронни смахивал кровь, Кретин вздернул его на ноги и обхватил, держа для Магуайра, как мишень. Тот сжал в кулак руку с перстнем и следующие пять минут мутузил Ронни, как грушу, начав с паха и медленно поднимаясь все выше.
Как ни странно, эта боль вселила в Ронни надежду: кажется, она исцеляла его горящую от стыда душу лучше строк «Аве Марии». Когда Магуайр закончил избиение и Кретин дал обезображенному Ронни раствориться во тьме, в том не осталось злости – лишь желание продолжить искупление, которое начал Магуайр.
Той ночью Ронни вернулся домой к Бернадетт и соврал ей, что его ограбили на улице. Она так утешала его, что ему было больно ее обманывать, но выбора не оставалось. И в эту, и в следующую ночи он так и не смог заснуть. Он лежал в кровати всего в нескольких дюймах от своей благоверной и пытался понять, что чувствует. В глубине души он знал, что правда так или иначе выплывет. Разумеется, лучше обратиться в полицию, обезопасить себя от обвинений. Но это требовало определенной храбрости, а он ни разу в жизни еще не чувствовал себя трусливее. Так он упирался всю ночь четверга и всю пятницу, пока синяки не пожелтели, а сумятица в душе не улеглась.
А в воскресенье дерьмо попало на вентилятор.
Его лицо было на обложках всех самых низкопробных желтых газетенок, под громким заголовком «Секс-империя Рональда Гласса». В номерах имелись и фотографии – снятые при безобидных обстоятельствах и истолкованные превратно. Вот Гласс от кого-то удирает. Вот стоит с коварным видом. Из-за природной густоты волос казалось, что он плохо выбрит; его короткая прическа была любима многими преступниками. Он щурился из-за близорукости, а щурясь в камеру, был похож на похотливую крысу.
Он стоял у газетного киоска, смотрел на самого себя и понимал, что не за горами его личный Конец света. Он с содроганием читал ужасную ложь, написанную на желтых страницах.
Кто-то – он так и не понял, кто именно, – рассказал всю историю целиком. Про порнографию, бордели, секс-шопы, фильмы. Сотворенный Магуайром тайный мир порока был расписан во всех отвратительных деталях. Вот только имени самого Магуайра не упоминалось. Как и Кретина с Генри. Лишь Гласс, один лишь Гласс – его вина была очевидна. Все было подстроено очень ловко. Растлитель малолетних, Мальчик-с-Пальчик, как прозвали его передовицы, вырос похотливым толстяком.
Было поздно что-либо отрицать. Когда Ронни добрался до дома, Бернадетт уже исчезла, прихватив с собой детей. Кто-то уже сообщил ей новости, вероятно, брызгая слюной в трубку от удовольствия поведать ей всю эту грязь.
Он стоял в кухне, где остался на столе завтрак на всю семью, которому не суждено уже быть съеденным, и плакал. Не слишком долго: у него имелся строго ограниченный запас слез – как раз чтобы завершить этот ритуал. Закончив скорбеть, он сел и, как любой достойный человек, с которым обошлись несправедливо, начал планировать убийство.

Во многом раздобыть пистолет оказалось гораздо сложнее всего остального. Это потребовало осторожного планирования, немного ласковых слов и нехилую сумму наличными. У него ушло полтора дня на подбор нужного оружия и тренировку в стрельбе.
А потом, выбрав время, он приступил к делу.
Генри Б. умер первым. Ронни пристрелил его в обшитой сосной кухне его собственного дома в кипящем жизнью Ислингтоне. Тот сжимал в трехпалой руке чашку свежезаваренного кофе и имел жалкий запуганный видок. Первая пуля попала в бок, продырявила рубашку. Выступила пара капель крови. Гораздо меньше, чем хотелось ожесточившемуся Ронни. Чувствуя себя уже увереннее, он выстрелил снова. Вторая пуля прошила шею – на этот раз ранение было смертельным. Генри Б. рухнул ничком, как комедийный актер немого кино, продолжая сжимать чашку, пока та не коснулась пола. Чашка завертелась в луже кофе и крови – и наконец замерла.
Ронни переступил через тело и выстрелил в третий раз, точно в затылок Генри Б. Вышло почти буднично: быстро и точно. Он без труда выскользнул через заднюю дверь, почти что ликуя от того, как просто все вышло. Словно он загнал в угол и прикончил подвальную крысу – неприятная, но необходимая задача.
Пять минут его била дрожь. Затем его обильно вырвало.
В любом случае, с Генри было покончено. Никаких больше трюков.
Убивать Кретина было куда интереснее. Его время вышло на собачьих бегах: если точнее, он как раз показывал Ронни свой выигрышный билет, когда почувствовал лезвие ножа, входящее все глубже между четвертым и пятым ребрами. Он поверить не мог, что его убивают: на измазанном кондитерской пудрой лице застыло изумление. Он все вертел головой, смотрел на снующих туда-сюда игроков, словно думал, будто один из них в любой момент покажет на него пальцем, рассмеется и скажет, что это все шутка, преждевременный розыгрыш на День рождения.
Но вот Ронни провернул нож в ране (он читал, что это точно приведет к смерти), и Кретин понял, что, несмотря на выигрышный билетик, день у него не задался.
Его тучное тело подхватила и пронесла добрых десять ярдов толпа, пока он не застрял в турникете. Лишь тогда кто-то почувствовал тепло льющей из Кретина крови и закричал.
К тому моменту Ронни уже успел скрыться.
Чувствуя себя немного чище, он, удовлетворенный, вернулся домой. Там побывала Бернадетт – она забрала вещи и любимые украшения. Ему хотелось сказать ей: «Бери все, для меня это не имеет значения», – но она, словно призрак домохозяйки, уже ускользнула прочь. На кухне все еще стоял накрытый к последнему воскресному завтраку стол. В детских мисках оседала на кукурузные хлопья пыль, в воздухе начинал чувствоваться запах прогорклого масла. Ронни высидел вторую половину дня, вечер и предрассветные часы, переваривая новоприобретенную власть над жизнью и смертью. Затем, плюнув на опрятность, лег спать не раздеваясь и провалился в более-менее крепкий сон.
Магуайр недолго гадал, кто прикончил Кретина и Генри Б., хоть ему и сложно было поверить в этот бунт на корабле. Многие в преступном мире знали о Ронни Глассе и вместе с Магуайром посмеивались над шуточкой, которую сыграли с этим простаком. Но никто и подумать не мог, что он способен так жестоко расквитаться со своими врагами. Кое-где по злачным местам теперь хвалили его отъявленную кровожадность; кое-кто, включая Магуайра, думал, что он зашел слишком далеко, чтобы принять его в компанию, точно заблудшего сына. В целом все сходились на том, что надо бы его прикончить прежде, чем тот еще сильнее раскачает их хлипкую лодку.
Так что жить Ронни оставалось недолго. Его дни можно было пересчитать по трем пальцам Генри Б.
Они пришли за ним субботним утром и схватили его раньше, чем он успел вскинуть оружие. Его забрали на мясной склад, в надежный ледяной холод, и, подвесив его на один из крюков, начали пытать. Любой, кто питал хоть толику светлых чувств к Генри Б. или Кретину, получил шанс отыграться на Ронни. С помощью ножа, молотка или горелки. Ему раздробили колени и локти. Порвали барабанные перепонки и поджарили пятки.
В конце концов, уже примерно в двенадцатом часу, он им наскучил. Как раз начали открываться клубы, за игорными столами собирался народ – пришло время заканчивать с правосудием и торопиться в город.
Тогда-то и нагрянул разодевшийся специально для убийства Магуайр. Ронни знал, что тот стоит где-то поблизости в ледяной дымке, но уже ничего не разбирал, лишь видел краем глаза поднесенный к его виску пистолет, заметил краем сознания прокатившийся по отделанной белым кафелем комнате шум ударной волны.
Единственный точный выстрел вышиб ему мозги через лоб. Так аккуратно, что даже сам бы позавидовал – словно третий глаз открылся.
Его тело задергалось на крюке и через мгновение обмякло.
Магуайр учтиво принял аплодисменты, поцеловал дам, поблагодарил дорогих друзей за то, что почтили присутствием этот процесс, и отправился играть. Черный пластиковый мешок с телом ранним воскресным утром выкинули из машины на краю леса Эппинг, как раз тогда, когда в ветвях ясеней и белых кленов занимались птичьи трели. И так, в сущности, всему был положен конец. Вот только он оказался началом.

Ближе к семи утра понедельника какой-то бегавший трусцой мужчина обнаружил тело Ронни. За тот день, что оно пролежало в лесу, уже успело начаться разложение.
Но патологоанатом видел и куда более страшные вещи. Он бесстрастно смотрел, как двое лаборантов снимают, сворачивают и складывают в пластиковые пакеты одежду трупа. Он терпеливо, внимательно ждал, пока приведут в его гулкое царство жену покойного – посеревшую лицом, с опухшими от пролитых горьких слез глазами. Во взгляде, которым она смерила мужа, не было любви, на раны и следы пыток она смотрела весьма холодно. По этой последней встрече Короля секса с невозмутимой женой патологоанатом сочинил целую историю. О браке без любви, о ссорах из-за его презренного образа жизни, ее отчаянии, его жестокости и теперешнем облегчении: ее мукам был положен конец, и она могла начать новую, свободную от него жизнь. Патологоанатом решил, что надо бы записать себе адрес симпатичной вдовы. В своем безразличии к увечьям она была великолепна; от мыслей о ней во рту собиралась слюна.
Ронни знал о приходе и уходе Бернадетт; видел он и лица людей, заглядывавших в морг поглазеть на Короля секса. Им восхищались даже после смерти – пока сам он был в ужасе от нескончаемого гула в ледяных остатках головы: словно квартирант, который никак не давался приставам. Ронни все еще видел нависающий над ним мир, но не мог пошевелить и пальцем.
Первые дни после смерти он не видел выхода из этой ситуации. Просто сидел, запертый в собственном простреленном черепе, без возможности связаться с миром живых, но почему-то и без желания окончательно оставить этот мир и удалиться на Небеса. Он все еще чувствовал жажду мести. Та его часть, что ненавидела всяческие преступления, была готова пожертвовать Раем, чтобы завершить начатое. Книги требовали подведения баланса – пока Майкл Магуайр не умрет, Ронни не будет покоя.
Он смотрел из своей круглой костяной клетки, как приходят и уходят любопытствующие, и его решимость становилась все тверже.
У работавшего с трупом Ронни патологоанатома уважения было не больше, чем у мясника: пулю из черепа он вытащил небрежно, потом что-то вынюхивал, копаясь в раздробленных костях и хрящах его бывших коленей и локтей. Ронни он не нравился. Он крайне непрофессионально косился на Бернадетт; а теперь, когда дело дошло до профессионализма, вел себя до безобразия черство. Эх, был бы у Ронни голос – кулак, тело, хоть ненадолго. Тогда он бы показал этому потрошителю, как обращаться с телами. Но решимости тут было недостаточно: требовались сосредоточенность и план бегства.
Патологоанатом закончил диктовать и штопать, стянул блестящие от телесных жидкостей перчатки и, бросив их вместе с грязными инструментами на тележку рядом со спиртом и тампоном, предоставил дальнейшую заботу о теле ассистентам.
Ронни слышал, как закрылись за его спиной двустворчатые двери. Где-то текла, стуча о стенки раковины, вода; этот звук его раздражал.
Двое стоявших у его стола лаборантов говорили о ботинках. Почему-то именно о них. «Вот она, обыденность, – думал Ронни, – обыденность смертной жизни».
– Ты знаешь, что они новые, Ленни? Те самые, из коричневой замши. Просто мусор. Разваливаются к чертям.
– И неудивительно.
– А цена-то какая. Ты взгляни, только взгляни на них. За месяц сносились.
– Как бумажные.
– И есть, Ленни, как есть бумажные. Надо обратно их отнести.
– Я б отнес.
– Я и отнесу.
– Вот и я б отнес.
После многих часов пыток, насильственной смерти, загробной жизни, которую он едва выносил, слушать этот бессвязный бред было уже слишком. Душа Ронни начала носиться кругами по черепу, словно рассерженная оса по опрокинутой кверху дном банке джема, стараясь выбраться и укусить…
По кругу, по кругу – как и этот разговор.
– Просто, мать его, бумажные.
– И неудивительно.
– Заграничные, черт тебя дери. Вот эти вот говнодавы. Из сраной Кореи.
– Из Кореи?
– Поэтому и бумажные.
Непроходимая тупость этих двоих была возмутительна. Они-то могли жить, двигаться – существовать, а он все кружил, закипая от злости. Разве это честно?
– А чистый выстрел, правда, Ленни?
– Чего?
– У жмурика нашего. Его еще Королем секса прозвали. Застрелили в самую середку лба. Видишь? Пиф-паф – и нету.
Приятеля Ленни, кажется, больше занимали его бумажные ботинки. Он не ответил. Ленни из любопытства откинул саван с лица Ронни. Линия взрезанного и неуклюже сшитого скальпа была неровной, но сама дыра от выстрела смотрелась опрятно.
– Взгляни.
Второй мельком посмотрел на лицо покойника. После того, как здесь поработали щипцы, рану очистили. Ее края побелели и сморщились.
– Я думал, обычно целят в сердце, – прокомментировал владелец говнодавов.
– Ну, это тебе не уличная потасовка. Это была казнь по всей форме, – ответил Ленни, тыкая в рану мизинцем. – Отличный выстрел. В самую середку лба. Как третий глаз.
– Ага…
На Ронни вновь набросили саван. Оса все летала, круг за кругом.
– Ты же слышал про третий глаз?
– А ты?
– Стэлла читала мне что-то о том, будто это сердцевина тела.
– Она в пупке. Как лоб может быть сердцевиной?
– Ну…
– Она в пупке.
– Нет, это больше как духовная сердцевина.
Второй не потрудился ответить.
– Прямо там, где у него дыра, – сказал Ленни, все еще восторгаясь убийцей Ронни.
Оса слушала. Дыра во лбу была лишь одной из многих в его жизни. Дыра вместо жены и детей. Дырки, словно сотни глаз, подмигивали ему с журнальных страниц: розовые, коричневые, волосатые. Дыры слева, дыры справа…
Может ли статься, что он, наконец, нашел дыру, от которой будет польза? Почему бы не ускользнуть через рану?
Его душа собралась с силами и устремилась к брови, с трепетом и восторгом продираясь сквозь кору мозга. Впереди она чувствовала выход, словно в конце длинного туннеля горел свет. За дырой мерцали, как земля обетованная, тканевые складки савана. Он верно выбрал направление: чем дальше он продирался, тем светлее становилось, тем громче звучали голоса. Дух Ронни без лишних церемоний вылетел во внешний мир – крохотный кусочек души. Мельчайшие капельки его воли и сознания впитались в саван, словно слезы в носовой платок.
Его родное тело теперь точно оказалось пустым; ледяной кусок мяса, годный только для растопки.
Ронни Гласс переехал в другой мир, так непохожий на прежний: мир белый и тканевый, о котором он не помышлял даже во сне.
Ронни Гласс стал своим саваном.
Если бы его патологоанатома не подводила память, он не вернулся бы в этот момент в морг в поисках дневника, в котором записал адрес вдовы Гласс; а не вернись он, остался бы жить. А так…
– Вы с ним еще не начинали? – резко крикнул он лаборантам. Те тихо рассыпались в извинениях. В это время вечера он всегда ходил раздраженный; они уже привыкли к его концертам.
– Принимайтесь за работу, – приказал он, сдернув с трупа саван и недовольно швырнув его на пол, – пока это говнюк не устал от вас и не поднялся. Мы же не хотим испортить нашему маленькому отелю репутацию?
– Да, сэр. То есть, нет, сэр.
– Ну так не стойте столбами, пакуйте его. Вдова хочет, чтобы его как можно быстрее кремировали. Я уже увидел все, что хотел.
Рон лежал на полу смятой кучей, мало-помалу захватывая новоприобретенное вместилище. Было хорошо заполучить тело, пусть даже бесплотное и прямоугольное. С помощью силы воли, которой он, сам того не зная, обладал, Ронни взял саван под полный контроль.
Сначала тот противился жизни. Он привык существовать без движения, это была его суть. В него не вселялись призраки. Но теперь Ронни было не одолеть. Его воля стала несгибаемой. Наплевав на привычное для савана состояние, она растянула и завязала ткань узлом, придав ей подобие жизни.
Саван встал.
Патологоанатом нашел свою черную книжонку и как раз засовывал ее в карман, когда у него на пути вырос белый занавес – потягивавшийся, словно только что очнувшийся от глубокого сна человек.
Ронни попытался заговорить, но вместо голоса ему достался лишь шелест ткани в воздухе, слишком тихий, слишком призрачный, чтобы его можно было расслышать за людскими криками ужаса. А они были в ужасе. Хоть патологоанатом и звал на помощь, он ее не получил: Ленни и его приятель ускользнули через двустворчатые двери, бормоча дрожащими губами молитвы всем желающим их слушать божкам.
Патологоанатом отшатнулся к секционному столу. Ему молиться было некому.
– Пошел прочь с глаз моих, – произнес он.
Ронни сжал его в крепких объятиях.
– Помогите! – воскликнул патологоанатом больше себе самому. Но его помощники скрылись. Они, все еще бормоча, бежали по коридорам, прочь от случившегося в морге чуда. Оставшийся наедине с накрахмаленной хваткой патологоанатом наконец проглотил свою гордость и забормотал извинения.
– Кем бы ты ни был, прости меня. Кем бы ни был. Прости.
Но это позднее прозрение не могло потушить кипевший в Ронни гнев; он не желал ни прощать, ни миловать. Этот лупоглазый ублюдок, этот наукин сын разрезал его, влез в его старое тело, словно перед ним лежал кусок мяса. Ронни трясло от злости, стоило только предположить, насколько у этого говнюка простые взгляды на жизнь, смерть и Бернадетт. Ублюдок должен сдохнуть, здесь, рядом с его трупом, и это положит конец его бессердечному ремеслу.
Углы савана приняли грубую форму рук, таких, как подсказывала Ронни память. В новых условиях ему казалось естественным воссоздать свой прежний образ. Сначала он сделал руки, затем – пальцы, крупные, больше походившие на обрубки. Словно бледная копия Адама, сотворенная из ткани.
Стоило рукам появиться, и они тут же схватили патологоанатома за шею. Они ничего не осязали, и было сложно судить, с какой силой он давит на пульсирующие под кожей жилы, так что Ронни просто сжимал пальцы так усердно, как только мог. Лицо патологоанатома потемнело, а его сливовый язык вывалился изо рта, как наконечник копья, твердый и острый. В своем рвении Ронни сломал ему шею: она внезапно хрустнула, и голова повисла под пугающим углом. Поток пустых извинений давно иссяк.
Ронни позволил патологоанатому упасть на начищенный пол и уставился на сотворенные им руки через две крохотные дыры в покрытом пятнами полотне, заменявшие ему глаза.
В новом теле он чувствовал себе увереннее и, о боже, гораздо сильнее; он абсолютно без труда сломал ублюдку шею. Заняв это странное бескровное полотно, он освободился от человеческих слабостей.
Внезапно для себя он почувствовал, как его наполняет, вздымает ветер. Конечно, он мог летать, как простыня по воздуху, или, если ему так хотелось, принять форму кулака и избить мир до потери сознания. Его возможности были бесконечны.
И все же… Ронни чувствовал, что в лучшем случае пробудет в саване недолго. Рано или поздно тот захочет вернуться к привычному для него существованию, стать бесполезным куском ткани, и его истинная безвольная природа возобладает. Это тело не подарили ему, а лишь одолжили; ему оставалось как можно лучше воспользоваться им для мести. Он расставил приоритеты правильно. Для начала он найдет Майкла Магуайра и расправится с ним. Потом, если останется время, увидится с детьми. Но будет глупо явиться к ним в образе летающего савана. Гораздо лучше поработать над иллюзией человечности, посмотреть, получится ли ее усовершенствовать.
Он видел, какой эффект производят клятые складки: лица появляются на смятых подушках или куртке, висящей на двери. И даже более того, есть же Туринская плащаница, на которой чудесным образом отпечатались лик и тело Иисуса Христа. Бернадетт прислали открытку с плащаницей – каждая рана от копья, каждый ноготок на своем месте. Почему бы ему силой воли не сотворить такое чудо? Разве он сам не воскрес?
Ронни подошел к раковине и повернул кран, выключая воду, а затем поднял взгляд к зеркалу, чтобы посмотреть, как воплощается его воля. Ткань савана уже подрагивала и сминалась, меняя по его велению форму. Сначала появился лишь простой, грубо очерченный силуэт головы, как у снеговика. Две лунки глаз, запятая носа. Но он сосредоточился, вынуждая ткань растянуться до предела. И вуаля! Это правда сработало! Саван возмутился, но повиновался команде, сформировав изумительное подобие ноздрей и ресниц; верхнюю губу – и нижнюю. Он, словно ласковый любовник, воспроизвел по памяти черты утерянного лица, восстановил каждую деталь. И начал лепить цилиндр шеи, заполненный воздухом, но выглядящий обманчиво твердым. Ниже появлялись выпуклости мужского туловища. Руки были уже на месте; совсем скоро сформировались и ноги. Готово.
Его образ был воссоздан.
Идеала он не достиг. Начать хотя бы с того, что он был полностью белым, если не считать пятен, и ощущался полотном. Складки на лице, возможно, казались слишком резкими, словно кубистскими, и ему так и не удалось заставить ткань скопировать волосы и ногти. Но он подготовился к выходу в мир настолько, насколько вообще может подготовиться саван.
Настало время поднять занавес и встретиться со зрителями.

– Ты выиграл, Микки.
Магуайр редко проигрывал в покер. Он был слишком умен, а эмоции на потрепанном лице почти не считывались: пресытившийся взгляд налитых кровью глаз не выдавал ничего важного. Да, несмотря на его знаменитую репутацию победителя, он никогда не жульничал. Так он решил сам для себя. Если жульничаешь, победа теряет смысл. Она попросту превращается в воровство – а это для уголовников. А он просто-напросто бизнесмен.
Этой ночью он за два с половиной часа сорвал неплохой куш. Жизнь была хороша. Со смерти Кретина, Генри Б. и Гласса полиция слишком озаботилась убийствами, чтобы пристально следить за менее тяжкими преступлениями. Кроме того, в их карманы не переставая текло серебро – им не на что было жаловаться. Инспектор Уолл, его давний и проверенный собутыльник, даже предложил защитить Магуайра от явно бродившего на свободе сумасшедшего убийцы. Ирония этой ситуации пришлась Магуайру весьма по нраву.
Было уже почти три утра. Плохим мальчишкам и девчонкам пришло время отправляться по кроватям и смотреть сны о завтрашних преступлениях. Магуайр поднялся из-за стола, показывая тем самым, что на сегодня игра закончена. Он застегнул жилет и аккуратно затянул светло-лимонный шелковый галстук.
– Сыграем еще раз на следующей неделе? – предложил он.
Проигравшие игроки согласились. Они уже привыкли проигрывать боссу деньги, но не обижались. Возможно, немного грустили: они скучали по Генри Б. и Кретину. Раньше вечера пятницы проходили весьма оживленно. Теперь в воздухе витала подавленность.
Первым ушел, погасив сигару о край пепельницы, Перлгат.
– Спокойной ночи, Микки.
– Спокойной, Фрэнк. Поцелуй детей за дядюшку Мика, хорошо?
– Конечно.
Прихватив с собой брата, Перлгат прошаркал к выходу.
– Сп-п-п-покойной ночи.
– Спокойной, Эрнест.
Под братьями загрохотали ступени лестницы.
Нортон, как всегда, уходил последним.
– Товар завтра отправляем?
– Завтра воскресенье, – напомнил Магуайр. Он никогда не работал по воскресеньям – этот день принадлежал семье.
– Нет, воскресенье сегодня, – возразил Нортон. Он не занудствовал, фраза прозвучала вполне естественно. – А завтра понедельник.
– Да.
– Товар в понедельник отправляем?
– Надеюсь.
– Наведаешься на склад?
– Может быть.
– Тогда я за тобой заеду: можем отправиться вместе.
– Идет.
Хороший парень Нортон. Без чувства юмора, но надежный.
– Тогда спокойной ночи.
– Спокойной.
На его трехдюймовых каблуках были железные набойки – по ступеням они стучали, как женские шпильки. Внизу хлопнула дверь.
Магуайр подсчитал выигрыш, осушил стакан «Куантро» и погасил свет в игровой. От дыма воздух стал спертым. Придется завтра послать кого-нибудь подняться и открыть окно, впустить внутрь немного запахов Сохо: салями и кофейных зерен, торговли и аморальности. Он любил их, любил страстно, как любит грудь младенец.
Спустившись по лестнице в темный секс-шоп, он услышал, как кто-то прощается ниже по улице, затем хлопнула дверь машины, и дорогое авто, урча, умчалось прочь. Славная ночь среди славных друзей, чего еще желать человеку?
Магуайр на мгновение замер у основания лестницы. Мигающие огни уличной вывески освещали магазин довольно ярко, чтобы различить ряды журнальных полок. Блестели глянцевые обложки; выпуклые силиконовые груди и румяные от шлепков ягодицы походили на перезрелые фрукты. Размалеванные актеры надували губы, обещая ему любые наслаждения наедине с собой, которые только может предложить журнал. Но он не двинулся с места: времена, когда его привлекала такая хрень, давно миновали. Для него это был лишь источник дохода, и он не испытывал ни отвращения, ни возбуждения. В конце концов, он был счастлив в браке: воображение его жены никогда не заходило дальше второй страницы «Камасутры», а любая неверная фраза из уст его детей вознаграждалась звонким шлепком.
В углу, там, где лежали на полках «Бондаж и ролевые игры», кто-то поднялся. В свете мигающих вывесок было сложно разобрать. Красный, синий. Красный, синий. Но это был не Нортон и не братья Перлгаты.
Однако Магуайр узнал лицо того, кто улыбался ему на фоне стопок «Связать и взять». Теперь узнал: это, без сомнений, был Гласс – но белый, как полотно, несмотря на цветные огни.
Магуайр не пытался выяснить, почему на него пялится мертвец – лишь поднял с пола челюсть и, схватив плащ, побежал.
Дверь оказалась заперта, а ключ прятался среди других двух дюжин, что висели у него на поясе. О боже, зачем ему столько ключей? Ключи от склада, ключи от теплицы, ключи от борделя. И все это в неровном свете вывесок. Красный, синий. Красный, синий.
Он выцепил один из ключей, и тот, словно по волшебству, легко вошел в замочную скважину и провернулся в ней, как по маслу. Дверь открылась, впереди была улица.
Но Гласс бесшумно скользнул ему за спину и, не успел Магуайр переступить порог, накинул ему на лицо какую-то тряпку. Она пахла то ли больницей, то ли дезинфицирующим средством, то ли и тем, и другим. Магуайр попытался закричать, но ему в глотку пропихнули тканевый кулак. Он подавился, его скрутило от рвотного рефлекса. Убийца в ответ лишь усилил хватку.
На противоположной стороне улицы стояла девчонка, которую Магуайр знал лишь по имени, Натали (модель: любит необычные позы и строгую дисциплину): она смотрела, как они возятся на крыльце магазина, с безразличием в обкуренном взгляде. Ей пару раз приходилось видеть, как убивают людей, и кучу раз – как насилуют, так что вмешиваться она не собиралась. Кроме того, было уже поздно, и у нее между ног все зудело. Она привычно побрела по залитой розовым светом улице, предоставив избиению идти своим чередом. Магуайр сделал себе пометку как-нибудь подправить ей ножом лицо. Если выживет, в чем он сейчас был не уверен. Сливались перед глазами красный и синий, красный и синий, лишенный кислорода мозг путал цвета, и хотя ему, казалось, удалось схватить своего будущего убийцу за руку, та ускользнула, будто шелк, оставив под потными пальцами пустой кусок ткани.
Раздался чей-то голос. Не позади, не голос убийцы – впереди. На улице – Нортон. Это был Нортон. Он почему-то вернулся, благослови его Господь, и вылезал из машины в десяти ярдах ниже по улице, громко зовя Магуайра по имени.
Хватка убийцы ослабла, и Магуайр поприветствовал тротуар. Он тяжело рухнул, мир завертелся перед глазами, его багровое лицо контрастировало с мертвенно-бледным светом.
Нащупав среди безделушек в кармане пистолет, Нортон подбежал к боссу. Убийца в белых одеждах уже удирал по улице, не готовый связываться сразу с двумя. Выглядел он, по мнению Нортона, точь-в-точь как если бы его из Ку-клукс-клана прогнали: мантия, плащ с капюшоном. Нортон припал на одно колено, обхватил обеими руками ствол и, прицелившись, выстрелил. Результат его поразил. Человек надулся, как шар, его тело потеряло форму, превратившись в комок колышущейся белой ткани с намеченными чертами лица. От него шел шум, словно хлопали свежевыстиранные простыни на веревке, и на мрачной улице этот шум казался не к месту. На мгновение Нортон застыл от изумления, и человек-простыня словно воспарил в воздух.
У ног Нортона стонал приходивший в себя Магуайр. Он пытался что-то сказать, но поврежденные гортань и горло мешали ему сделать это внятно. Нортон наклонился ближе к нему. От него пахло рвотой и страхом.
– Гласс, – выдавил Магуайр неразборчиво.
Этого хватило. Нортон кивнул, успокоил босса. Конечно, на простыне было лицо. Гласс, этот беспечный счетовод. Он видел, как ему поджаривают ноги, видел всю жестокость этого ритуала – все это пришлось ему совсем не по вкусу.
Ну-ну: видимо, у Ронни Гласса имелись кое-какие друзья, друзья, не гнушавшиеся мести.
Нортон задрал голову, но ветер уже унес призрака далеко за крыши.

Чувствовать вкус поражения оказалось неприятно. Ронни все еще помнил, каким опустошенным ощущал себя той ночью. Он лежал кучей в загаженном крысами углу заброшенного завода на южном берегу реки и пытался унять пронизывающую волокна панику. Что пользы от его трюка, если он рассеивается, стоит ему испугаться? Он должен тщательнее подготовиться, укрепить волю настолько, чтобы при сопротивлении она не дрогнула. Он уже чувствовал, как иссякает энергия – во второй раз он воссоздавал свое тело с некоторым трудом. У него не было времени на неуклюжие провалы. Он должен загнать Магуайра в угол, из которого тот не сможет сбежать.

Полицейское расследование в морге шло по кругу полдня – а теперь и полночи. Инспектор Скотланд-Ярда Уолл перепробовал все известные ему методы. Он был мягок и резок, он обещал, угрожал, искушал, удивлял, даже денег предлагал. А Ленни все равно говорил одно и то же: рассказывал глупую байку, которую, как он клялся, его коллега-лаборант подтвердит, как только выйдет из защитного ступора. Но инспектор и не думал верить в его истории. Оживший саван? И как он это в отчет запишет? Нет, он хотел конкретики – пусть и лживой.
– Найдется закурить? – в сотый раз спросил Ленни. Уолл покачал головой.
– Эй, Фреска, – обратился Уолл к стоявшему от него по правую руку Алу Кинкейду. – Думаю, надо бы тебе снова обыскать парнишку.
Ленни знал, что подразумевается под новым обыском: это был эвфемизм для избиения.
Встать у стены, ноги раздвинуть, руки за голову – бам! От этой мысли засосало под ложечкой.
– Послушайте… – умоляюще произнес он.
– Что такое, Ленни?
– Это не я!
– Конечно, ты, – ответил Уолл, схватив его за нос. – Мы просто хотим узнать, почему. Не любил старого ублюдка? Он что, отпускал сальные шуточки о твоих подружках? Я понимаю, поговаривают о нем такое.
Ал Фреска ухмыльнулся.
– За что ты его прикончил?
– Да Бога ради, – воскликнул Ленни, – вы думаете, я вам ебаную сказочку сочиняю, словно не видел этого всего своими, мать его, глазами?
– За языком следи, – рыкнул Фреска.
– Саваны не летают, – с объяснимой уверенностью в голосе ответил Уолл.
– Тогда где же этот саван, а? – задал разумный вопрос Ленни.
– Ты его сжег, или съел – почем я-то, сука, знаю?
– За языком следите, – тихо пробормотал Ленни.
Прежде чем Фреска успел его ударить, зазвонил телефон. Он поднял трубку, ответил и передал ее Уоллу. А потом уже ударил Ленни – дружелюбно шлепнул его так, что кровь выступила.
– Слушай-ка, – произнес Фреска, склонившись к Ленни так близко, будто поцеловать его собирался, – мы ведь знаем, что это ты, понимаешь? Ты был единственным живым  человеком в морге, у тебя была возможность. Мы лишь хотим знать причину. Вот и все. Только причину.
– Фреска, – окликнул громилу Уолл, положив трубку.
– Слушаю, сэр.
– Это мистер Магуайр.
– Мистер Магуайр?
– Микки Магуайр.
Фреска кивнул.
– Он очень расстроен.
– Правда? Почему же?
– Думает, на него напал тот человек из морга. Порнограф.
– Гласс, – сказал Ленни, – Ронни Гласс.
– Рональд Гласс, молодой человек не ошибся, – подтвердил Уолл, ухмыляясь Ленни.
– Что за чушь, – фыркнул Фреска.
– Ну, я думаю, нам следует выполнить свой долг перед достойным членом общества, как считаешь? Метнись-ка в морг, убедись…
– В чем?
– Что этот ублюдок еще там…
– О.
Сбитый с толку Фреска все же послушно вышел.
Ленни ничего из этого не понял, но ему было все равно. В любом случае, какая ему, к черту, разница? Он начал мять яйца сквозь дыру в левом кармане брюк. Уолл не сводил с него презрительного взгляда.
– Перестань, – сказал он. – Сможешь забавляться сколько влезет, как только мы посадим тебя в теплую уютную камеру.
Ленни медленно покачал головой и вынул руку из кармана. Просто не его день.
Чуть запыхавшийся Фреска уже вернулся из холла.
– Он там, – сказал он, светясь от довольства тем, каким легким оказалось это задание.
– Конечно, он там, – ответил Уолл.
– Мертв, как дронт, – уточнил Фреска.
– Что за дронт? – спросил Ленни.
Лицо Фрески вытянулось.
– Просто выражение такое, – раздраженно ответил он.
Инспектор Уолл снова поднял телефонную трубку и уже говорил с Магуайром. Голос его собеседника звучал весьма испуганно – и заверения Уолла, кажется, мало чем помогли.
– Он на месте, Микки. Ты, должно быть, ошибся.
Страх Магуайра струился по проводу, словно электрические разряды.
– Черт тебя дери, я его видел. 
– Ну, Микки, он лежит внизу с дыркой от пули во лбу. Скажи, как ты вообще  мог его видеть?
– Не знаю, – ответил Магуайр.
– Ну вот.
– Слушай… если будет пять минут, подъедешь? Туда же, где и обычно. Подкину тебе кое-какое дельце.
Уолл не любил обсуждать дела по телефону, от этого он нервничал.
– Позже, Микки.
– Хорошо. Позвонишь?
– Позвоню.
– Обещаешь?
– Да.
Уолл положил трубку и пробуравил подозреваемого взглядом. Ленни снова шарился в брюках в поисках сокровищ. Бестолковое животное – точно надо обыскать его еще разок.
– Фреска, – промурлыкал Уолл, – прошу тебя, объясни Ленни, что невежливо играться с самим собой на глазах у полицейских.

Запершийся в своей ричмондской крепости Магуайр рыдал как дитя.
Он, без сомнений, видел Гласса. Что бы ни говорил Уолл о лежащем в морге теле, ему лучше знать. Гласс вышел на улицы, свободный, настоящий, несмотря на то, что Магуайр проделал ублюдку дыру в черепе. Магуайр был богобоязненным христианином, он верил в жизнь после смерти, но до этого дня никогда не спрашивал себя, как это происходит. И вот он получил свой ответ: бледнолицего сукина сына, воняющего эфиром, – вот какова загробная жизнь. И потому он рыдал, от страха перед жизнью и перед смертью. Уже давно рассвело; наступило тихое воскресное утро. В безопасной «Пондерозе», при свете дня ему ничего не грозит. Это была его крепость, построенная на наворованные тяжким трудом деньги. Здесь был вооруженный до зубов Нортон. У каждых ворот сидели сторожевые псы. Ни один человек, живой или мертвый, не посмел бы покуситься на него в его же владениях. Здесь, в окружении портретов кумиров – Луиса Б. Майера, Диллинджера, Черчилля; в окружении членов семьи; в окружении символов его хорошего вкуса, его денег, его objets d'art,  Магуайр был сам себе хозяин. Если сумасшедший бухгалтер к нему сунется, он горько об этом пожалеет, призрак он там или не призрак. Finis. 
В конце концов, разве он не Майкл Роско Магуайр, владыка собственной империи? Он родился никем и поднялся благодаря уму биржевика и бунтарскому сердцу. Может быть, время от времени – и только в строго контролируемых условиях – он и позволял своим темным желаниям вырваться наружу, как это произошло во время казни Гласса. Этот маленький спектакль принес ему массу удовольствия: это он даровал coup de grace,  он милосердно нанес последний удар. Но вся эта жестокость осталась далеко позади. Теперь он был буржуа, прячущимся за надежными стенами крепости.
В восемь утра проснулась Ракель; она собиралась готовить завтрак.
– Будешь что-нибудь? – спросила она Магуайра.
Тот покачал головой. Слишком сильно саднило горло.
– Кофе?
– Да.
– Сюда?
Он кивнул. Ему нравилось сидеть у окна, из которого открывался вид на лужайку и теплицу. День выдался замечательный: ветер гонял пухлые пушистые облака, и их тени плыли по идеально подстриженной траве. Может, заняться рисованием, как Уинстон, подумал он. Запечатлеть любимые пейзажи; может быть, написать сад или даже портрет обнаженной Ракель, увековечить ее в масле, прежде чем ее грудь окончательно и бесповоротно обвиснет.
А она уже мурлыкала у него за спиной, неся чашку кофе.
– Ты в порядке? – спросила она.
Тупая сука. Разумеется, он не в порядке.
– Конечно.
– К тебе гости.
– Что? – Он выпрямился в кожаном кресле. – Кто?
Она улыбнулась.
– Трейси, – ответила она. – Она хочет зайти и обнять тебя.
Он тихо зашипел. Тупая, тупая сука.
– Хочешь увидеть Трейси?
– Конечно.
Маленькая неожиданность, как он в шутку ее называл, стояла у двери в ночной рубашке.
– Привет, папочка.
– Здравствуй, милая.
Уже в таком возрасте подражавшая походке матери, малышка проплыла по комнате к нему.
– Мамочка сказала, ты заболел.
– Мне уже лучше.
– Я рада.
– Как и я.
– Мы сегодня пойдем гулять?
– Может быть.
– Посмотрим ярмарку?
– Может быть.
Она очаровательно надула губки, прекрасно зная, какое это произведет впечатление. Снова штучки Ракель. Оставалось лишь молиться, чтобы она не выросла такой же тупой, как мать.
– Посмотрим, – сказал он, надеясь на положительный ответ, но уже зная, что дает отрицательный.
Она забралась к нему на колени, и Магуайр, какое-то время побаловав дочку историями о своих проделках пятилетней давности, отправил ее собираться. От разговоров заболело горло, и сегодня он не чувствовал в себе сил быть любящим отцом.
Снова оставшись в одиночестве, он продолжил смотреть на вальс теней на лужайке.

Собаки залаяли после одиннадцати. А потом, совсем скоро, успокоились. Магуайр поднялся и пошел искать Нортона, который собирал в кухне вместе с Трейси мозаику. «Телега для сена» на две тысячи кусочков. Одна из любимых картин Ракель.
– Ты сходил к собакам, Нортон?
– Нет, босс.
– Ну так сходи, мать твою.
Он нечасто ругался при ребенке, но сейчас чувствовал себя так, будто вот-вот взорвется. Нортон вскочил. Когда он открыл заднюю дверь, на Магуайра пахнуло снаружи. Запах соблазнял его выйти из дома. Но собаки лаяли так, что у Магуайра отдавало в голове и кололо в ладонях. Трейси уткнулась носом в мозаику, напрягшись в ожидании отцовского гнева. Но он безмолвно ушел в гостиную.
Он смотрел из кресла, как Нортон шагает через лужайку. Теперь собаки сидели тихо. Нортон исчез за теплицей. Ждать пришлось долго. Когда Магуайр уже начал было волноваться, он снова увидел Нортона: тот оглянулся на дом, пожал плечами и заговорил. Магуайр отпер раздвижную дверь, открыл ее и вышел во внутренний дворик. День встретил его благоуханием.
– Что говоришь? – крикнул он Нортону.
– С собаками все хорошо, – крикнул тот в ответ.
Магуайр почувствовал, как расслабляется. Конечно, с собаками все отлично: ну погавкали немного, разве не для этого они там сидят? Черт, а он чуть не выставил себя посмешищем, чуть не обмочил штаны из-за их тявканья. Он кивнул Нортону и шагнул на лужайку. Чудесный денек, подумал он. Зашагав быстрее, прошел к теплице, где цвели его возлюбленные бонсай. У дверей теплицы покорно ждал Нортон, шаривший в карманах в поисках мятных конфет.
– Я вам тут еще нужен, сэр?
– Нет.
– Уверены?
– Уверен, – ответил он великодушно, – возвращайся в дом и поиграй с малышкой.
Нортон кивнул.
– Собаки в порядке, – повторил он.
– Угу.
– Наверное, из-за ветра подскочили.
А ветер был. Теплый, но сильный. Он шуршал листвой медных буков, окружающих сад. Листья шелестели и показывали небу свою бледную изнанку, аристократично и легко.
Магуайр отпер теплицу и вошел в свою тихую гавань. Здесь, в его рукотворном Эдеме, жили те, кого он действительно любил, над кем ворковал и кого потчевал изысканными удобрениями. Его можжевельник Сарджента, стерпевший все тяготы жизни на горе Изизуки; его цветущая айва, его ель Эдзо – аянская ель, – его драгоценный карлик, которого он после нескольких провальных попыток научил держаться за камень. Все красавцы: маленькие диковинки с извилистыми стволами и каскадами иголок, достойные его внимания и любви.
Удовлетворенный и на время забывший о существовании мира вокруг, Магуайр принялся бродить среди деревьев.

Собаки сражались за Ронни так, словно он был игрушкой. Они заметили, как он перебрался за забор, и окружили его, прежде чем он успел удрать, – схватили его, скаля пасти, разодрали и выплюнули. Спасло его лишь приближение Нортона, который на мгновение заставил собак позабыть о ярости.
После их нападения на теле Ронни появилось несколько дыр. Сбитый с толку и сосредоточенный на том, чтобы сохранить форму, он едва не попался Нортону.
Теперь он выполз из укрытия. Эта схватка лишила его сил, и в саване, сводя на нет иллюзию цельности, зияли дыры. Ему разорвали живот; левая нога едва ли не отрывалась. К пятнам крови прибавились следы слюны и собачьего дерьма.
Но важнее, важнее всего была сила воли. Он подобрался так близко – не подошло еще время, когда он ослабит хватку и позволит природе взять свое. Его положение диктовало ему восставать против природы; и в первый раз за всю свою жизнь (и смерть) он чувствовал ликование. Он был противен природе, не подчинялся системе и доводам рассудка – разве это так плохо? Он был весь в крови и дерьме, он умер и воскрес как кусок запятнанной ткани; он не укладывался в понятие нормальности. И все же существовал.  Никто не мог отрицать его существование, пока его воля диктовала ему жить. Ронни упивался этой мыслью: он словно обрел новый орган чувств в слепом и глухом мире.
Он увидел в теплице Магуайра и какое-то время наблюдал за ним. Его врага полностью поглотило хобби: тот даже насвистывал государственный гимн, ухаживая за своими зелеными безделушками. Ронни подплывал все ближе и ближе к стеклу, издавая лишь еле слышные стоны порванной ткани.
Магуайр не замечал шелеста савана на ветру. Но вот Ронни прижался грязным помятым лицом к стеклу – и ель Эдзо полетела на пол, ее ветви сломались.
Магуайр пытался закричать, но его голосовых связок хватило лишь на сдавленный хрип. Он бросился к двери – и в этот же миг полное жажды мести лицо разбило стекло. Магуайр не до конца понял, что произошло дальше. Не понял, каким образом голова и тело словно просочились через треснувшую стеклянную панель, наплевав на законы физики, и собрались воедино в его святилище, приняв человеческую форму.
Но нет, это был не совсем человек. Он будто пережил инсульт: его белые лицо и тело обвисли с правой стороны, он подволакивал левую ногу.
Магуайр открыл дверь и выбежал в сад. Существо потащилось следом, протянув к нему руки и, наконец, заговорив:
– Магуайр…
Оно произнесло его имя так тихо, что казалось, будто ему померещилось.
Но нет, оно окликнуло вновь.
– Узнаешь меня, Магуайр? – спросило оно.
Конечно, он узнавал: несмотря на оплывшие, искаженные инсультом черты, перед ним точно был Ронни Гласс.
– Гласс, – ответил он.
– Да, – подтвердил призрак.
– Я не хочу… – Магуайр запнулся. Чего он не хочет? Разумеется, говорить с этим чудовищем. И осознавать, что оно существует. Ну а больше всего – умирать.
– Я не хочу умирать.
– Умрешь, – отозвался призрак.
Магуайр почувствовал порыв воздуха, с которым простыня обернулась вокруг его головы – или, возможно, невесомого монстра увлек за собой и швырнул на него ветер.
Как бы то ни было, его объятия воняли эфиром, дезинфицирующим средством и смертью. Магуайра сжимали тканые руки, к его лицу прижималось другое, дырявое – словно существо хотело его поцеловать.
Магуайр инстинктивно обхватил своего противника поперек туловища и нащупал рукой отверстие, которое псы проделали в саване. Он ухватился за край ткани и потянул. И с удовлетворением услышал, как полотно расходится по швам, почувствовал, как слабеет медвежья хватка. Саван забился в его ладони, оплывший рот широко распахнулся в немом крике.
Ронни ощутил мучения, от которых, как он думал, навсегда избавился вместе с плотью и кровью. Но все вернулось снова: боль, боль, боль.
Он отпрянул от своего мучителя, закричав, как сумел, пока Магуайр с выпученными глазами пятился к лужайке. Тот почти сошел с ума; его рассудок, бесспорно, пошатнулся. Но этого было недостаточно. Надо было убить ублюдка; Ронни поклялся себе в этом и собирался сдержать клятву.
Боль не стихала, но он старался не обращать на нее внимания, бросив все силы на погоню за Магуайром, удиравшим через сад к дому. Но он слишком ослаб: ветер почти одолел его, он задувал внутрь тела, трепал его рваные кишки. Он выглядел, как измочаленный флаг, такой грязный, что его едва можно было узнать, и почти что согласный считать дело сделанным.
Вот только, только… Магуайр.
Магуайр добрался до дома и захлопнул за собой дверь. Полотно прижалось к окну, абсурдно хлопая тканью, царапая руками по стеклу с жаждой мести на почти что стершемся лице.
– Впусти меня, – сказало оно. – Я все равно  войду.
Магуайр попятился по комнате к холлу.
– Ракель…
Да где эта бабенка?
– Ракель?.. Ракель…
На кухне ее не было. Было слышно, как в комнате отдыха поет Трейси. Магуайр заглянул внутрь. Девчушка была одна. Она сидела на полу посреди комнаты с наушниками на голове и слушала какую-то из любимых песен.
– Где мама? – произнес он одними губами.
– Наверху, – ответила она, не снимая наушников.
Наверху. Пока он взбирался по лестнице, в саду залаяли собаки. Что оно творит? Что творит этот говнюк?
– Ракель?.. – Магуайр говорил так тихо, что едва себя слышал. Словно вдруг стал призраком в собственном доме.
На площадке стояла тишина.
Он, прихрамывая, зашел в облицованную коричневым кафелем ванную и щелкнул выключателем. Ему нравилось смотреться здесь в льстивое зеркало: мягкое свечение стирало следы старения. Но теперь оно отказывалось лгать. Из зеркала смотрел испуганный старик.
Он распахнул сушильный шкаф и начал копаться среди теплых полотенец. Вот! Почивавший в уютном гнездышке пистолет, припрятанный для экстренных случаев. Стоило коснуться его, как рот наполнился слюной. Магуайр подхватил и проверил пистолет: рабочий. Однажды Гласс уже умер от этого оружия – может умереть и снова. И снова. И снова.
Он открыл дверь спальни.
– Ракель…
Она сидела на краю кровати, между ее ног пристроился Нортон. Они даже не стали раздеваться; одна из роскошных грудей Ракель выскользнула из бюстгальтера, и Нортон услужливо сжимал ее губами. Она обернулась, выглядя еще тупее обычного, не понимая, что натворила.
Магуайр, не задумываясь, выстрелил.
Пуля настигла ее с распахнутым ртом, с еще более бестолковым видом, чем всегда, и проделала в ее шее порядочного размера дыру. Нортон вытащил член – не некрофил же он – и побежал к окну. Не совсем ясно, зачем. Летать он не умел.
Следующая пуля впилась Нортону в спину и, пройдя тело насквозь, застряла в пошедшем трещинами окне.
И лишь теперь, когда умер ее любовник, Ракель рухнула на кровать: ее грудь покрывали брызги крови, ноги были широко расставлены. Магуайр смотрел, как она падает. Он не испытывал отвращения к этой непристойной сцене – она была вполне сносной. Сиськи, кровь, распахнутый рот и утраченная любовь – вполне, вполне сносно. Может быть, его сердце понемногу черствело.
Он уронил пистолет.
Собаки замолкли.
Магуайр выскользнул из комнаты на лестничную площадку, тихо прикрыл за собой дверь, словно не хотел встревожить ребенка.
Не стоит тревожить ребенка. Подойдя к лестнице, он увидел внизу вскинутое к нему очаровательное личико дочери.
– Папочка.
Он озадаченно уставился на нее.
– Кто-то стоял у двери. Я видела, как он прошел мимо окна.
Магуайр нетвердым шагом начал спускаться, наступая на одну ступень за раз. Как медленно, подумал он.
– Я открыла дверь, но там никого не было.
Уолл. Должно быть, это Уолл. Он-то сделает все в лучшем виде.
– Там высокий мужчина?
– Я точно не разглядела, папочка. Только лицо. Он был даже бледнее тебя.
Дверь! Господи, дверь! Если она не закрыла ее… Слишком поздно.
Незнакомец вышел в холл, и его лицо исказило подобие улыбки – Магуайр подумал, что в жизни не видел ничего ужаснее.
Это был не Уолл.
Уолл был человек из плоти и крови, а его гость – тряпичной куклой. Уолл был угрюм, а этот улыбался. Уолл подчинялся законам и правилам жизни. А это существо – нет.
Разумеется, это был Гласс.
Магуайр потряс головой. Девочка, которая не видела зависшей в воздухе у нее за спиной твари, поняла его превратно.
– Что я сделала не так? – спросила она.
Ронни проплыл мимо нее к лестнице – теперь он больше походил на тень, чем на подобие человека, за ним тянулись куски ткани. У Магуайра не осталось ни времени, ни силы воли противостоять ему. Он открыл рот, чтобы сказать что-то в свою защиту, и Ронни, протянув единственную целую руку, оставшуюся на его изорванном тканом теле, засунул ее ему в горло. Магуайр поперхнулся, но Ронни змеей лез вниз, по сжимающейся глотке, грубо толкался через пищевод к желудку Магуайра. Магуайр почувствовал его присутствие там – чувство переполненности, как после обильной трапезы; вот только теперь у него внутри что-то елозило, скребло слизистую желудка, хваталось за стенки. Все произошло так быстро, что Магуайр не успел задохнуться. Учитывая обстоятельства, он бы предпочел такую кончину, пусть и ужасную. Но вместо этого он чувствовал, как ползет внутри рука Ронни – крепко хватается, проникает все глубже, в кишечник, в двенадцатиперстную кишку. Когда рука захватила все, до чего смогла дотянуться, этот говнюк дернул ее на себя.
Все произошло мгновенно, но для Магуайра эти секунды тянулись вечно. Он завопил, чувствуя, как его потрошат, как кишки вырывают через горло, как выворачивают его наизнанку. Его внутренности вывалились наружу в фонтане слюны, кофе, крови и кислоты.
Вытянув кишки, Ронни потащил Магуайра с дергающимся опустевшим брюхом к краю лестницы. Следуя за собственными размотавшимися внутренностями, Магуайр подошел к верхней ступени и подался вперед. Ронни ослабил хватку, и Магуайр с обмотанной кишками головой упал вниз, к подножию лестницы, у которого все еще стояла его дочь.
Судя по ее лицу, она была ничуть не взволнована; но Ронни знал, что дети лгут безо всякого труда.
Покончив с делом, Ронни шатаясь сошел с лестницы, разматывая на ходу руку и тряся головой – пытаясь воссоздать хотя бы призрачное подобие человека. Его усилия оказались не напрасны. Когда он спустился к девочке, он смог коснуться ее, совсем как человек. Она не отреагировала, и ему осталось лишь уйти и надеяться, что со временем она об этом забудет.
Когда он исчез, Трейси поднялась наверх в поисках матери. Ракель не отвечала на ее вопросы – как и лежавший у окна мужчина. Но кое-что в нем ее поразило. У него из брюк торчала толстая розовая змея. При виде этой глупой штуковины она расхохоталась.
Девочка все еще смеялась, когда прибыл, как всегда, опоздав, Уолл из Скотланд-Ярда. И хотя смотреть на пляски смерти в доме было нелегко, Уолл, в целом, не жалел о том, что не успел на эти танцы.

Сидевший в исповедальне церкви Святой Марии Магдалины саван Ронни Гласса испортился до неузнаваемости. В нем почти не осталось никаких чувств, кроме желания покинуть это истерзанное тело – такого сильного, что он точно не смог бы сопротивляться ему долго, он знал это. Тело сослужило ему добрую службу, ему не на что было жаловаться. Но он совсем выбился из сил. Он не мог больше держать живым неживое.
И все же он хотел исповедаться, так остро хотел исповедаться. Рассказать все Отцу, рассказать Сыну, Святому духу рассказать о грехах, о которых мечтал, которые жаждал совершить и совершил. Выход был лишь один: если отец Руни не идет к нему, он пойдет к отцу Руни сам.
Ронни Гласс открыл дверь исповедальни. В церкви почти никого не было. Он догадывался, что уже стоял вечер, а кому есть дело до света свечей, когда надо приготовить ужин, купить немного любви, пожить своей жизнью? Лишь флорист-грек, молившийся в проходе об оправдательном приговоре для сыновей, видел, как вылетел из исповедальни и качаясь направился к ризнице саван. Он выглядел, как какой-то недалекий подросток с грязной простыней на голове. Флорист ненавидел столь нечестивое поведение – посмотрите, куда это привело его сыновей! – и хотел немного поколотить мальчишку, отучить его от глупых шуточек в Доме Божьем.
– Эй, ты! – окликнул он чересчур громко.
Саван обернулся к флористу – его глаза были похожи на дыры, выдавленные в теплом тесте. Лицо призрака было столь безутешно, что слова замерли на губах флориста.
Ронни потянул за дверную ручку ризницы. Стук тоже не помог. Дверь была заперта.
Изнутри послышался запыхавшийся голос:
– Кто там? – это был отец Руни.
Ронни пытался ответить, но не мог издать ни звука. Он мог лишь стучать в дверь, как любой уважающий себя призрак.
– Кто там? – еще раз, слегка нетерпеливо, спросил добрый отче.
«Простите мне, – хотел сказать Ронни. – Простите мне, ибо я согрешил».
Дверь не открыли. Отец Руни внутри не сидел без дела. Он фотографировал для личной коллекции: фотографировал свою любимицу по имени Натали. Кто-то говорил ему, будто она блудница, но он в это не верил. Она была слишком любезна, слишком невинна, а вокруг ее запретного плода рос такой розовый куст, словно она только что вернулась из монастыря.
Ручка двери перестала дергаться. Хорошо, решил отец Руни. Кто бы там ни был, он вернется позже. Спешить некуда. Отец Руни широко усмехнулся, глядя на женщину. Натали растянула губки в улыбке.
Оставшийся в церкви Ронни подплыл к алтарю и опустился на колени.
В трех рядах от него оторвался от своих молитв флорист, возмущенный таким святотатством. Мальчишка явно был пьян, он прямо шатался; а его не запугать какой-то грошовой посмертной маской. Обругав осквернителя цветистыми греческими выражениями, он бросился на коленопреклоненного призрака у алтаря. Под простыней никого не было – совсем никого.
Флорист почувствовал, как живая ткань дергается под пальцами, и с коротким вскриком откинул ее. А затем попятился по проходу, беспрестанно крестясь, словно тронувшаяся умом вдова. В нескольких ярдах от двери он повернулся и побежал.
Саван лежал там, где бросил его флорист. Все еще теплившийся в складках дух Ронни поднял взгляд из мятой кучи на великолепие алтаря. Даже в полутьме освещенной свечами церкви он сиял, и Ронни, тронутый его красотой, решился отбросить иллюзию. Без исповеди – но и без боязни суда – его душа удалилась.

Примерно через час отец Руни открыл ризницу, проводил целомудренную Натали прочь из церкви и запер главную дверь. На обратном пути он заглянул в исповедальню, проверяя, не прячутся ли там дети. Никого – вся церковь опустела. Все позабыли о Святой Марии Магдалине.
Уже направляясь обратно в ризницу, посвистывая на ходу, он наткнулся взглядом на саван Ронни Гласса. Куча потрепанной ткани лежала брошенная на ступенях алтаря. Идеально, подумал он, подняв ее. На полу ризницы остались кое-какие неудобные пятна. Как раз то, что надо, чтобы их подтереть.
Отец Руни понюхал ткань – он любил нюхать. От савана исходило множество запахов. Эфир, пот, собаки, кишки, кровь, дезинфицирующее средство, пустые комнаты, разбитые сердца, цветы и утрата. Вот оно, удовольствие прихода Сохо, подумал он. Каждый день что-то новенькое. Тайны на каждом шагу, даже шагу к алтарю.
Преступления, столь многочисленные, что смыть их сможет лишь океан святой воды. Пороком торгуют на каждом углу, если знать, где искать.
Он смял саван в руке.
– Готов поспорить, ты многое повидал, – произнес он, туша свечи настолько горячими пальцами, что они не чувствовали огня.

Козлы отпущения

Прилив вынес нас вовсе не на настоящий остров, а на какую-то безжизненную груду камней. Называть эту кучу мусора островом, значило польстить ему. Острова – это оазисы в море: зеленые и изобильные. Тут же, как видно, место гиблое – ни тюленей в воде, ни птиц на небе. Не могу придумать, зачем оно вообще нужно, разве только сказать: «Я заглянул в самое сердце небытия и выжил».
– Его нигде нет, – произнес Рэй.
Он склонился над картой Внутренних Гебридов, уперев ноготь в то место, где, по его расчетам, мы должны были находиться. Но, как и сказал Рэй, на карте не оказалось абсолютно ничего, лишь бледно-голубая морская гладь без малейшего намека на существование этих скал. Значит, их игнорировали не только тюлени и птицы, но и картографы. Одна-две стрелки рядом с пальцем Рэя отмечали течения, которые должны были отнести нас к северу – крошечные красные росчерки на бумажном океане. А вокруг пустота.
Джонатан, разумеется, возликовал, едва стало понятно, что этого места даже на карте нет. Казалось, он тут же почувствовал, что у него есть оправдание. Вина за то, что мы оказались здесь, лежала теперь не на нем, а на картографах. И он не намеревался нести ответственность за то, что нас выбросило на берег, раз эта насыпь нигде не была отмечена. Покаянное выражение, которое появилось на его лице с первой минуты нашей внеплановой стоянки, сменилось самодовольством.
– Ведь нельзя же увернуться от места, которого не существует? – воскликнул он. – Нельзя же?
– Мог бы воспользоваться глазами, раз Господь их дал тебе, – бросил в ответ Рэй, но обоснованная критика ничуть не смутила Джонатана.
– Все произошло так внезапно, Рэймонд, – сказал он. – В смысле, в таком тумане у меня и шанса не было. Прежде чем я разобрал, что к чему, нас уже вышвырнуло на берег.
Внезапно – это уж точно. Я готовила на камбузе завтрак, который стал моей обязанностью, поскольку ни Анжела, ни Джонатан не проявляли к этому делу никакого энтузиазма, когда корпус «Эммануэль» заскрежетал по гальке, а затем она, содрогаясь, пропахала днищем каменистый берег. На мгновение воцарилась тишина, а затем поднялся крик. Я выбралась наружу и увидела Джонатана, который стоял на палубе, смущенно улыбался и всплескивал руками, подчеркивая тем свою невиновность.
– Прежде чем ты спросишь, – сказал он, – я не знаю, как это случилось. Минуту назад мы просто шли по течению, и вот…
– Ох, твою же мать! – из каюты, натягивая джинсы, выполз Рэй, который выглядел прескверно после ночи, проведенной в койке с Анжелой. Я имела сомнительное счастье слушать ее стоны – Анжела определенно умела изнурить мужчину.
– Прежде чем ты спросишь… – начал Джонатан, но Рэй заткнул ему рот отборными ругательствами.
Пока на палубе бушевала перепалка, я предпочла удалиться на камбуз. Мне доставляло немалое удовольствие слышать, как Джонатан матерится. Я даже надеялась, что Рэй потеряет хладнокровие и разобьет его великолепный орлиный нос.
Камбуз превратился в помойку. Завтрак разлетелся по всему полу. Там я его и оставила – яичные желтки, ветчину и французские тосты, застывшие в лужах пролитого жира. Раз Джонатан виноват, пусть сам и разбирается. Я налила себе стакан грейпфрутового сока, подождала, пока утихнут взаимные обвинения, и снова поднялась на палубу.
С рассвета прошло всего два часа, и солнце по-прежнему пряталось в тумане, скрывшем остров от глаз Джонатана. Если сегодняшний день окажется таким же, как вся эта неделя, то к полудню палуба настолько раскалится, что босиком на нее не ступишь, а сейчас, пока густая мгла еще не рассеялся, я замерзла в своем бикини. Когда плаваешь между островами, не так уж и важно, что на тебе надето. Некому смотреть. А загар я получила лучший за всю свою жизнь. Но этим утром озноб погнал меня вниз за свитером. Пусть ветра и не было, с моря тянуло холодом. «Там ведь еще ночь, – подумала я. – Всего в нескольких ярдах от берега. Бескрайняя ночь».
Я натянула свитер и вернулась на палубу. Рэй склонился над картами. Обгоревшая кожа у него на спине шелушилась, и мне была видна залысина, которую он пытался замаскировать своими кудряшками цвета грязной соломы. Джонатан смотрел на пляж и поглаживал нос.
– Господи, ну и местечко, – сказала я.
Он взглянул на меня и попытался улыбнуться. Бедный Джонатан тешил себя иллюзией, что его очаровательное лицо и черепаху заставит вылезти из панциря. Признаться честно, иные женщины таяли при одном его взгляде. Но я к их числу не принадлежала, и это его злило. Я считала, что еврейская миловидность Джонатана слишком пресная и до красоты не дотягивает. Мое безразличие было для него все равно что красная тряпка для быка.
Из трюма донесся сонный, разобиженный голосок. Наша Богоматерь Койки наконец-то соизволила проснуться. Настало время ее запоздалого выхода в кокетливо скрывающем наготу полотенце. Лицо Анжелы распухло от избытка красного вина, волосы нуждались в расческе, но ее великолепие по-прежнему работало на полную мощь, а глаза были широко распахнуты. Ни дать, ни взять Ширли Темпл с глубоким декольте.
– Что происходит, Рэй? Где мы?
Тот ответил, не отвлекаясь от своих вычислений, которые заставляли его нахмуриться:
– У нас чертовски паршивый штурман, вот и все.
– Я даже не знаю, что случилось, – запротестовал Джонатан, явно надеясь на сочувствие Анжелы. Но он его не дождался.
– Так где же мы? – снова спросила она.
– Доброе утро, Анжела, – сказала я. Меня тоже проигнорировали.
– Это остров? – не унималась она.
– Конечно, остров, но пока не знаю, какой именно, – ответил Рэй.
– Возможно, Барра, – предположила она.
Рэй скривился:
– Даже близко не Барра. Если вы дадите мне проследить наши шаги…
Проследить шаги? По воде? «Рэй просто помешан на Иисусе», – подумала я, оглядываясь на пляж. Невозможно было угадать, насколько большим было это место: через сотню ярдов пейзаж исчезал в тумане. Возможно, где-то за этой серой стеной пряталось человеческое жилье.
Рэй, обнаружив, что в том месте, где мы предположительно застряли, на карте белое пятно, спустился на берег и критически оглядел нос корабля.
Больше для того, чтобы оказаться подальше от Анжелы, чем по какой-то другой причине, я присоединилась к нему. Мокрая галька пляжа выскальзывала из-под босых ног. Рэй почти ласково провел ладонью по борту «Эммануэль», затем присел на корточки, чтобы осмотреть поврежденный нос.
– Не думаю, что пробили, – произнес он, – но не поручусь.
– В прилив мы сойдем с мели, – сказал Джонатан сверху, картинно уперев руки в бока. – Без проблем. Без всяких проблем.
Он подмигнул мне.
– Черта с два мы сойдем! – рявкнул на него Рэй. – Сам погляди.
Но уверенность Джонатана было не поколебать:
– Тогда мы найдем того, кто поможет нас вытащить.
– И ты, мать твою, сможешь кого-нибудь привести, придурок?
– Конечно, почему бы и нет? Дайте туману рассеяться, и я пройдусь, поищу помощь, – ответил Джонатан и неторопливо удалился.
– Я поставлю кофе, – вызвалась Анжела.
Зная ее, я понимала, что это займет целый час. Хватит времени прогуляться.
Я пошла вдоль берега.
– Не уходи далеко, милая, – крикнул Рэй.
– Хорошо.
Он сказал «милая». Просто слово, за которым ничего не стояло.
Уже начало припекать, и я на ходу стянула свитер. Мои груди от загара стали коричневыми, как два ореха, и думаю, размером они тоже с орехи. Но нельзя же иметь все. По крайней мере, из парочки нейронов в моей голове можно высечь искру, чего не скажешь об Анжеле: сиськи у нее как дыни, а таких мозгов и мул бы устыдился.
Солнце все еще не пробивалось сквозь туман. Лишь слабые лучи просачивались на остров, от их света все вокруг казалось плоским, выцветшим и бесплотным. И море, и скалы, и мусор, выброшенный на берег, сделались серого, будто переваренное мясо, цвета.
Уже через сотню ярдов что-то во всем этом пейзаже начало меня угнетать, и я повернула назад. Крохотные шуршащие волны наползали на берег и с усталым плеском разбивались о камни. Никаких величественных валов, лишь ритмичный хлюп, хлюп, хлюп обессилевшего прилива.
Я это место уже ненавидела.
Когда я вернулась на яхту, Рэй возился с радиостанцией, но почему-то на всех частотах раздавался только белый шум. Рэй обругал приемник и сдался. Через полчаса появился завтрак, и хотя нам пришлось довольствоваться сардинами, консервированными грибами и остатками французских тостов, Анжела накрывала это «пиршество» со своим обычным апломбом, словно совершала второе чудо с хлебами и рыбами. В любом случае, наслаждаться едой было почти невозможно – казалось, сам воздух вытягивает из нее весь вкус.
– А ведь забавно… – начал Джонатан.
– Просто умора, – отозвался Рэй.
– …что туманный горн молчит. Туман есть, а горна нет. Даже звука мотора нет. Странно.
Он был прав. Нас окутывала полнейшая тишина, влажная и удушливая. Если бы не еле слышный плеск как будто виноватых волн и не звук наших голосов, с таким же успехом мы могли бы решить, что оглохли.
Я сидела на корме и смотрела на пустую гладь моря. Оно по-прежнему оставалось серым, но солнце уже начало окрашивать его в другие цвета – темно-зеленый и более глубокий сине-фиолетовый. Под яхтой покачивались пучки ламинарий и каулерпы, с которыми играл прилив. Выглядело заманчиво, и все лучше, чем угрюмая атмосфера на «Эммануэль».
– Пойду искупаюсь, – сказала я.
– Я бы не стал, милая, – ответил Рэй.
– Почему бы и нет?
– Течение, выбросившее нас сюда, должно быть довольно сильным, ты же не хочешь в него попасть.
– Но прилив еще не кончился, меня всего лишь вынесет на берег.
– Ты не знаешь, какие там перекрестные течения. Или водовороты, это вещь довольно частая. Засосет тебя в мгновение ока.
Я снова посмотрела на море. Оно выглядело довольно безобидным, но воды тут опасные, поэтому я передумала.
Анжела начала слегка дуться, поскольку никто не доел ее безупречный завтрак. Рэй ей подыгрывал. Ему нравилось с ней нянчиться, он позволял ей играть в свои дурацкие игры. Меня от этого тошнило.
Я спустилась на камбуз вымыть посуду и выбросила помои в море через иллюминатор. Они не сразу утонули, а сначала плавали в масляном пятне. Недоеденные грибы и кусочки сардин покачивались на поверхности воды, точно чья-то рвота. Еда для крабов, если хоть один уважающий себя краб снизошел до того, чтобы здесь поселиться.
Ко мне присоединился Джонатан, который, несмотря на браваду, явно чувствовал себя немного глупо. Он стоял в дверях и пытался поймать мой взгляд, пока я наливала в таз холодную воду и без особого воодушевления ополаскивала грязные пластиковые тарелки. Все, чего ему хотелось, – услышать от меня, что он ни в чем не виноват, и да, конечно, он наш кошерный Адонис. Я молчала.
– Я помогу, не возражаешь? – спросил он.
– Для двоих тут нет места, – ответила я, стараясь, чтобы это не звучало слишком резко. Тем не менее, Джонатан вздрогнул. Хоть он и расхаживал с важным видом, но вся эта история, похоже, подорвала его самооценку сильнее, чем я думала.
– Послушай, – мягко произнесла я, – почему бы тебе не вернуться на палубу и не погреться на солнышке?
– Я чувствую себя дерьмом, – сказал он.
– Это был несчастный случай.
– Полнейшим дерьмом.
– Как ты и сказал, мы уплывем с приливом.
Он оттолкнулся от дверного проема и спустился на камбуз. От нашей близости у меня едва не началась клаустрофобия. Его тела – слишком загорелого, слишком напористого – было чересчур много для такого тесного пространства.
– Говорю же, тут нет места, Джонатан.
Он положил руку на мой затылок, а я вместо того, чтобы стряхнуть ее, дала ему нежно помассировать мне шею. Потом уже хотела сказать, чтобы оставил меня в покое, но в душу словно проникла окружающая апатия. Другая ладонь Джонатана легла мне на живот и медленно заскользила к груди. К такой «помощи» я была безразлична, но если ему хотелось, то пусть.
На палубе Анжелу одолел приступ смеха, она почти задыхалась от истерики. Я легко могла представить, как она откидывает голову и трясет распущенной гривой. Джонатан расстегнул шорты, они упали на пол. Обрезание ему сделали крайне аккуратно, и его эрекция нарастала настолько гигиенично, что, казалось, не способна причинить ни малейшего вреда. Я позволила присосаться к своим губам, и его язык, точно настойчивый палец дантиста, принялся исследовать мои десны. Джонатан стянул с меня плавки, пристроился и надавил.
За его спиной скрипнула лестница, я успела оглянуться и заметить Рэя, который посмотрел в люк и уставился на ягодицы Джонатана и на сплетение наших рук. Интересно, видел ли он, что я ничего не чувствую? Понимал ли, что двигаюсь механически и ощущаю желание, лишь представляя его голову, его спину и член? Он беззвучно отошел от лестницы, и через миг, за который Джонатан успел сказать, что любит меня, я услышала смех Анжелы. Рэй описал ей то, чему только что стал свидетелем. Пусть эта сучка думает, что хочет, мне все равно.
Джонатан все еще старался. Неторопливо, но без вдохновения, насупившись, точно школьник, который пытается решить невыполнимое уравнение. Разрядка пришла без предупреждения, он лишь крепче сжал мои плечи и еще сильнее нахмурился. Толчки замедлились и прекратились, глаза Джонатана на мгновение встретились с моими. Я хотела поцеловать его, но он уже утратил всякий интерес к процессу. Вынул член, поморщившись.
– Там все становится таким чувствительным, когда я кончаю, – пробормотал он, натягивая шорты. – Тебе было хорошо?
Я кивнула.
Это смешно. Просто смешно. Застряла в глуши с этим двадцатишестилетним мальчишкой, Анжелой и человеком, которому все равно, жива я или мертва. Хотя, возможно, как и мне самой. Без всякой причины я подумала о выброшенных в море помоях, как они покачиваются на воде и ждут, пока их накроет следующей волной.
Джонатан уже поднимался по лестнице. Я заварила кофе, глядя в иллюминатор и чувствуя, как высыхает сперма, превращаясь в рифленый перламутр на внутренней стороне бедер.
Когда кофе был готов, оказалось, что Рэй с Анжелой ушли. Очевидно, решили пройтись по острову в поисках помощи.
Джонатан я нашла на корме, он сидел на моем месте и всматривался в туман. Скорее ради того, чтобы нарушить тишину, чем по другой причине, я заметила:
– Кажется, яхта немного приподнялась.
– Неужели?
Я поставила рядом с ним кружку черного кофе.
– Спасибо.
– А где остальные?
– На разведку пошли, – он смущенно оглянулся на меня. – Я все еще чувствую себя дерьмом.
Я заметила на палубе бутылку джина.
– Не рановато для выпивки?
– Хочешь немножко?
– Еще нет и одиннадцати.
– Какая разница? – и тут он указал на море: – Погляди туда.
Я перегнулась через его плечо и присмотрелась.
– Нет, туда. Следи за моим пальцем. Видишь?
– Нет.
– На краю тумана. Вон, появляется и исчезает. Вот! Опять!
В двадцати-тридцати ярдах от кормы «Эммануэль» и в самом деле мелькало в воде что-то сморщенное и коричневое.
– Это тюлень, – сказал я.
– Не думаю.
– Солнце прогревает море. Они, наверное, выбираются погреться на мелководье.
– Не похоже на тюленя. Уж очень странно переворачивается…
– Может быть, обломки…
– Возможно.
Он отхлебнул из бутылки.
– Оставь немного на вечер.
– Да, мамуля.
Несколько минут мы сидели в тишине, и только волны набегали на пляж. Хлюп. Хлюп. Хлюп.
Время от времени тюлень, или что там было, высовывался на поверхность, переворачивался и снова исчезал.
«Еще час, – подумала я, – и начнется отлив. Унесет нас от этой пародии на остров».
– Эй! – раздался вдалеке голос Анжелы, – Эй, ребята!
Ребятами она называла нас.
Джонатан встал, прикрыл глаза ладонью от яркого солнца, которое жарило все больше и больше, и равнодушно произнес:
– Она нам машет.
– Пусть машет.
– Ребята! – завизжала Анжела, не переставая махать руками.
Джонатан сложил ладони рупором и заорал:
– Чего ты хочешь?
– Идите сюда, поглядите, – ответила она.
– Хочет, чтобы мы пришли и посмотрели.
– Я слышала.
– Пойдем, – сказал он, – терять-то нечего.
Мне шевелиться не хотелось, но он потянул меня за руку. Спорить не стоило, его дыхание легко могло воспламениться.

Пробираться по пляжу оказалось непросто. Морская вода на камнях высохла, но их, будто испарина череп, покрывала скользкая пленка серо-зеленых водорослей.
Джонатану было куда тяжелее, чем мне. Дважды он терял равновесие и, чертыхаясь, тяжело валился на спину. Вскоре его шорты стали грязно-оливкового цвета, а на заднице появилась дыра.
Я, конечно, не балерина, но мне удавалось шаг за шагом одолевать пляж, избегая крупных камней, чтобы, если поскользнусь, не пришлось падать с высоты.
Каждые несколько ярдов нам приходилось перебираться через залежи вонючих водорослей. У меня получалось перепрыгивать их довольно элегантно, а злой и неуверенный в своем чувстве равновесия Джонатан шлепал прямо по ним, полностью погружая босые ноги в гниющую массу. Там была не только ламинария, но и обычный для пляжей мусор, выброшенный морем: битые бутылки, ржавые банки из-под кока-колы, покрытая тиной пробка, шарики смолы, куски крабов, бледно-желтые презервативы. И по всем этим грудам смердящих отбросов ползали огромные пучеглазые мухи. Сотнями они карабкались по мусору, друг по другу, и гудели, гудели, гудели.
Первая жизнь, которую мы тут встретили.
Я изо всех сил старалась не упасть вниз лицом, переступая через очередную полосу водорослей, когда слева от меня произошел небольшой галечный обвал. Три, четыре, пять камней запрыгали друг через друга к морю и сдвинули еще десяток за собой.
Никаких видимых причин такому явлению не было.
Джонатан даже не потрудился на него взглянуть, он был слишком занят попытками удержаться в вертикальном положении.
Оползень прекратился – энергия иссякла. Потом начался снова – уже между нами и морем. На этот раз и камни были крупнее, и подскакивали они выше. Да и вереница оказалась длиннее предыдущей. Камни ударялись друг о друга, пока несколько из них не доплясало до моря.
Бултых.
Мертвый звук.
Бултых. Бултых.
Сверху, из-за одного из валунов появился Рэй, сияя идиотской улыбкой.
– На Марсе жизнь есть! – крикнул он и нырнул обратно.
Спустя несколько опасных минут мы до него добрались. От пота наши волосы прилипли ко лбам. Джонатан выглядел скверно.
– В чем дело? – потребовал он ответа.
– Смотрите, что мы нашли, – сказал Рэй и повел нас за валуны. К первому потрясению.
Мы поднялись над пляжем и увидели противоположную сторону острова – такой же унылый пляж, за которым плескалось море. Ни жителей, ни лодок, ни признаков человеческого существования. Все это голое, точно спина кита, место было не больше полумили в поперечнике.
Но все-таки здесь была кое-какая жизнь, и это стало вторым потрясением.
На вершине острова, в круге из огромных валунов, стоял загон. В соленом воздухе гнили деревянные столбы, а между ними была намотана примитивная ограда из ржавой колючей проволоки. Внутри загона росли пучки жесткой травы, на которой стояли три овцы. И Анжела.
Она забралась в эту тюрьму, гладила одну из заключенных и ворковала ласковые слова в ее тупую морду.
– Овцы, – торжествующе сообщила Анжела.
Джонатан оказался там быстрее меня и тут же огрызнулся:
– Ну и что?
– А разве не странно? – сказал Рэй. – Три овцы посреди крошечного острова.
– По мне, они неважно выглядят, – произнесла Анжела.
Она оказалась права. Без защиты от погодных условий животным было худо – глаза их покрывал липкий гной, а шерсть клоками свисала с тел, обнажая тяжело вздымающиеся бока. Одна из овец – то ли от болезни, то ли от истощения – рухнула на колючую проволоку и, казалось, не могла подняться.
– Это жестоко, – сказала Анжела.
Я была вынуждена с ней согласиться. Запереть эти создания с несколькими травинками и помятым жестяным баком застоявшейся воды было настоящим садизмом.
– Вот ведь странно, да? – спросил Рэй.
– Я порезался, – Джонатан присел на один из плоских валунов и разглядывал правую ступню.
– Наверное, о стекло на пляже, – произнесла я, обменявшись рассеянным взглядом с одной из овец.
– Они такие невозмутимые, – сказал Рэй. – Простачки от природы.
Странно, что животные не выглядели такими уж несчастными, они смотрели на нас скорее философски и словно говорили: «Я всего лишь овца и не жду, что ты будешь любить меня, заботиться обо мне, беречь меня, кроме как ради того, чтобы однажды насытить свой желудок». Ни вам сердитого блеяния, ни злого удара копытом.
Лишь три серые овцы, ожидающие смерти.
Рэй уже потерял к ним интерес. Он брел по пляжу, пиная перед собой банку. Та дребезжала и подпрыгивала, напоминая мне о камнях.
– Мы должны их отпустить, – заявила Анжела.
Я пропустила ее слова мимо ушей. К чему свобода в таком месте?
– Ты не думаешь, что нам стоит так поступить?
– Нет.
– Они умрут.
– Их не без причины посадили сюда.
– Но они умрут.
– Если мы их выпустим, они тоже умрут. На берегу нет еды.
– Мы их накормим.
– Французскими тостами и джином? – поинтересовался Джонатан, вынимая из пятки осколок стекла.
– Мы не можем просто оставить их.
– Это не наше дело, – ответила я.
Все это становилось скучным. Три овцы. Кого волнует, живы они или… Час назад я думала так о себе. У нас с овцами оказалось что-то общее.
Заболела голова.
– Они умрут, – в третий раз заныла Анжела.
– Ты тупая сука, – без злобы, спокойно, словно констатируя очевидный факт, сказал ей Джонатан.
Я не смогла сдержать улыбку.
– Что? – она выглядела так, будто ее укусили.
– Глупая сука, – повторил он. – С-У-К-А.
Вспыхнув от гнева и смущения, Анжела повернулась к нему и сказала, скриви губы:
– А из-за тебя мы здесь застряли.
Неизбежное обвинение. Слезы в ее глазах. Его язвительные слова.
– Я сделал это нарочно, – сказал Джонатан, сплевывая на пальцы и втирая слюну в порез. – Хотел проверить – сумеем ли мы оставить тебя здесь.
– Ты пьян.
– А ты дура. Но я-то утром протрезвею.
Старые обиды не заживают.
Пытаясь сдержать слезы, Анжела рванула по пляжу за Рэем и скрылась из виду. Я даже посочувствовала ей. Когда доходило до словесных перепалок, она становилась легкой добычей.
– Ты настоящий ублюдок, когда захочешь, – сказала я Джонатану, а он просто взглянул на меня остекленевшими глазами.
– Лучше быть друзьями. Тогда я не буду ублюдком. Для тебя.
– Меня ты не пугаешь.
– Знаю.
Овца снова уставилась на меня, а я глазела на нее в ответ.
– Чертовы овцы, – сказал Джонатан.
– Они ничего не могут с этим поделать.
– Будь в них хоть капля порядочности, перерезали бы себе глотки.
– Я возвращаюсь на яхту.
– Чертовы уроды.
– Идешь?
Он взял меня за руку – стремительно, крепко, и держал так, будто никогда не отпустит. И вдруг посмотрел на меня.
– Не уходи.
– Здесь слишком жарко.
– Останься. Камень удобный и теплый. Ложись. В этот раз они нам не помешают.
– Ты знал? – спросила я.
– Ты про Рэя? Конечно, знал. Я думал, мы устроили небольшое представление.
За руку, точно за веревку, он притянул меня ближе к себе. Его запах напомнил про камбуз, хмурый взгляд, бормотание «Люблю тебя», тихий побег.
Дежавю.
И все-таки что делать в такой день, если не ходить по одному и тому же унылому кругу, словно овцы в загоне? Снова и снова. Дышать, трахаться, есть, срать.
Однако джин ударил Джонатану в пах. Он старался изо всех сил, но безуспешно. Все равно что пытаться пропихнуть внутрь спагетти.
Раздраженный, он скатился с меня.
– Черт. Черт. Черт. Черт.
Глупое слово, едва начнешь его повторять, и оно, как и все прочие, теряет всякий смысл. Перестает хоть что-то значить.
– Это неважно, – сказала я.
– Отвали.
– В самом деле, неважно.
Он смотрел не на меня, а разглядывал свой член. Если бы в тот момент у него в руке оказался нож, думаю, Джонатан отрезал бы себе причинное место и положил на теплый камень, как на усыпальницу своего мужского бессилия.
Я оставила его предаваться самосозерцанию и отправилась назад к «Эммануэль». Пока я шла, меня поразило кое-что странное, кое-что, чего я прежде не заметила. Синие мухи не разлетались при моем приближении, а просто позволяли себя давить. То ли впали в летаргию, то ли страдали суицидальными наклонностями. Они сидели на горячих камнях и лопались под моими ступнями, их яркие маленькие жизни гасли, точно огоньки.
Туман наконец-то рассеялся, и когда воздух прогрелся, остров открыл еще одну свою гнусную сторону – запах. Густая тошнотворная вонь была такой же «целебной», как в комнате, полной гниющих персиков. Сиропом она втекала через поры и ноздри. А за приторной сладостью пряталось что-то иное, куда менее приятное, чем персики. Не важно, свежие или гнилые. Смрад, который напоминал об открытом люке канализации, забитой старым мясом; о стоках скотобойни, покрытых жиром и черной кровью. Я предположила, что это водоросли, хотя ни на одном пляже ничего подобного не чувствовала.
Зажимая нос, я перешагивала через полосы гниющих растений и была уже на полпути к «Эммануэль», когда услышала позади шум. Сатанинское ликование Джонатана почти заглушало жалобный голос умирающей овцы, но я догадалась, что натворил этот пьяный ублюдок.
Поскальзываясь на тине, я повернула назад. Одно из животных почти наверняка было слишком поздно спасать, но, возможно, я смогу помешать убить двух других. Загона не было видно, его скрывали валуны, но слышались торжествующие крики Джонатана и глухие удары. Я заранее знала, что увижу.
Серо-зеленая лужайка сделалась красной. Джонатан был в загоне с овцами. Две уцелевшие в панике метались туда-сюда, блея от ужаса, а Джонатан стоял над третьей. Его жертва обмякла – тощие передние ноги подогнулись, задние окостенели в преддверии смерти. Тело тряслось в судорогах, а глаза казались скорее белыми, чем карими. Верхняя часть черепа почти полностью раскололась, обнажив серые мозги, пробитые осколками костей и размазанные большим круглым камнем, который Джонатан по-прежнему сжимал в руках. Пока я наблюдала, он успел еще раз опустить свое орудие в чашу овечьих мозгов. Теплые сгустки и кровь разлетелись во все стороны, забрызгав и меня. Джонатан походил на какого-то сумасшедшего из ночных кошмаров (каковым в тот момент, полагаю, и был). Его обнаженное тело, еще совсем недавно белое, походило на фартук мясника после тяжелого дня на скотобойне, а лицо было так залито овечьей кровью, что Джонатана едва можно было узнать…
Животное уже умерло. Жалкое блеяние оборвалось, и овца опрокинулась, довольно комично, точно мультяшка, зацепившись ухом за проволоку. Джонатан смотрел, как она падала, и его лицо под кровавой маской расплылось в улыбке. Ох, эта улыбка, скольким целям она служила. Не ею ли он очаровывал женщин? Не она же говорила и о похоти, и о любви? Теперь, наконец, проявилось ее истинное назначение – это была туповатая ухмылка довольного дикаря, стоявшего над добычей с камнем в одной руке и своим мужским достоинством в другой.
Затем Джонатан пришел в себя, и улыбка медленно угасла.
– Господи, – произнес он и содрогнулся от отвращения.
Я отчетливо видела, как у него скрутило желудок, от приступа тошноты Джонатан согнулся пополам, и полупереваренный джин и тосты разлетелись по траве.
Я не шевельнулась. У меня не было желания успокаивать или утешать его – помогать ему было просто выше моих сил.
Я пошла прочь.
– Фрэнки, – окликнул он сквозь комок в горле.
Я не смогла заставить себя оглянуться. Для овец ничего нельзя было сделать, так или иначе они мертвы, а мне хотелось лишь убежать подальше от маленького круга из камней и выбросить это зрелище из головы.
– Фрэнки.
Как можно быстрее я поспешила обратно к пляжу и относительной адекватности, царившей на «Эммануэль».
Запах сделался сильнее. Гадкой волной он поднимался от земли к лицу.
Жуткий остров. Мерзкий, вонючий и безумный.
Спотыкаясь о сорняки и грязь, я могла думать только о ненависти. «Эммануэль» была уже недалеко…
И тут, как случалось и раньше, послышался легкий перестук. Я остановилась, неловко балансируя на гладкой макушке камня, и посмотрела налево, где только что притихла катившаяся галька. Когда она замерла, другая, более крупная, около шести дюймов в поперечнике, словно сама собой сдвинулась с места и покатилась по пляжу, ударив соседок и начав новый исход к морю. Я нахмурилась, и у меня закружилась голова.
Может быть, какое-то животное под пляжем – скажем, краб – шевелило камни? Или это жара каким-то образом вдохнула в них жизнь? И снова камень побольше…
Я пошла дальше, а позади все грохотало – одна маленькая череда ударов переходила в другую, создавая почти непрерывный перестук.
Без всяких причин и разумных объяснения я вдруг испугалась.

Анжела и Рэй загорали на палубе «Эммануэль».
– Еще пару часов, и начнем сдвигать эту сучку, – сказал Рэй, щурясь и глядя на меня.
Сначала я подумала, он имеет в виду Анжелу, но потом поняла, что речь о том, чтобы вывести яхту в море.
– Пока можно и позагорать, – он вяло улыбнулся.
– Ага.
Анжела или спала, или решила не обращать на меня внимания. Как бы то ни было, меня это вполне устраивало.
Я плюхнулась на палубу у ног Рэя и решила насытиться солнцем. Пятна крови засыхали на коже крошечными струпьями. Я лениво стряхивала их, прислушиваясь к шуму камней и плеску волн.
Позади меня зашелестели страницы. Я оглянулась. Рэй, не способный долго лежать неподвижно, листал библиотечную книгу о Гебридах, которую захватил из дома.
Я снова посмотрела на солнце. Мама всегда говорила, что если глядеть прямо на него, прожжешь дырку в глазу. Но оно там, наверху, было таким жарким и живым, что хотелось смотреть ему прямо в лицо. Внутри меня поселился холод. Не знаю, откуда он взялся, но засел в животе и между ног и не уходил. Может быть, глядя на солнце, мне удастся выжечь его.
Вдалеке я заметила Джонатана, который крадучись спускался к морю. На таком расстоянии мешанина из пятен крови и белой кожи делала его похожим на какого-то пестрого уродца. Он снял шорты и присел на корточки у кромки воды, чтобы отмыться от овцы.
И тут раздался очень тихий голос Рэя.
– О Боже, – произнес он до того сдержанно, что я поняла: новости будут не из приятных.
– В чем дело?
– Я выяснил, где мы находимся.
– Хорошо.
– Ничего хорошего.
– Почему? Что-то не так? – я села и повернулась к нему.
– Все здесь, в книге. Тут есть параграф об этом месте.
Анжела приоткрыла один глаз:
– Ну и?
– Это не просто остров. Это могильный курган.
Холод между ног подпитывал сам себя, становясь все сильнее. Солнцу не хватало жара, чтобы прогреть меня там, где я должна быть горячее всего.
Я вновь отвела взгляд от Рэя. Джонатан все еще умывался, плеская воду себе на грудь. Тени от камней вдруг начали казаться очень черными и тяжелыми, их края давили на обращенные кверху лица людей…
Заметив, что я смотрю в его сторону, Джонатан помахал рукой.
Неужели под этими камнями трупы? Лежат лицом к солнцу, словно отдыхающие на пляже Блэкпула?
Монохромный мир. Свет и тень. Камни – белые сверху и черные снизу. Сверху жизнь, а внизу смерть.
– Курган? – спросила Анжела, – Что за курган такой?
– Погибшие солдаты, – ответил Рэй.
– Ты о викингах или типа того?
– О Первой мировой, Второй Мировой. О солдатах с торпедированных десантных кораблей, о прибитых к берегу моряках. Их принес сюда Гольфстрим. Видимо, течение переносит тела через проливы и выбрасывает на ближайшие острова.
– Выбрасывает? – повторила Анжела.
– Так написано.
– Но теперь-то уже нет.
– Уверен, иногда здесь хоронят рыбаков, – ответил Рэй.
Джонатан уже смыл с себя кровь и встал, глядя на море. Прикрыв глаза ладонью, он всматривался в серо-голубую гладь. Я проследила за его взглядом. В ста ярдах от берега тюлень, или кит, или кто это там был, снова всплыл и лениво развалился в воде. Иногда, он поворачивался и, словно пловец руку, выбрасывал вверх плавник, маня к себе.
– И сколько людей тут похоронено? – как ни в чем не бывало спросила Анжела. Казалось, ее совершенно не беспокоит то, что мы расселись на могиле.
– Сотни, наверное.
– Сотни?
– В книге написано просто «множество мертвых».
– А в гробы их клали?
– Откуда мне-то знать?
Да и чем еще могла оказаться эта забытая Богом насыпь, если не кладбищем? Я посмотрела на остров новыми глазами, как будто только что увидела его таким, каким он был на самом деле. Теперь у меня была причина презирать его горбатую спину, грязный пляж и запах гнилых персиков.
– Интересно, они закопали их повсюду, – рассуждала Анжела, – или только на холме, где мы овец нашли? Наверное, там, подальше от воды.
Да, воды с них, вероятно, уже достаточно – бледные зеленоватые лица объели рыбы, форма сгнила, армейские жетоны покрылись тиной. Какая смерть… И хуже того, какое путешествие после смерти вместе с отрядами погибших товарищей вдоль Гольфстрима до этого унылого берега. Я представила, как волны прилива прибивали тела к берегу и утягивали обратно, пока те не цеплялись случайно за камень, и лишь тогда море теряло над ними власть. Волны откатываются и становятся видны мертвые – насквозь промокшие и одеревеневшие от соленой воды, океан выплюнул их только для того, чтобы они ненадолго отравили зловонием воздух, а потом трупы расклевали чайки.
С новыми знаниями я внезапно ощутила нездоровое желание снова прогуляться по берегу, пиная гальку в надежде найти парочку костей.
Едва идея оформилась, как тело приняло решение за меня. Вот я уже вскочила, вот перелезаю через борт «Эммануэль».
– Куда ты собралась? – спросила Анжела.
– К Джонатану, – пробормотала я, ступая на насыпь.
Теперь прояснилась причина зловония – это был накопленный годами запах смерти. Возможно, как и предполагал Рэй, утопленников до сих пор хоронили под этими грудами камней. Неосторожного яхтсмена, беспечного пловца со стертым водой лицом. Мухи под ногами перестали быть такими вялыми, они больше не ждали, пока их раздавят, а отпрыгивали и гудели впереди меня, словно обрели новый вкус к жизни.
Джонатана не было видно. Шорты все еще лежали на камнях у кромки воды, а сам он исчез. Я посмотрела на море. Ничего. Ни покачивающейся на волнах головы, ни манящего жеста.
Я окликнула Джонатана по имени.
Мой голос, казалось, взбудоражил мух, и они взлетели в воздух клубящимися облаками. А Джонатан не ответил.
Я зашагала вдоль кромки воды. Иногда ленивая волна задевала ноги, но чаще ей не хватало сил до меня добраться. Я сообразила, что не рассказала Анжеле и Рэю о мертвой овце. Возможно, это останется секретом между мной, Джонатаном и двумя выжившими в загоне.
И тут в нескольких ярдах впереди я увидела его – на его широкой белой груди не было ни единого пятнышка крови. «Значит, это секрет», – подумала я.
– Где ты был?
– Проветривался, – крикнул он в ответ.
– Проветривался?
– Слишком много джина, – он расплылся в улыбке.
Я невольно улыбнулась в ответ. На камбузе он сказал, что любит меня, это кое-что да значило.
Позади него раздался грохот подпрыгивающих камней. Джонатан был уже ярдах в десяти от меня, бесстыже голый, но шел трезвой походкой.
В перестуке камней внезапно почудился ритм. Это уже была не случайная череда звуков от сталкивающейся гальки, а повторяющаяся последовательность, пульсация.
Не случайность – закономерность.
Не совпадение – умысел.
Не камень – разум. Он был за камнем, вместе с камнем, он толкал гальку с места…
Джонатан – он было уже совсем близко – сиял. Его кожа чуть ли не светилась от солнца и оттеняла черноту позади него.
Погодите…
…какую еще черноту?
Камень взмыл в воздух, точно птица. Совершенно черный камень, бросивший вызов гравитации. Он был размером с младенца – мерцающий «младенец» со свистом летел в голову Джонатану.
Пляж так долго напрягал мышцы, кидая гальку в море, и все укреплял свою волю, чтобы поднять с земли валун и швырнуть его в человека.
И он приближался, приближался, убийственный в своем намерении, но страх перехватил мне горло и не давал выдавить ни звука.
Джонатан что, оглох?
Он снова широко улыбнулся. Я сообразила, что Джонатан принял ужас у меня на лице за насмешку над его наготой. Он не понимал…
Камень снес ему половину головы. Осталась только эта улыбка и окровавленный язык. Остатки красоты Джонатана швырнуло в мою сторону влажными красными сгустками. Верхнюю часть черепа размазало по камню, который, не меняя своих намерений, устремился ко мне. Я едва не упала, и он со свистом пронесся мимо, повернув к морю. Оказавшись над морем, убийца словно утратил силу, запнулся в воздухе и упал в воду.
Кровь у моих ног. Цепочка алых капель, ведущая к телу Джонатана. Края разбитого черепа. Его незатейливое устройство, открытое всему миру.
Я так и не закричала, хотя ради собственного рассудка мне нужно было выпустить на волю душивший меня ужас. Кто-то должен услышать меня, обнять, увести и объяснить, что происходит, пока камни снова не обрели свой ритм. Или, того хуже, пока те, кто лежал под пляжем, не выбрались и не заключили меня в объятья, недовольные неудачей своего убийственного посланца.
Но крик не вырвался наружу.
Я слышала только перестук камней слева и справа. Они собирались убить нас всех за вторжение на их священную землю. Забить, как еретиков.
И тут раздался голос:
– Ради всего святого!
Голос был мужской, но не Рэя.
Человек появился словно из ниоткуда. Невысокий и широкоплечий, он стоял у кромки моря. В одной руке ведро, под мышкой пучок грубо нарезанного сена. «Корм для овец, – подумала я сквозь мешанину из обрывков слов, – корм для овец».
Он уставился на меня, потом на тело Джонатана и спросил:
– Что случилось? – у него был сильный гаэльский акцент. – Во имя Христа, что тут случилось?
Я мотнула головой. Та болталась на шее, казалось, еще чуть-чуть – и скатится с плеч. Возможно, я пыталась указать на загон для овец, а может, и нет. Так или иначе, мужчина словно понял, о чем я подумала, и начал подниматься на вершину острова, уронив по пути ведро и связку сена.
Полуослепшая от волнения, я последовала за ним, но прежде чем добралась до валунов, он уже вышел из их тени. Его лицо блестело от паники:
– Кто это сделал?
– Джонатан, – не осмеливаясь оглянуться на труп, я указала на него рукой.
Мужчина выругался по-гаэльски и, спотыкаясь, выбрался из каменного укрытия.
– Что вы натворили? – закричал он на меня. – Господи, что же вы натворили? Убить их дары.
– Это просто овцы.
В моей голове снова и снова прокручивалась сцена смерти Джонатана. Раз за разом, без конца.
– Они нуждаются в дарах, разве вы не понимаете? Иначе восстанут…
– Кто восстанет? – спросила я, хотя уже знала ответ. Видела, как сдвигаются камни.
– Все они. Кто ушел не оплаканным. Но в них море, море у них в головах…
Я поняла, о чем он говорит. Внезапно все прояснилось. Мы знали, что здесь, под камнями, мертвые. Но в них жил пульсирующий ритм моря, поэтому они не упокоились. Чтобы задобрить их, овец привязывали в загоне и приносили в жертву.
Мертвецы питаются бараниной? Нет, им не еда нужна. Это выражение приятия. Как же все просто.
– Идет ко дну, – произнес мужчина, – все идет ко дну.
Затем опять раздался знакомый перестук, барабанная дробь, которая без предупреждения переросла в оглушительный грохот, словно весь пляж зашевелился.
А среди этой какофонии прозвучали еще три звука – всплеск, крики и треск.
Я обернулась и увидела, как с другой стороны острова поднимается волна из камней…
И снова жуткие крики. Кого-то били и ломали.
Мертвые охотились за «Эммануэль». За Рэем. Я помчалась к яхте. Берег трясся под моими ногами. Я слышала за спиной топот от сапог пастуха. Пока мы бежали, рев нападения становился все громче. Камни плясали в воздухе жирными птицами, заслоняли солнце и падали, поражая невидимую цель. Может быть, яхту. А может, плоть…
Вопли Анжелы оборвались.
Я бежала впереди и первой увидела «Эммануэль». Ни у нее, ни у людей на ней не было надежды на спасение. Бесконечные ряды камней всех размеров и форм бомбардировали судно. Корпус был разбит, от иллюминаторов, мачты и палубы ничего не осталось. Среди обломков лежала Анжела, без сомнения, мертвая. Однако яростный град не унимался. Камни барабанили по остаткам корпуса и безжизненному телу Анжелы, заставляя ее подпрыгивать, словно от электрического тока.
Рэя нигде не было видно.
Я закричала, и на мгновение почудилось, что грохот смолк, наступила короткая передышка. Затем все началось сначала: волна за волной галька и камни взмывали в воздух и бросались на свои бесчувственные цели. Казалось, они не успокоятся до тех пор, пока «Эммануэль» не превратится в груду хлама, а тело Анжелы не станет таким крошечным, что поместится в челюстях креветки.
Пастух схватил меня за руку с такой силой, что ладонь онемела.
– Идем, – сказал он.
Я слышала его голос, но не двигалась с места. Ждала, вдруг появится лицо Рэя. Или его голос окликнет меня. Но кроме каменного шквала, ничего не было. Рэй лежал где-то среди развалин яхты. Забитый до смерти.
Мужчина потащил меня прочь, и я поплелась за ним по берегу.
– Лодка, – твердил он, – мы можем уплыть на моей лодке…
Мысль о побеге казалась нелепой. Остров удерживал нас, мы были полностью в его власти.
Но без конца поскальзываясь на влажных камнях и продираясь через переплетение водорослей, я шла за пастухом туда, откуда мы пришли.
На другой стороне острова находилась слабая надежда остаться в живых – весельная лодка, жалкой ореховой скорлупкой лежавшая на галечном берегу.
Неужели мы выйдем в море на этом, как три мудреца в старом тазу из детского стишка?
Пастух тащил меня к нашему избавлению, а я не сопротивлялась. С каждым шагом во мне крепла уверенность, что берег сейчас поднимется и забросает нас камнями. Может быть, превратится в стену или даже башню, когда мы будем в шаге от спасения. Он мог играть в любую игру, какую хотел. Вообще в любую. Но, возможно, мертвые не любят играть. Игра – это ставки, а мертвецы уже в проигрыше. Возможно, ими движет сухой математический расчет.
Мужчина чуть ли не швырнул меня в лодку и стал выталкивать ее в подступавший прилив. Каменные стены не поднялись, чтобы помешать нашему бегству. Не было ни башен, ни убийственного града. Даже атака на «Эммануэль» прекратилась.
Они насытились тремя жертвами? Или присутствие пастуха, невинного слуги этих капризных покойников, защищало меня от их гнева?
Лодка сдвинулась с галечного берега. Мы недолго покачались на мягких волнах, еще недостаточно глубоких для весел, а затем отплыли. Мой спаситель сидел напротив и греб изо всех сил. С каждым взмахом на его лбу проступало все больше капель пота.
Пляж отступал. Нас отпустили на свободу. Пастух, казалось, слегка расслабился. Он посмотрел на грязную воду на дне лодки, сделал с полдесятка глубоких вдохов, а потом поднял на меня изможденное лицо.
– Однажды это должно было случиться… – сказал он тихим и печальным голосом. – Кто-то должен был испортить нам жизнь. Нарушить ритм.
Движение весел навевало дремоту. Мне хотелось уснуть, завернуться в брезент, на котором я сидела, и забыться. Пляж остался вдали, став всего лишь тонкой линией. «Эммануэль» не было видно.
– Куда мы плывем? – спросила я.
– Обратно на Тайри, – ответил мужчина. – Посмотрим там, что можно сделать. Найдем способ загладить свою вину, помочь им снова крепко уснуть.
– Они едят овец?
– Какой мертвым прок в еде? Нет. Нет, баранина им не нужна. Для них животные – это знак, того что их помнят.
Помнят.
Я кивнула.
– Это наш способ оплакать их…
Он перестал грести, слишком убитый горем для объяснений, слишком измученный, чтобы сделать хоть что-нибудь, а потому прилив сам нес лодку домой. Прошло несколько мгновений.
Потом послышалось царапанье.
Шорох мышиных коготков, не более того. Скрежет по днищу лодки. Словно человек легонько постукивал ногтями до доскам, прося его впустить. Не один человек, а множество. Их мольбы становились все громче, сгнившие кутикулы вяло касались дерева.
Мы не шевелились, ничего не говорили и не могли поверить. Даже услышав самое худшее, не веришь в него.
Справа раздался всплеск. Я обернулась. Ко мне двигался он – поднятый над водой невидимыми кукловодами, неподвижный, как фигура на носу корабля. Рэй. Его тело покрывали синяки и раны. Его забили до смерти, а затем принесли сюда, как счастливый талисман, как пугающее доказательство своей силы. Он как будто шел по воде, его ноги скрывали волны, а руки безвольно болтались вдоль тела, пока его волокло к лодке. Я смотрела в это израненное и разбитое лицо. Один глаз наполовину закрыт, другой вылетел из глазницы.
В двух ярдах от лодки кукловоды позволили ему снова погрузиться в море, и он исчез в водовороте розоватой воды.
– Твой приятель? – спросил пастух.
Я кивнула. Наверное, он упал в море с кормы «Эммануэль». И тоже стал утопленником. Мертвецы уже сделали его своей игрушкой. Значит, игры они все-таки любили и притащили тело с пляжа, как дети своего товарища, желая, чтобы тот присоединился к их забаве.
Царапанье прекратилось. Тело Рэя исчезло без следа. Над морем не раздавалось ни звука, лишь волны плескались о борта лодки.
Я потянулась к веслам и закричала пастуху:
– Греби! Греби, или они убьют нас!
А он словно смирился с тем, что нас решили наказать, и, покачав головой, сплюнул в воду. Под его дрейфующим на поверхности плевком что-то двигалось. Бледные фигуры, которые кружили и кувыркались, но были слишком глубоко, чтобы их разглядеть. Пока я наблюдала, они подплывали все ближе. Изъеденные морем лица становились отчетливее, а руки тянулись обнять нас.
Косяк мертвецов. Десятки покойников, объеденных рыбой и крабами, с остатками плоти, едва державшейся на костях.
Лодка мягко качнулась, когда их ладони коснулись бортов.
Покорность судьбе не исчезла с лица пастуха, даже когда лодку затрясло – сначала слегка, а потом так яростно, что нас болтало, точно кукол. Мертвецы хотели перевернуть нас, и этому было не помешать. Через миг лодка опрокинулась.
Вода оказалась ледяной. Гораздо холоднее, чем я ожидала. У меня перехватило дыхание. Я всегда довольно хорошо плавала и уверенными гребками направилась прочь от лодки, рассекая вспенившуюся воду. Пастуху повезло меньше. Как многие люди, которые кормятся морем, плавать он, видимо, не умел и без единого крика или мольбы камнем пошел на дно.
На что я надеялась? На то, что хватит четырех жертв, чтобы меня оставили в покое? Какие бы надежды я ни питала, они недолго продержались.
Я почувствовала осторожное – о, какое же осторожное – прикосновение к лодыжкам и ступням. Почти ласковое. Что-то всплыло на поверхность рядом с моей головой. Серая, точно у огромной рыбы, спина. Прикосновение к лодыжке превратилось в хватку. Распухшая от воды рука вцепилась в меня и потащила вниз. Я сделала свой последний – я это знала – глоток воздуха, и в этот момент голова Рэя мелькнула в ярде от меня. Его раны было видно во всех деталях. Промытые водой порезы болтались уродливыми лоскутами, обнажая поблескивающие кости. Вытекший глаз уже смыло. Прилипшие к черепу волосы больше не скрывали залысину на макушке.
Вода сомкнулась над моей головой. Я не закрывала глаз и видела, как с таким трудом добытый вдох серебряными пузырьками промелькнул перед моим лицом. Рэй – утешающий и внимательный – был рядом. Его руки всплыли над головой, как будто он сдавался. Давление исказило его черты и раздуло щеки, а из пустой глазницы, точно щупальца крошечного кальмара, вывалились нити разорванных нервов.
И я сдалась. Открыла рот, почувствовала, как в него льется ледяная жидкость. Соль жгла ноздри, холод резал глаза. От морской воды горело горло, нетерпеливый поток рвался туда, где ему не место. Он вымывал из меня воздух, пока не заполнил собой все тело.
Ниже два покойника, чьи волосы шевелило течение, обнимали меня за ноги. Головы утопленников болтались и плясали на сгнивших веревках мышц, и хотя я била их по рукам, отрывая от костей серые, потрепанные по краям куски плоти, их нежная хватка не ослабевала. Они хотели меня. О, как же сильно они меня хотели.
Рэй тоже держал меня, обвивал, прижимался своим лицом к моему. Думаю, это было случайно. Ничего за этим жестом не стояло. Рэй не узнавал меня, не чувствовал, не любил и не заботился. И я, с каждой секундой теряя жизнь и уступая морю, не могла насладиться близостью, о которой столько мечтала.
Слишком поздно для любви. Солнечный свет уже превратился в воспоминание. Мир ли это исчезал вместе с моей жизнью, или мы были так глубоко, что солнце не могло сюда проникнуть? Паника и ужас покинули меня. Сердце, казалось, совсем не билось. Дыхание не вырывалось мучительными рывками, как прежде. На меня снизошло умиротворение.
Хватка моих спутников ослабла, и ласковый прилив делал со мной все, что хотел. Насиловал тело, разрушая кожу, мышцы, кишки, глаза, пазухи, язык, мозг.
Здесь не было места времени. Как знать, возможно, дни уже превратились в недели. Кили кораблей скользили по воде, и время от времени мы выглядывали из своих каменных укрытий и смотрели, как мимо проплывают суда; как палец с обручальным кольцом оставляет след на воде; как поплавок гидроплана без брызг уходит в небо; как леска тянется за червем. Следы жизни.

Может, после моей смерти прошел час, а может, год, но теперь течение милосердно вымывает меня из-под скалы. Я вырываюсь из объятий морских анемонов, отдаюсь во власть прилива. И Рэй вместе со мной. Его время тоже пришло. Море изменило нас, назад пути нет.
Порой мы дрейфуем раздувшимися понтонами для чаек, порой погружаемся, и нас объедают рыбы. Неумолимый прилив несет нас к острову. Мы узнаем волны, которые гоняют гальку, и без ушей слышим знакомый перестук.
Море уже давно смыло остатки еды со своей тарелки. Анжела, «Эммануэль» и Джонатан исчезли. Лишь мы – утопленники – лежим здесь, под камнями, лицами вверх, и нас убаюкивает ритм набегающих волн и смешная бестолковость овец.

Остатки человеческого

Одно ремесло годится для дня, другое – для ночи. Гэвин предпочитал последнее. И зимой, и летом, прислонившись к стене или стоя в дверном проеме с сигаретой-светлячком в губах, он продавал всем желающим то, что пряталось у него в джинсах.
Иногда вдовы, у которых денег было больше, чем любви, нанимали его на выходные ради тайных встреч, настойчивых старушечьих поцелуев и, если они могли забыть своих почивших супругов, ради обжиманий в пропахшей лавандой постели. Иногда запутавшиеся мужья, изголодавшись по кому-нибудь своего пола, отчаянно жаждали снять на часок парня, который не спросит их имени.
Гэвину было все равно. Безразличие стало его фирменным знаком, даже частью его очарования. И потому расставание с ним – когда дело было сделано, а деньги уже перешли из рук в руки – всегда казалось очень простым. Легко сказать «чао», «увидимся», а то и вообще промолчать, когда собеседнику плевать – жив ты или мертв.
У Гэвина его профессия не вызывала отвращения, как обычно бывает с работой. Примерно каждую четвертую ночь он даже получал каплю удовольствия. В худшем случае его ждала сексуальная скотобойня – от кожи валит пар, а взгляды безжизненные. Но к такому он давно привык.
Главное – прибыль. Она позволяла держаться на плаву.
Днем Гэвин обычно отсыпался в теплых объятиях кровати, обмотав себя простынями и загородившись руками от света. Около трех вставал, брился, принимал душ и полчаса разглядывал себя в зеркале. Он был самокритичен до педантизма. Никогда не позволял весу отклоняться больше чем на фунт-два от идеального. Старательно смазывал кожу, если та была сухой, или подсушивал, если она становилась жирной. Охотился за любым прыщиком, который мог появиться на лице. Выслеживал малейшие признаки венерических болезней – никакие другие любовные страдания на него не сваливались. Случайных вшей легко извести, но гонорея, которую он дважды подцепил, три недели не давала работать, а такое плохо сказывалось на бизнесе, поэтому Гэвин был до одержимости внимателен к своему телу и бежал в клинику при малейшем намеке на сыпь.
Но подобное случалось редко, и, если отбросить непрошеных вшей, то за полчаса можно было лишь полюбоваться тем, насколько удачно сложились его гены. Гэвин был прекрасен. Ему говорили об этом постоянно. Прекрасен. «Лицо, ох, это лицо», – повторяли ему, сжимая в объятьях так крепко, словно хотели украсть частичку этого очарования.
Конечно, через агентства или даже на улицах можно найти и других красавчиков, если знать места. Но лица большинства знакомых Гэвину мальчиков по вызову, в сравнении с его, казались лишь заготовками. Все они походили не на шедевр скульптора, а скорее на первые наброски – грубые эскизы. Гэвин же был законченным произведением. Оставалось только оберегать свое совершенство.
Завершив осмотр, Гэвин одевался, оглядывал «упакованный товар» еще минут пять, а затем отправлялся им торговать.
На улице он работал все реже и реже. Это стало рискованно – все время приходилось прятаться от закона и случайных психов, которых обуревало желание очистить Содом. Если ему становилось слишком лень, то можно было подцепить клиента в эскорт-агентстве, но оно снимало с гонорара все сливки.
Разумеется, были и постоянные клиенты, которые месяц за месяцем заказывали его услуги. Вдова из Форт-Лодердейла во время своих ежегодных поездок по Европе всегда снимала Гэвина на несколько дней. Еще одна женщина, чье лицо он однажды увидел в глянцевом журнале, от случая к случаю звонила, желая поужинать и поделиться семейными проблемами. Мужчина, которого Гэвин прозвал Ровером по марке его автомобиля, раз в несколько недель покупал у него ночь поцелуев и исповедей.
Но в те ночи, когда договоренностей не было, Гэвин действовал сам по себе и полагался на удачу. С работой на улице он справлялся мастерски. Никто другой так не разбирался в языке полунамеков. В искусной смеси из подбадривания и безразличия, невинности и блуда. Незаметно перенести вес с левой ноги на правую и продемонстрировать пах в лучшем ракурсе. Никакой вульгарности, никакого разврата. Лишь ненавязчивое обещание.
Гэвин гордился тем, что между такими его уловками редко проходило больше нескольких минут, и точно уж не больше часа. Если правильно повести игру и высмотреть подходящую для дела недовольную жену или опечаленного мужа, то вскоре они тебя и накормят (а иногда и приоденут), уложат в постель и удовлетворенно пожелают спокойной ночи еще до того, как последний поезд метро отправится до Хаммерсмита. Прошли времена получасовых свиданий с тремя минетами и разовым трахом за один вечер. Во-первых, он такого больше не жаждал, а во-вторых, готовился к тому, что его карьера в ближайшие годы изменится. Из уличной шлюхи он станет жиголо, из жиголо – содержанцем, а там и супругом. Он знал, что когда-нибудь женится на одной из вдов, возможно, даже на почтенной даме из Флориды. Та рассказывала, как представляет их вдвоем у своего бассейна в Форт-Лодердейле, и за эту фантазию он продолжал хранить к старушке теплые чувства. Пусть до цели Гэвин еще не добрался, но рано или поздно он добьется своего. Проблема заключалась в том, что цветам требуется трепетный уход, а многие из них, к сожалению, погибали, прежде чем успевали дать плоды.
Спокойно, в этом году все получится. Да, определенно в этом. Гэвин был совершенно уверен, что осень принесет ему нечто замечательное.
А пока он наблюдал, как все глубже становились морщинки вокруг его чудесного рта (тот, без сомнения, был чудесным), и прикидывал свои шансы в соревновании времени с везением.

Была четверть десятого. Двадцать девятое сентября выдалось холодным, и даже в фойе отеля «Империал» оказалось зябко. В этом году бабье лето не осчастливило улицы своим посещением. Осень вцепилась в Лондон мертвой хваткой и безжалостно трясла город.
Холод добрался и до его зуба, до его несчастного, крошащегося зуба. Если бы Гэвин пошел к дантисту, вместо того чтобы перевернуться на другой бок и проспать еще час, то не ощущал бы таких неудобств. Что ж, теперь уже поздно, придется идти завтра. Завтра будет уйма времени. И нет нужды записываться на прием. Он просто улыбнется секретарше, та растает и скажет, что найдет для него местечко в расписании, он снова улыбнется, она покраснеет, и он тут же встретится с дантистом, вместо того чтобы ждать две недели, как бедные задроты, которым не досталось чудесного лица.
А сегодня придется просто смириться. Ему нужен всего лишь один паршивый клиент – чей-нибудь муженек, который щедро заплатит за то, чтобы у него взяли в рот – а потом можно отправиться в Сохо и там удовольствоваться собственными отражениями в каком-нибудь ночном клубе. Если только ему не попадется какой-нибудь фрик, жаждущий исповедоваться, можно будет просто сплюнуть и освободиться уже к половине одиннадцатого.
Но сегодня была не его ночь. За стойкой регистрации «Империала» объявилась новая физиономия. Худой тип с заостренным лицом и несовпадающим с цветом волос «ковриком», приклеенным к макушке. Новенький почти полчаса косился на Гэвина.
Обычный портье, Мэдокс, был простачком, с которым легко справиться. Он скрывал свою ориентацию, но раз-другой Гэвин видел его не в тех барах и вил из него веревки. Мэдокс даже купил на часок его общество пару месяцев назад. Да и ставка у администратора была невысокой – полезное качество. Но этот новичок оказался злобным натуралом и раскусил игру Гэвина.
Тот беззаботно прошелся по темно-бордовому ковру до автомата с сигаретами, чуть пританцовывая в такт музыке, которая звучала в фойе. Чертовски паршивая ночь.
Когда он развернулся с пачкой «Винстона» в руке, портье его уже поджидал.
– Простите… сэр, – свою манеру речи он явно натренировал, а не приобрел от природы.
Гэвин ответил ему с чарующим взглядом:
– Да?
– Вы действительно проживаете в этом отеле… сэр?
– Действительно…
– Если нет, администрация будет признательна, если вы немедленно покинете помещение.
– Я кое-кого жду.
– Неужели? – портье не верил ни единому слову. – Что ж, просто назовите мне имя…
– Нет необходимости.
– Назовите имя, – настаивал мужчина, – и я с удовольствием проверю, есть ли ваш… знакомый… в отеле.
Ублюдок пытался давить и почти не давал выбора. Гэвину оставалось либо, сохраняя хладнокровие, покинуть фойе, либо пристыдить его, притворившись разгневанным клиентом. Скорее из чувства противоречия, чем по зрелому размышлению, он выбрал последнее.
– Вы не имеете никакого права… – начал он угрожающе, но его слова не тронули портье.
– Послушай, сынок, – сказал тот, – я знаю, что ты задумал, так что не пытайся выпендриваться, а то вызову полицию, – он перестал контролировать свою речь, и с каждым словом в ней все сильнее проступал южный акцент: – У нас здесь приличные клиенты, им не хочется отираться с кем-то вроде тебя, усек?
– Мудила, – очень тихо произнес Гэвин.
– Ну, это ж повыше членососа, правда?
Туше.
– Так что, сынок, сам уберешься отсюда или подождешь, пока тебя уведут парни в синей форме?
Гэвин решил разыграть последнюю карту:
– Где мистер Мэдокс? Я хочу видеть мистера Мэдокса, он меня знает.
– Уверен, что знает, – фыркнул портье. – Вот уверен. Его уволили за неподобающее поведение, – нарочитый выговор начал возвращаться, – так что на твоем месте я бы не стал упоминать здесь его имя. Ладно? На выход.
Став полноправным хозяином положения, портье отступил на шаг, точно матадор, и жестом велел «быку» убираться.
– Администрация благодарит вас за сотрудничество. Пожалуйста, не приходите больше.
Гейм, сет и матч за человеком с накладкой на плеши. Какого черта! Есть и другие отели, другие фойе с другими портье. Он не обязан терпеть все это дерьмо.
Толкнув дверь, Гэвин с улыбкой бросил через плечо: «До скорой встречи». Возможно, из-за его слов этот клещ слегка вспотеет, услышав как-нибудь вечером за спиной шаги молодого парня. Слабое утешение, но хоть что-то.
Дверь захлопнулась, отрезав Гэвина от тепла отеля. Снаружи стало холоднее, куда холоднее, чем когда он входил в фойе. Моросил мелкий дождик, грозивший с минуты на минуту усилиться. Гэвин спешил по Парк-Лейн к Южному Кенсингтону. На Хай-Стрит располагалась пара отелей, в которых он мог отсидеться. А вот если и из этого ничего не выйдет, то он признает свое поражение.
Поток машин мчал вокруг Гайд-парка, целеустремленной сияющей вереницей направляясь к Найтсбриджу или Виктории. Гэвин представил, как стоит, пытаясь засунуть руки в карманы (джинсы были слишком тесными, даже пальцы дальше первой фаланги не пролезали), на бетонном островке между двумя магистралями, одинокий и жалкий.
Волна тоски поднялась откуда-то из глубины его души. Гэвину было уже двадцать четыре года и пять месяцев. С семнадцати лет он торговал собой, сходился, расходился, снова сходился, обещая себе, что до двадцати пяти лет найдет вдову на выданье (такой пансион для жигало) или легальное занятие.
Но время утекало, а из его честолюбивых замыслов так ничего и не вышло. Он лишь растерял темп и приобрел очередную морщинку под глазом.
А автомобили все мчались сверкающими потоками, вспыхивали фары, требуя то одного, то другого, машины были набиты людьми, которые карабкались по карьерным лестницам, и сражались со змеями, как в карточной игре. И эта река с ее жаждой цели, жаждой достижения не давала ему пристать к берегу, добраться до безопасного убежища.
Гэвин не был тем, кем мечтал или обещал стать.
А молодость уже стала прошлым.
Куда теперь? Квартира будет напоминать тюрьму, даже если он покурит травки, чтобы снять напряжение. Он хочет… нет, он должен быть с кем-нибудь этим вечером. Просто чтобы увидеть свою красоту чужими глазами. Пусть ему скажут, как идеально он сложен, напоят, накормят, станут глупо льстить. Даже если все это будет исходить от богача, похожего на брата Квазимодо, только еще уродливее. Сегодня вечером ему нужна доза любви.

Съем оказался чертовски легким и даже почти стер из памяти эпизод в фойе «Империала». Чувак лет пятидесяти пяти или около того явно был при деньгах – ботинки от «Гуччи», стильное пальто. Одним словом: качество.
Гэвин стоял в дверях крошечного кинотеатра, в котором крутили артхаус, и временами поглядывал на экран, где шел фильм Трюффо, когда почувствовал на себе оценивающий взгляд. Гэвин обернулся убедиться, что сделка вот-вот состоится. Прямой взгляд, казалось, вспугнул клиента – тот пошел дальше, затем, словно передумав, пробормотал что-то себе под нос и вернулся, притворно интересуясь расписанием сеансов. «Похоже, он не слишком знаком с этой игрой», – подумал Гэвин, достал сигарету и прикурил.
Огонек спички в сложенных чашечкой ладонях золотом блеснул на его скулах. Гэвин проделывал это тысячу раз, чаще для собственного удовольствия. Он оторвал взгляд от крошечного пламени и в упор посмотрел на мужчину. Этот трюк всегда срабатывал. И теперь, когда он встретился глазами с беспокойным клиентом, тот не стал отворачиваться.
Гэвин затянулся сигаретой, погасил спичку и позволил ей упасть. Он уже несколько месяцев никого не цеплял таким способом, но был вполне доволен, что все еще сохранил сноровку. Безупречное угадывание потенциального клиента, неявное предложение глазами и губами, которое можно было истолковать как невинное дружелюбие, если бы он просчитался.
Однако тут никакой не просчет, а самый что ни на есть стоящий товар. Взгляд мужчины приклеился к Гэвину, и в нем виднелась такая влюбленность, что она, казалось, причиняла боль. Его рот открылся, но слова приветствия словно отказывались выбираться наружу. Лицо у него было не очень, но далеко не уродливое. Слишком загорелое, наверное, чувак жил за границей. Но Гэвин решил, что этот тип все-таки англичанин – на это намекала его уклончивость.
Вопреки своей привычке, Гэвин сделал ход первым.
– Вам нравятся французские фильмы?
Мужчина, казалось, вздохнул с облегчением от того, что молчание между ними нарушено.
– Да, – ответил он.
– Войдете?
Мужчина скривился:
– Я… я… не думаю.
– Немного прохладно…
– Да. Так и есть.
– Я имею в виду, что замерз стоять здесь.
– Ох, ну да, – он проглотил наживку. – Может… хочешь выпить?
Гэвин улыбнулся:
– Конечно, почему бы и нет?
– Моя квартира недалеко.
– Не сомневаюсь.
– Дом мне, знаешь, немного опостылел.
– Знакомое чувство.
Теперь уже улыбнулся мужчина:
– Ты?..
– Гэвин.
Мужчина протянул руку в кожаной перчатке. Очень официально, по-деловому. Рукопожатие его было крепким, от прежних колебаний не осталось и следа.
– Кеннет, – представился он, – Кен Рейнольдс.
– Кен.
– Не пора ли нам уйти с холода?
– Согласен, пора.
– Отсюда всего пару минут пешком.

Когда Рейнольдс открыл дверь своей квартиры, их окатило волной затхлого, нагретого центральным отоплением воздуха. После трех лестничных пролетов у Гэвина перехватывало дыхание, а вот Рейнольдс и на шаг не сбросил скорость. Может, помешан на здоровом образе жизни. Род занятий? Что-то в Сити. Рукопожатие, кожаные перчатки. Наверное, госслужба.
– Входи, входи.
Деньги здесь водились. Под ногами лежал толстый ковер, который заглушил звук их шагов, едва они вошли. Коридор был почти пуст: календарь на стене, маленький столик с телефоном, куча справочников, вешалка для одежды.
– А тут теплее.
Рейнольдс скинул пальто и повесил его на вешалку. Не снимая перчаток, провел Гэвина по длинному коридору в просторную комнату.
– Давай свою куртку, – сказал он.
– О… конечно.
Гэвин снял куртку, и Рейнольдс выскользнул с ней в коридор. Когда он вернулся, то уже снимал перчатки, но скользкий пот затруднял дело. Даже на своем поле чувак по-прежнему нервничал. Обычно такие начинали успокаиваться, как только оказывались под защитой запертых дверей. Но не этот, он был просто каталогом суетливых движений.
– Могу я предложить тебе выпить?
– Да, было бы хорошо.
– Чем травишься?
– Водкой.
– Разумеется. Что-нибудь к ней?
– Только немного воды.
– Пурист, да?
Гэвин не совсем понял это замечание, но ответил:
– Да.
– Такой мне по сердцу. Подожди минутку, я принесу лед.
– Нет проблем.
Рейнольдс бросил перчатки на стул у двери и оставил Гэвина одного. В комнате, как и в коридоре, было душно и тепло, но она не отличалась ни уютом, ни гостеприимностью. Чем бы ни занимался Рейнольдс, он явно увлекался коллекционированием. Стены были завешаны, а полки заставлены старинными вещами. Мебели же оказалось очень мало, а та, что была, выглядела странно – в такой дорогой квартире не место потрепанным стульям на металлических каркасах. Возможно, этот тип был преподавателем в университете или директором музея, кем-то из науки. Биржевому маклеру подобная гостиная не подходила.
Гэвин плохо разбирался в искусстве и еще хуже в истории, так что окружавшая выставка ничего ему не говорила, но из вежливости он подошел поближе. Чувак обязательно спросит его мнение об этом хламе. Скучном до смерти. На полках лежали осколки глиняной посуды и скульптур – ни одного целого предмета, сплошь обломки. На некоторых сохранились следы росписи, хотя от времени краски почти выцвели. В кусках иных скульптур угадывалась то часть туловища, то ступня (все пять пальцев на месте), то лицо, которое почти стерлось, не поймешь уже, мужское оно или женское. Гэвин подавил зевок. Жара, экспонаты и мысли о сексе навевали сон.
Он вяло переключился на предметы, развешанные по стенам. Те впечатляли чуть сильнее, но тоже были не целыми. Гэвин не мог понять, зачем кому-то понадобилось смотреть на разбитые штуки. Что в них за прелесть? Каменные барельефы были рябыми и раскрошившимися, фигуры выглядели так, будто их поразила проказа, а латинские надписи почти стерлись. Не было в них ничего прекрасного, слишком уж плохо они сохранились. Они заставляли Гэвина чувствовать себя грязным, словно их скверным состоянием можно было заразиться.
Лишь один предмет показался ему интересным – надгробие или что-то вроде того. Оно было крупнее остальных барельефов и немного целее. На нем всадник с мечом в руке нависал над обезглавленным врагом. Под изображением – несколько слов на латыни. Передние ноги лошади были отломаны, а колонны по краям сильно повредило временем, и вся сценка потеряла смысл. Но в грубо вырезанном лице всадника даже угадывалась личность – длинный нос, широкий рот, характерные черты.
Гэвин потянулся, чтобы коснуться надписи, но, услышав, как входит Рейнольдс, отдернул руку.
– Пожалуйста, прикасайся, – произнес хозяин дома, – Оно здесь для того, чтобы доставлять удовольствие. Прикоснись.
Но после предложения потрогать эту штуку, желание пропало. Гэвин смутился, его как будто застигли на месте преступления.
– Давай же, – настаивал Рейнольдс.
Гэвин коснулся резного камня – холодного и шершавого.
– Римское, – пояснил Рейнольдс.
– Надгробие?
– Да. Найдено недалеко от Ньюкасла.
– А чье?
– Его звали Флавиний. Он был полковым знаменосцем.
То, что Гэвин принял за меч, при ближайшем рассмотрении оказалось штандартом. Тот заканчивался почти стертым узором: то ли пчела, то ли цветок, то ли колесо.
– Выходит, вы археолог?
– Отчасти. Я ищу места для экспедиций, иногда наблюдаю за раскопками, но большую часть времени восстанавливаю артефакты.
– Вроде этого?
– Римская Британия – моя страсть.
Он поставил бокалы, которые принес, и подошел к заставленным керамикой полкам.
– Это вещи я собирал долгие годы. До сих пор не могу прийти в себя от волнения, работая с предметами, которые веками не видели дневного света. Это как погрузиться в историю. Понимаешь, о чем я?
– Ага.
Рейнольдс взял с полки осколок.
– Разумеется, на все лучшие находки заявляют права крупные коллекции. Но если человек осторожен, ему удается сохранить несколько обломков. Римляне, какое же невероятное влияние они оказали! Инженеры, строители дорог, мостов.
Он внезапно рассмеялся над собственной вспышкой восторга:
– Ох, черт. Рейнольдс снова читает лекцию. Извини. Я увлекся.
Вернув черепок в нишу на полке, он занялся напитками и, лишь встав к Гэвину спиной, набрался храбрости, чтобы спросить:
– Ты дорого стоишь?
Гэвин колебался. Нервозность мужчины была заразительна, и внезапный переход разговора от римлян к цене за минет сбивал с толку.
– Зависит от обстоятельств, – ответил Гэвин.
– А… – сказал хозяин дома, по-прежнему занимаясь напитками, – ты имеешь в виду, это зависит от природы моих… пот… потребностей?
– Ага.
– Разумеется.
Он повернулся и протянул Гэвину здоровенный стакан водки. Безо льда.
– Я не взыскателен.
– А я не из дешевых.
– Не сомневаюсь, – Рейнольдс попытался улыбнуться, но улыбка не задержалась на его лице, – и готов хорошо тебе заплатить. Сможешь остаться на ночь?
– Вы этого хотите?
Рейнольдс глядел в свой стакан и хмурился.
– Полагаю, что хочу.
– Тогда да.
Настроение хозяина переменилось – нерешительность сменила внезапно вспыхнувшая уверенность.
– Выпьем, – предложил он и коснулся стакана Гэвина своим, полным виски. – За любовь, за жизнь и все прочее, за что стоит платить.
Двусмысленность замечания не ускользнула от Гэвина. Тип, похоже, глубоко увяз в том, чем занимался.
– За это я выпью, – сказал Гэвин и сделал глоток.
Дальше напитки потекли рекой, и уже на третьей порции водки Гэвин ощутил такую беззаботность, какой чертовски давно не испытывал. Он в пол-уха слушал рассказы Рейнольдса о раскопках и славе Рима, а сам витал в облаках, легкий, как перышко. Ясно, что ему предстоит пробыть тут до самого утра или, по крайней мере, до самой поздней ночи, так почему бы не выпить водку клиента и не насладиться чужими историями? Наверное, попозже – гораздо позже, судя по тому, насколько бессвязно бормотал чувак, – в темной комнате случится пьяный секс, а там и дело с концом. У Гэвина и раньше бывали подобные клиенты. Одинокие. Возможно, в поисках новой любви. Обычно им легко угодить. Этот парень платил не за секс, а за компанию. За еще одно тело, которое ненадолго разделит с ним его мир. Легкие деньги.
А потом раздался грохот.
Гэвин поначалу решил, что стучит у него в голове, но тут Рейнольдс поднялся, и рот у него начал подергиваться. Атмосфера благодушия растаяла.
– Что это? – спросил Гэвин и тоже встал, от выпитого в глазах у него поплыло.
– Все в порядке… – ладони Рейнольдса вдавили парня обратно в кресло, – останься здесь…
Шум усилился. Как будто в печи сжигали барабанщика, а тот молотил по стенкам.
– Прошу, пожалуйста, оставайся здесь. Это просто кто-то наверху.
Рейнольдс лгал, грохот доносился не сверху. Ритмичный стук шел откуда-то из глубин квартиры, то ускоряясь, то замедляясь, то вновь ускоряясь.
– Налей себе выпить, – уже от двери произнес покрасневший Рейнольдс. – Проклятые соседи…
Требовательный зов – а это, несомненно, был он – стихал.
– Всего минуту, – пообещал Рейнольдс и закрыл за собой дверь.
Гэвин и раньше вляпывался в дурные истории. С пройдохами, чьи любовники появлялись в неподходящий момент; с парнями, хотевшими избить его за вознаграждение; с один типом, которого обуяло чувство вины, и он разнес гостиничный номер. Всякое случалось. Но Рейнольдс был другим, ничто в нем не намекало на странности. В глубине души, в самой глубине, Гэвин тихонько напомнил себе, что и прочие вначале не казались плохими. А, к черту! Он отбросил сомнения. Если трястись всякий раз, когда уходишь с кем-то новым, то скоро совсем перестанешь работать. В какой-то момент приходится полагаться на удачу и инстинкт, а инстинкт подсказывал, что этот клиент не из припадочных.
Залпом опрокинув стакан, Гэвин снова его наполнил и стал ждать.
Шум прекратился, стало проще пересмотреть факты. Может, действительно громыхал сосед сверху. Правда, не было слышно, чтобы Рейнольдс ходил по квартире.
Гэвин блуждал взглядом по комнате, выискивая, чем бы себя занять, и снова уставился на надгробие, висевшее на стене.
Флавиний-знаменосец.
В идее о том, что твой портрет – пусть и грубо сделанный – вырежут в камне и поставят там же, где покоятся твои кости, было что-то утешительное. Даже если какой-нибудь историк со временем разлучит камень с костями. Отец Гэвина настоял на том, чтобы его похоронили, а не кремировали. «Как же еще, – всегда говорил он, – будут меня помнить? Кто вообще способен подойти к урне в стене и разрыдаться?» Ирония заключалась в том, что никто никогда не ходил на его могилу. За все годы, что прошли со смерти отца, Гэвин бывал там, наверное, всего пару раз. Простое надгробье с именем, датой и банальным посвящением. Гэвин даже не помнил, в каком году умер отец.
Однако о Флавинии люди помнили. Сейчас о нем знали даже те, кто никогда не был знаком ни с ним самим, ни с его жизнью. Гэвин встал и коснулся имени знаменосца – неровно вырезанного «FLAVINUS», второго слова в надписи.
Внезапно грохот повторился, и звучал он еще яростнее, чем раньше. Гэвин отвернулся от надгробия и посмотрел на дверь, ожидая увидеть там вернувшегося с объяснениями Рейнольдса. Но тот все не появлялся.
– Проклятие.
Барабанный бой продолжался. Кто-то где-то был очень зол. И теперь себя уже не обманешь – барабанщик рядом, на этом этаже, в нескольких ярдах. Любопытство настойчивым любовником покусывало Гэвина. Он залпом допил водку и вышел в холл. Шум прекратился, стоило только закрыть за собой дверь.
– Кен? – отважился крикнуть Гэвин. Оклик умер, едва слетев с губ.
Коридор был погружен во тьму, и только в дальнем его конце поблескивал слабый свет. Возможно, из приоткрытой двери. Справа от себя Гэвин нашарил выключатель, но тот не сработал.
– Кен?
На этот раз последовал ответ – стон и шорох то ли покатившегося, то ли перевернувшегося тела. С Рейнольдсом случилось несчастье? Господи, он может лежать без сознания на расстоянии плевка от Гэвина. Нужно помочь. Чего же ноги так неохотно шевелятся? И в паху закололо, как всегда бывало от тревожного предвкушения. Это напомнило ему детские игры в прятки. Охотничий трепет. Почти приятный.
Да по боку приятные ощущения! Разве сможет он уйти сейчас, не зная, что стало с клиентом? Придется идти по коридору.
Первая дверь была приоткрыта. Гэвин толкнул створку, за ней оказалась уставленная книгами спальня-кабинет. Сквозь незанавешенное окно на стол падал свет уличных фонарей. Ни Рейнольдса, ни молотильщика. Слегка успокоившись, Гэвин продолжил исследовать коридор. Следующая дверь – на кухню – тоже была приоткрыта. Света внутри не было. Ладони у Гэвина вспотели, он вспомнил, как Рейнольдс пытался стянуть прилипшие к рукам перчатки. Чего он боялся? Чего-то посерьезней случайного знакомства. В квартире находился кто-то еще. Кто-то с буйным нравом.
Желудок у Гэвина скрутило, когда он заметил на двери размазанный отпечаток ладони. Это была кровь.
Он толкнул створку, но та не поддалась, что-то изнутри мешало. Гэвин сквозь щель протиснулся на кухню. Воздух там смердел то ли от переполненного мусорного бака, то ли от сгнивших овощей. Гэвин провел ладонью по стене и отыскал выключатель. Ожила люминесцентная лампа.
Из-за двери торчали ботинки от «Гуччи». Гэвин осторожно пнул их, и Рейнольдс вывалился из своего укрытия. Похоже, он заполз за дверь, чтобы спрятаться. В его сжавшейся фигуре было что-то от побитого животного. Когда Гэвин прикоснулся к хозяину дома, тот вздрогнул.
– Все в порядке… Это я.
Гэвин отнял окровавленную руку Рейнольдса от лица. От виска к подбородку тянулась глубокая рана, и еще одна, параллельная, но не такая серьезная, пересекала середину лба и носа, как будто его полоснули двузубой вилкой.
Рейнольдс открыл глаза. Ему потребовалась всего секунда, чтобы сфокусировать взгляд, и он тут же сказал:
– Уходи.
– Ты ранен.
– Ради Бога, уходи. Быстрее. Я передумал… Понимаешь?
– Я приведу полицию.
Мужчина практически выплюнул:
– Убирайся отсюда к чертовой матери, ясно? Гребаный педик!
Гэвин поднялся, пытаясь все это осмыслить. Чуваку больно, вот он и ведет себя агрессивно. Не обращай внимания на оскорбления и принеси что-нибудь перевязать рану. Вот и все. Перевяжи рану, а потом уходи. Не нужна полиция? Это его дело. Наверное, не хочет объяснять присутствие симпатичного мальчика в своей перегретой оранжерее.
– Просто дай мне тебя перевязать…
Гэвин вернулся в коридор.
Из-за кухонной двери раздалось: «Не надо», но этого уже никто не услышал. А если бы и услышал, ничего не изменилось бы. Гэвину нравилось не подчиняться. «Не надо» прозвучало бы как приглашение к действию.
Рейнольдс прислонился спиной к двери, оперся на ручку и попытался встать. Но у него закружилась голова. Перед глазами словно пронеслась жуткая карусель. Круг за кругом. Каждая следующая лошадь уродливее предыдущей. Ноги подогнулись, и Рейнольдс упал, точно старый дурак, каким он и был. Черт. Черт. Черт.
Гэвин услышал звук падения, но был слишком занят поиском оружия, чтобы примчаться на кухню. Если подонок, напавший на Рейнольдса, все еще в квартире, нужно подготовиться к обороне. В кабинете Гэвин порылся среди документов на столе и отыскал нож для резки бумаги, лежавший рядом с кучей нераспечатанных писем. Поблагодарив Бога, парень схватил нож. Тот оказался легким, а лезвие – тонким и хрупким, но при правильном подходе убить им можно.
Приободрившись, Гэвин вернулся в холл и обдумал дальнейшие действия. Первым делом надо найти ванную. Там, если повезет, окажется что-нибудь годное для перевязки. Даже чистое полотенце подойдет. Может, тогда получится вытянуть из чувака хоть что-то, даже уговорить его объясниться.
За кухней коридор резко поворачивал налево. Гэвин свернул за угол и прямо по курсу увидел приоткрытую дверь. За ней горел свет, и поблескивал влажный кафель. Ванная.
Обхватив нож обеими руками, Гэвин подошел к ней. Его мускулы напряглись от страха. «Станет ли от этого удар сильнее?» – гадал он, чувствуя себя беспомощным, неуклюжим и туповатым.
На дверном косяке была кровь. Отпечаток ладони. Явно Рейнольдса. Тот выставил руку, чтобы устоять, когда отшатнулся от нападавшего. И если этот тип все еще в квартире, то должен сидеть именно тут. Прятаться-то больше негде.
Потом, если потом наступит, он, наверное, обдумает ситуацию и обзовет себя дураком за то, что, нарываясь на драку, пнул дверь. Но пока он размышлял над своим идиотским поступком, дверь уже распахнулась. Пол в ванной был залит кровью. Гэвин ожидал, что оттуда с ревом выскочит человек с крюками вместо рук.
Нет. Никого. Нападавшего тут не оказалось, а, выходит, его и в квартире не было.
Гэвин медленно выдохнул. Рука с ножом бессильно повисла. И теперь, несмотря на испарину и страх, Гэвин ощутил разочарование. Жизнь опять подвела – унесла его судьбу через черный ход. И в руках вместо медали героя – швабра уборщика. Оставалось только поиграть со стариком в пациента и медсестричку и идти своей дорогой.
Ванная была отделана в оттенках лайма. Цвет крови и плитки не вязались друг с другом. Полупрозрачная занавеска для душа с забавным рисунком рыбок среди водорослей была чуть отдернута. Походило на сцену убийства в кино, тоже выглядело не совсем реально. Кровь слишком яркая, свет слишком тусклый.
Гэвин бросил нож в раковину и открыл зеркальный шкафчик. Тот был забит средствами для полоскания рта, витаминными добавками и тюбиками из-под зубной пасты, но единственным лекарством оказалась упаковка лейкопластыря. Закрывая дверцу, Гэвин увидел в зеркале отражение своего бледного лица. Он включил на полную мощь холодную воду и наклонился над раковиной – брызги и смоют хмель, и вернут цвет щекам.
Но стоило Гэвину зачерпнуть воды, как за его спиной раздался шорох. Парень распрямился, чувствуя, как заколотилось сердце, и закрутил кран. Вода стекала с подбородка и ресниц и, булькая, исчезала в сливе.
Нож все еще лежал в раковине. На расстоянии вытянутой руки.
Звук доносился из ванны. Из ванны. Безобидный плеск воды.
Страх вызвал прилив адреналина, и все чувства Гэвина обострились. Лимонное мыло издавало резкий запах, блестела бирюзовая рыба-ангел среди лавандовых ламинарий на душевой занавеске, холодные капли стекали по лицу, а затылку стало жарко. Все мимолетные ощущения, детали, которые до сих пор его разум не замечал, ленясь видеть и чувствовать, нахлынули разом.
«Ты живешь в реальном мире, – прозвучало в его голове (какое откровение!), – и если не будешь очень осторожен, умрешь».
Ну почему он не заглянул в ванну? Придурок. Почему не заглянул?
– Кто там? – спросил Гэвин, надеясь, что Рейнольдс держит выдру, которая преспокойно плавает в лоханке. Нелепая надежда. Бога ради, тут же кровь!
Плеск утих, Гэвин отвернулся от зеркала и – «Давай! Сделай это!» – резко дернул занавеску в сторону. Торопясь разгадать тайну, он забыл нож в раковине. Но поздно – бирюзовые рыбки сложились гармошкой, и он уже смотрел в ванну.
Та почти доверху была наполнена мутной водой. На поверхности кружила коричневая пена, а запах стоял слегка звериный. Но вода была спокойной.
Гэвин попытался рассмотреть то, что лежало на дне, и его отражение поплыло среди клочьев пены. Он наклонялся ниже и ниже, не в силах разобрать, что там, пока не узнал грубые очертания пальцев руки и не понял – перед ним человеческая фигура. Свернувшись, как зародыш, она совершенно неподвижно лежала в грязной воде.
Гэвин провел рукой по воде, смахивая пену. Его отражение задрожало и рассыпалось. Обитателя ванны стало видно совершенно отчетливо. Это была статуя спящего человека. Только голова его была повернута и глядела вверх из мутного осадка на дне. Нарисованные глаза казались двумя грубыми кляксами на неумело вырезанном лице, рот кривой, уши – нелепые ручки на лысой голове. Обнаженная фигура статуи была ничуть не лучше ее лица – ученическая работа. В некоторых местах краска подпортилась – наверное, от влаги, – и отстала от туловища закругленными серыми лоскутами. Под ними виднелось темное дерево.
Бояться тут было нечего. Произведение искусства положили в воду, чтобы удалить старую краску. А плеск вызвала какая-то химическая реакция.
Ну вот, страху нашлось объяснение. Никаких причин для паники. «А заставила сердце биться», как говорил бармен «Амбассадора», когда на сцене появлялась новая красотка.
Гэвин иронически улыбнулся, перед ним уж точно был не Адонис.
– Забудь о том, что видел.
В дверях стоял Рейнольдс. Кровь он остановил грязным носовым платком. Свет, отражаясь от кафеля, придавал лицу хозяина дома желтушный оттенок. Такой бледности и труп бы позавидовал.
– С тобой все в порядке? Не похоже что-то.
– Со мной все будет в порядке… просто уходи, пожалуйста.
– Так что случилось?
– Я поскользнулся. Пол мокрый. Я поскользнулся, вот и все.
– Но шум…
Гэвин оглянулся на ванну. Чем-то статуя его завораживала. Наверное, наготой. И этим повторным обнажением, которое творилось под водой. Окончательным. Со сниманием кожи.
– Всего лишь соседи.
– А это что? – спросил Гэвин, все еще глядя на непривлекательное кукольное лицо.
– Тебя не касается.
– Почему он так свернулся? Умирает?
Гэвин оглянулся на Рейнольдса и увидел, как у того, словно в ответ на этот вопрос, погасла фальшивая улыбка.
– Ты денег хочешь?
– Нет.
– Проклятье! Ты же на работе, так? Возле кровати лежат банкноты, бери столько, сколько, по твоему мнению, заслужил за потраченное впустую время… – он оценивающе посмотрел на Гэвина, – и молчание.
Статуя. Несмотря на всю невзрачность, Гэвин не мог отвести от нее глаз. Его собственное озадаченное лицо отражалось в воде и своим совершенством позорило творение художника.
– Хватит пялиться, – сказал Рейнольдс.
– Ничего не могу с собой поделать.
– Тебя это совершенно не касается.
– Ты ведь украл его… правда? Он стоит кругленькую сумму, а ты его украл.
Рейнольдс обдумал этот вопрос, но, казалось, слишком устал для нового вранья.
– Да. Я его украл.
– А сегодня кто-то за ним вернулся…
Рейнольдс пожал плечами.
– …Так? Кто-то вернулся за ним?
– Совершенно верно. Я его украл… – Рейнольдс говорил так, будто зазубрил ответы, – и за ним вернулись.
– Это все, что я хотел знать.
– Не возвращайся сюда, Гэвин, или как тебя там. И не пытайся выкинуть что-нибудь умное только потому, что меня здесь не будет.
– Ты, что, о грабеже? – уточнил Гэвин, – Я не вор.
Оценивающий взгляд Рейнольдса сменился презрительным:
– Вор ты или нет, ты должен быть мне благодарен. Если, вообще, способен на это.
Рейнольдс отошел от двери, пропуская Гэвина, но тот не сдвинулся с места.
– Благодарен за что? – требовательно спросил он.
У Гэвина даже зазудело от гнева. Из-за отказа он до смешного оскорбился, словно ему сказали полуправду лишь потому, что он недостоин настоящей тайны.
Но на объяснения у Рейнольдса не осталось сил. Он в изнеможении прислонился к дверному косяку и бросил:
– Уходи.
Гэвин кивнул и вышел. Когда он оказался в коридоре, от статуи, похоже, оторвался кусочек краски. Гэвин услышал, как вода всколыхнулась и шлепнула о край ванной. Он даже представил, как от ряби фигура на дне замерцала.
– Спокойной ночи, – крикнул ему вслед Рейнольдс.
Гэвин не ответил. И денег не взял. Пусть себе оставит и свои надгробья, и свои секреты.
По пути к входной двери он заскочил в гостиную за курткой. Со стены на него смотрело лицо Флавиния-знаменосца. «Он, должно быть, герой», – подумал Гэвин. Только героя могли так увековечить. А у него самого ничего подобного не будет. Никаких каменных изваяний, отмечающих его жизненный путь.
Гэвин закрыл за собой дверь и почувствовал, что больной зуб снова разнылся. И тут опять раздался грохот. Удары кулаком по стене. Или, того хуже, внезапная ярость пробудившегося сердца.

На следующее утро зубная боль стала невыносимой, и Гэвин отправился к дантисту, надеясь, что стоит ему заговорить, как девушка в приемной сразу пропустит его к врачу. Но обаяние Гэвина едва теплилось, и глаза сверкали не так роскошно, как обычно. Девушка сказала, что придется подождать до следующей пятницы, если дело не срочное. Он ответил: «Срочное», а она заявила: «Ничего подобного». Поганый день: больной зуб, секретарша у дантиста, похоже, лесбиянка, лед на лужах, болтливые бабы на каждом углу, уродские дети, уродское небо.
В тот день и началась охота.
Гэвина и раньше преследовали поклонники, но чтобы так – никогда. Никогда до такой степени ловко и скрытно. Бывало, люди целыми днями таскались за ним из бара в бар, с улицы на улицу, до того по-собачьи, что это сводило его с ума. Ночь за ночью видеть истосковавшееся лицо одного и того же человека, который никак не наберется смелости угостить его выпивкой, а, может, предложить часы, кокаин, неделю в Тунисе, да что угодно. Гэвин скоро возненавидел это липкое обожание. Оно прокисало так же быстро, как молоко, и воняло до небес. Один из самых горячих его поклонников – как ему говорили, актер, посвященный в рыцари, – никогда не подходил близко, просто следовал по пятам и смотрел, смотрел, смотрел. Сначала внимание даже льстило, но вскоре удовольствие переросло в раздражение, и, в конце концов, в одном баре он припер чувака к стенке и пригрозил разбить ему голову. Гэвин той ночью был настолько взвинчен, настолько устал от того, что его пожирают взглядами, что покалечил бы жалкого ублюдка, если бы тот не понял намека. Этого типа он больше не видел и вообразил, что тот пошел домой и повесился.
А тут не явная слежка, а скорее ее ощущение. И никаких доказательств, что кто-то висит у него на хвосте. Но, всякий раз оглядываясь, Гэвин испытывал неприятное чувство, что кто-то прячется в тени или идет следом по ночной улице, подстраиваясь под каждый шаг. Походило на паранойю, только Гэвин не был параноиком. «Будь я параноиком, – рассуждал он, – мне давно кто-нибудь сказал бы об этом».
Кроме того, начались разные происшествия. Однажды утром кошатница, жившая этажом ниже, мимоходом спросила о том, что это за гость постоянно ходит к Гэвину – забавный человек, который появляется поздно ночью и час за часом ждет на лестнице, наблюдая за квартирой. У Гэвина похожих друзей не было, и под описание не подходил никто из знакомых.
В другой раз он вынырнул из толпы на оживленной улице, встал в дверях заброшенного магазинчика, закурил, и тут встретился глазами с чьим-то перекошенным отражением в грязной витрине. Спичка обожгла Гэвину палец, он уронил ее и опустил взгляд, а когда снова поднял, толпа бурным морем уже сомкнулась вокруг незнакомца.
Гэвина охватило дурное, очень дурное предчувствие. И в тех глубинах, откуда оно поднялось, таких предчувствий осталось еще немало.

Гэвин никогда не разговаривал с Преториусом, хотя время от времени они обменивались кивками на улице и в компании общих знакомых справлялись друг о друге, как будто были близкими друзьями. Чернокожий Преториус пребывал где-то между сорока пятью годами и смертью от ножа. Пафосный сутенер, он утверждал, что ведет родословную от Наполеона. Почти десять лет под его началом ходила кучка девок и три-четыре парня, и дела у Преториуса шли хорошо. Когда Гэвин только начал работать, ему всячески советовали попросить у сутенера покровительства, но вольной пташке такая помощь не нужна. В итоге и Преториус, и его клан смотрели на Гэвина без особого тепла. Тем не менее, как только он стал неотъемлемой частью пейзажа, никто не оспаривал его право быть самим собой. Поговаривали даже, что Преториус нехотя восхищался жадностью Гэвина.
Восхищался или нет, но в тот день, наверное, ад замерз, раз Преториус нарушил молчание.
– Эй, белоснежка.
Было около одиннадцати, Гэвин направлялся из бара на Сент-Мартинс Лейн в клуб на Ковент-Гарден. Улица все еще гудела. Среди театралов и любителей кино легко подцепить клиента, но сегодня особого желания не было. В кармане лежала заработанная накануне сотня, которую он не потрудился положить в банк. Хватит, чтобы продержаться.
Первое, о чем подумал Гэвин, завидев на своем пути Преториуса и его разномастных громил: «Им нужны мои деньги».
– Белоснежка.
Тут он и узнал это плоское сияющее лицо. Преториус не был уличным грабителем. Никогда не был и никогда не будет.
– Белоснежка, я хотел с тобой поговорить.
Сутенер достал из кармана орех, раздавил скорлупу в ладони и сунул ядрышко в свой огромный рот.
– Не возражаешь?
– Чего тебе надо?
– Как и сказал, парой слов перекинуться. Не слишком много прошу?
– Ладно. Чего?
– Не здесь.
Гэвин поглядел на войско Преториуса. Гориллами они не были, да и вообще держались не в стиле черных, но и дохляками не выглядели. В целом картина вырисовывалась небезопасная.
– Спасибо, нет, – сказал Гэвин и со всей скоростью, которую мог набрать, пошел прочь от этой троицы.
Те последовали за ним. Он молился, чтобы они так не поступили, но у них были свои мысли на этот счет. Преториус за спиной Гэвина продолжал разговор:
– Послушай. До меня доходят плохие новости о тебе.
– Ах, вот как?
– Боюсь, что так. Мне сказали, что ты напал на одного из моих мальчиков.
Гэвин успел сделать шесть шагов, прежде чем ответил:
– Это был не я. Ты с кем-то спутал.
– Он узнал тебя, дрянь. Ты его здорово порезал.
– Говорю же, это был не я.
– Ты хоть сам знаешь, что ты псих? Тебя нужно за решетку упечь.
Голос Преториуса звучал все громче. Люди переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать нарастающей ссоры.
Недолго думая, Гэвин свернул с Сент-Мартин Лейн на Лонг-Эйкр и быстро понял, что допустил тактическую ошибку. Толпа здесь заметно поредела, и ему пришлось долго идти по улицам Ковент-Гардена, прежде чем он снова добрался до шумного квартала. Надо было повернуть не налево, а направо, и выйти на Чаринг-Кросс Роуд. Там хоть какая-то безопасность. Черт подери, не мог же он развернуться и пойти прямо на них. Оставалось только продолжать идти (не бежать, никогда не убегайте от бешеной собаки) и надеяться, что он сможет вернуть разговор в спокойное русло.
– Ты стоил мне кучу денег, – не унимался Преториус.
– Не пойму…
– Ты вывел из строя первоклассного пацана. Много времени уйдет, прежде чем я снова смогу выставить его на продажу. Он до чертиков напуган, сечешь?
– Послушай… Я никому ничего не сделал.
– Слышь, дрянь, какого хера ты мне врешь? Что я тебе сделал, что ты так со мной обходишься?
Преториус чуть ускорил шаг и поравнялся с Гэвином, оставив своих приятелей в нескольких шагах позади.
– Слушай, – прошептал он Гэвину, – такие ребятки могут быть соблазнительными, верно? Это круто. Могу понять. Положи мне на тарелку «киску» симпатичного мальчика, не стану носом вертеть. Но ты причинил ему боль, а когда причиняют боль одному из моих ребяток, я тоже истекаю кровью.
– Если бы я сделал то, что ты говоришь, думаешь, я стал бы по улицам разгуливать?
– А может ты не совсем здоров, сечешь? Мы тут не о паре синяков говорим, приятель. Я говорю о том, что ты принимаешь душ из детской крови, вот о чем я говорю. Ты его подвесил, изрезал всего напрочь, а потом оставил, блядь, прямо у меня на лестнице в паре носков. Ты получил мое сообщение, белоснежка? Считал его?
Когда Преториус описал мнимое преступление Гэвина, в том вспыхнула настоящая ярость, он даже не знал, как с ней справиться. И только молча шагал дальше.
– Этот парень боготворил тебя, понимаешь? Думал, ты вроде учебного пособия для новичка. Как тебе такое нравится?
– Не особо.
– Ты должен быть чертовски польщен, приятель, потому что больше тебе ничего не светит.
– Спасибо.
– У тебя была хорошая карьера. Жаль, что ей пришел конец.
У Гэвина в животе похолодело. Он надеялся, Преториус ограничится предупреждением. Очевидно, нет. Они здесь, чтобы прибить его. Господи, они собирались прибить его за то, чего он не делал, о чем даже не знал.
– Мы собираемся убрать тебя с улицы, белоснежка. Навсегда.
– Я ничего не сделал.
– Парень узнал тебя даже с чулком на голове. Голос тот же, одежда та же. Смирись, тебя узнали. Теперь расхлебывай.
– Иди на хер.
Гэвин бросился бежать. Восемнадцатилетним юношей он бегал за свою страну, и сейчас ему понадобилась та скорость. Позади рассмеялся Преториус (это же так забавно!), и две пары ног застучали по тротуару. Они звучали все ближе и ближе, а Гэвин был в ужасной форме. Через дюжину ярдов у него заныли бедра, джинсы были слишком тесными для бега. Забег он проиграл еще до того, как тот начался.
– Тебе не разрешали уходить, – рявкнул белый громила, пальцы с обгрызенными ногтями вцепились в предплечье Гэвина.
– Хорошая попытка, – Преториус улыбнулся, направляясь к своим псам и запыхавшемуся зайцу, и едва заметно кивнул второму громиле: – Кристиан.
Кристиан ударил Гэвина по почкам. Тот, изрыгая проклятия, согнулся пополам.
Кристиан буркнул: «Туда», Преториус сказал: «Скорее», и они вдруг потащили Гэвина с освещенной улицы в переулок. Рубашка и куртка порвались, дорогие ботинки загребали грязь. Наконец, его, стонущего, поставили на ноги. В переулке было темно, глаза Преториуса, казалось, висели в воздухе.
– И вот мы снова встретились, – произнес сутенер. – Счастлив, как никогда.
– Я… не трогал его, – выдохнул Гэвин.
Безымянный подручный, тот, который не Кристиан, толкнул Гэвина к стене. Гэвин поскользнулся на грязной земле и попытался устоять, только вот ноги стали ватными. Как и его самолюбие. Не время притворяться храбрецом. Он будет умолять, ползать на коленях и лизать им подошвы, лишь бы они перестали. Что угодно, лишь бы ему лицо не испортили.
А это занятие было у Преториуса любимым, по крайней мере, так говорили на улицах. Он обладал редким даром – мог безнадежно искалечить любого тремя взмахами бритвы, и тогда жертва уносила свои губы в кармане на память.
Гэвин оступился, упал и зашлепал ладонями по мокрой земле. Что-то мягкое и гнилое выскользнуло у него из-под руки.
Не-Кристиан обменялся ухмылкой с Преториусом и спросил:
– Ну, разве он не очаровашка?
Сутенер хрустел орехом:
– Мне кажется, этот парень наконец-то нашел свое место в жизни.
– Я его не трогал, – взмолился Гэвин.
Ему оставалось только отрицать и отрицать. Без конца. Даже когда дело станет совсем безнадежным.
– А, по-моему, ты виновен, – ответил Не-Кристиан.
– Пожалуйста.
– Мне бы очень хотелось поскорее покончить с этим, – сказал Преториус, взглянув на часы. – У меня назначены встречи, людям нужны удовольствия.
Гэвин смотрел на своих мучителей. Освещенная фонарями улица была в двадцати пяти ярдах от него. Если бы он смог прорваться через оцепление из трех фигур…
– Позволь мне поправить твое лицо. Небольшое преступление против моды.
Преториус держал в руке нож. Не-Кристиан достал из кармана мяч на веревке. Мяч суют в рот, веревку обматывают вокруг головы, и вы не закричите, даже если от этого будет зависеть ваша жизнь. Вот он, нужный момент.
Вперед!
Гэвин сорвался с места, как спринтер со старта, но его подошвы заскользили на помоях, и он потерял равновесие. Вместо того чтобы рвануть к свободе и безопасности, он споткнулся и упал на Кристиана, а тот опрокинулся на спину.
Мгновение напряженной схватки, и вот уже Преториус вскочил на ноги и, лично запачкав руки о «белый мусор», поставил его на ноги.
– Не уйдешь, мразь, – выдохнул он, прижимая лезвие к подбородку Гэвина.
Без лишних разговоров сутенер начал резать там, где кость выступала отчетливее. Слишком разгоряченный, чтобы тревожиться о том, заткнули говнюка кляпом или нет, он ножом обводил подбородок по контуру. Кровь хлынула Гэвину на шею, он взвыл, но его крики оборвались, как только чьи-то толстые пальцы крепко сжали ему язык.
Пульс стучал в висках. Перед Гэвином одно за другим распахивались и распахивались окна, а он падал сквозь них в забытье.
Лучше умереть. Лучше умереть. Если ему изуродуют лицо, то лучше смерть.
Затем он как будто снова закричал, правда, не понимая, что звуки застревают в горле. Гэвин попытался сосредоточиться и понял, что слышит не свой вопль, а Преториуса.
Язык отпустили, и на Гэвина накатила тошнота. Он отшатнулся от мешанины дерущихся фигур, его рвало. Какой-то незнакомец – или незнакомцы – вмешался во всю эту историю и не дал его покалечить. На земле валялось тело. Не-Кристиан. С открытыми глазами. Мертвый. Боже, ради него кто-то убил человека. Ради него.
Гэвин осторожно коснулся лица. Глубокий порез шел от середины подбородка до самого уха. Плохо дело, но Преториус по своей привычке оставил «сладкое» напоследок, и его остановили раньше, чем он порвал Гэвину ноздри или отрезал губы. Шрам на челюсти – это не красиво, но и не катастрофа.
Кто-то, пошатываясь, отделился от драки и двинулся к нему. Это был Преториус. Из глаз его лились слезы, огромные, как мячики для гольфа.
Позади к улице ковылял Кристиан с бессильно повисшими вдоль тела руками. Но сутенер не пошел следом за ним. Почему бы?
Рот Преториуса приоткрылся, на нижней губе повисла длинная поблескивающая нитка слюны.
– Помоги, – взмолился он, словно его жизнь принадлежала Гэвину.
Огромная ладонь поднялась, точно пытаясь выжать из воздуха хоть каплю милосердия, но вместо этого из-за его плеча появилась чья-то рука и вонзила какой-то массивный клинок прямо в рот чернокожему сутенеру. Тот заклокотал, горло пыталось приспособиться к ширине лезвия, и тут нападавший рванул клинок вверх и на себя, удерживая Преториуса за шею, чтобы тот не рухнул от силы удара. Испуганное лицо распалось надвое. Наружу вырвалось облако жара и обдало Гэвина.
Оружие с глухим лязгом упало на землю. Это оказался короткий меч с широким лезвием. Гэвин снова взглянул на мертвеца.
Преториус стоял прямо лишь благодаря руке палача. Голова сутенера, истекая кровью, скатилась с плеч, палач принял это за сигнал и аккуратно бросил тело к ногам Гэвина. И, когда преграда между ними исчезла, тот, наконец, встретился лицом к лицу со своим спасителем.
Гэвину понадобилась лишь секунда, чтобы узнать эти грубые черты – распахнутые, безжизненные глаза, кривой рот и уши, похожие на ручки кувшина. Это была статуя Рейнольдса. Она ухмыльнулась, показав зубы. Слишком мелкие для головы такого размера. Молочные. Им еще только предстояло смениться на коренные. Хотя, в целом, истукан стал выглядеть лучше, это было заметно даже в полумраке переулка. Брови как будто сделались гуще, а лицо пропорциональнее. Все еще раскрашенная кукла, но у нее уже появились цели.
Статуя неуклюже поклонилась, ее суставы отчетливо заскрипели, и на Гэвина нахлынуло ощущение нелепости, абсолютной нелепости всей этой ситуации. Оно кланяется, черт подери. Улыбается. Убивает. Но не может же оно быть живым? «Потом я и сам себе не поверю», – подумал Гэвин. Потом он найдет тысячу причин отвергнуть реальность того, что видел собственными глазами. Будет винить мозги, которым не хватало воздуха, растерянность, панику. Так или иначе, он убедит себя в том, это была фантастическая галлюцинация, и все станет как раньше.
Если, конечно, жизнь его продлится дольше нескольких минут.
Галлюцинация протянула руку и легонько коснулась челюсти Гэвина. Грубо вырезанные пальцы провели по краям нанесенной Преториусом раны. На мизинце блеснуло кольцо, точно такое же, какое было у Гэвина.
– Останется шрам, – произнесло видение.
Гэвин узнал этот голос.
– Боже, как жаль, – продолжало оно. – Но могло быть и хуже.
Статуя говорила его голосом. Его голосом. Боже, его, его, его голосом.
Гэвин тряхнул головой.
– Да, – сказала статуя, заметив, что он все понял.
– Не я.
– Да.
– Но почему?
Статуя дотронулась до своей челюсти в том же месте, где у Гэвина была рана, и едва она это сделала, там появился порез. Но кровь не пошла. Не было в ней крови.
Так это же его собственное лицо. Она пыталась даже брови скопировать. И глаза. Его пронзительные глаза и великолепный рот.
– Тот паренек? – произнес Гэвин, складывая вместе кусочки головоломки.
– А, мальчик… – статуя подняла взгляд незаконченных глаз к небесам. – Каким сокровищем он был! И как рычал.
– Ты искупался в его крови?
– Мне это нужно, – статуя опустилась на колени перед телом Преториуса и засунула палец в расколотый череп. – Старая кровь, но сойдет. Мальчик был получше.
Словно нанося боевую раскраску, она размазала кровь сутенера по щеке. Гэвин не смог скрыть омерзения.
– Неужели это такая уж потеря? – требовательно спросила статуя.
Конечно, нет. Смерть Преториуса не была потерей. Никто ничего не потерял из-за того, что какой-то накачанный наркотой малолетний членосос лишился покоя и немного крови только потому, что этому диву расписному необходимо было себя подпитывать. Каждый день случаются вещи и похуже. По-настоящему жуткие вещи. И все-таки…
– Ты не можешь с этим смириться, – подсказала статуя, – это не в твоей природе, да? Скоро будет и не в моей. Я отвергну жизнь мучителя детей, поскольку начну смотреть на мир твоими глазами, разделю твою человечность…
Она неловко поднялась, ее движениям все еще не хватало гибкости.
– А пока я должен вести себя так, как считаю нужным.
На щеке, по которой была размазана кровь Преториуса, кожа напоминала скорее воск, чем раскрашенное дерево.
– Я существо без имени, – произнесла статуя, – рана на боку мира. Но еще я тот самый идеальный незнакомец, о котором ты постоянно молился в детстве. Тот, кто должен был прийти и забрать тебя, назвать красивым и вознести беззащитного с улиц прямо на небеса. Разве это не так? Разве?
Откуда это создание знало про его детские сны? Как могло догадаться о самой сокровенной мечте – о том, как его забирают с чумных улиц в дом, который окажется раем?
– Потому что я – это ты, – ответила статуя на немой вопрос.
Гэвин указал на трупы.
– Ты не можешь быть мной. Я бы так никогда не поступил.
Осуждать существо за вмешательство выглядело полнейшей неблагодарностью, но что сказано, то сказано.
– Правда? – произнесла статуя. – А я думаю, поступил бы.
В ушах Гэвина прозвучал голос Преториуса: «Преступление против моды». Парень снова почувствовал нож у подбородка, тошноту, беспомощность. Конечно, он поступил бы именно так. Сто раз поступил бы, и назвал бы это справедливым.
Статуе не нужно было его признание, она и так все понимала.
– Я еще приду к тебе, – пообещало нарисованное лицо. – А пока… на твоем месте… – раздался смешок, – я бы ушел отсюда.
Гэвин на мгновение встретился со статуей взглядом, пытаясь найти в ее глазах сомнение, затем направился к улице.
– Не этой дорогой. Туда!
Она указала на дверь в стене, едва заметную за мешками с мусором. Вот откуда она так быстро и тихо появилась.
– Избегай оживленных улиц и не попадайся никому на глаза. Когда буду готов, я найду тебя.
Гэвину не нужно было повторять дважды. Как бы ни объяснялись события этой ночи, дело сделано, а для вопросов время не подходящее.
Не оглядываясь, он скользнул в дверной проем, но все-таки успел услышать то, от чего его опять затошнило. Плеск жидкости, довольные стоны живодера – вполне достаточно, чтобы представить, как он умывается.

На следующее утро легче не стало. Внезапного озарения не случилось, и Гэвин не решил, что видел сон наяву. Мешали упрямые факты.
В зеркале отражалась рана на челюсти. Края уже схватились, но болела она сильнее, чем гнилой зуб.
В газетах появились новости о двух телах, обнаруженных в районе Ковент-Гардена. Известные преступники, по словам полицейских, были жестоко убиты во время бандитской разборки.
Гэвина не отпускала мысль, что рано или поздно его найдут. Кто-нибудь наверняка видел его с Преториусом и проболтался в полиции. Например, Кристиан. И скоро копы появятся на пороге с ордером и наручниками. Что он сможет ответить на их обвинения? Что сотворивший все это и не человек вовсе, а статуя, которая постепенно превращается в его двойника?
Вопрос уже не в том, что его закроют, а в том в какой дыре его закроют – в тюрьме или психушке?
Болтаясь между отчаянием и сомнением, Гэвин отправился к травматологу, где терпеливо прождал три с половиной часа среди таких же раненых бедолаг.
Доктор не проявил ни капли сочувствия. Сказал, что швы теперь не помогут, ущерб уже не исправить. Рану можно и нужно промыть и заклеить, а шрам все равно останется.
– Почему вы не пришли сразу? – спросила медсестра.
Гэвин пожал плечами. Им-то какое дело? От фальшивого сострадания не полегчало ни на йоту.
Свернув на свою улицу, он заметил возле дома машины с синими мигалками и ухмыляющихся сплетням соседей. Слишком поздно пытаться унести что-нибудь из своей прошлой жизни. Его одежда, расчески, парфюм и письма оказались в чужих руках, копы станут копаться во всем этом с упорством обезьян, которые ищут блох. Он знал, какими основательными бывают эти ублюдки, если хотят, как они изымают и уносят все, что делает человека личностью. Проглоти и смирись – они могут стереть твою жизнь не хуже выстрела в упор, всего лишь оставив тебя в пустоте.
Ничего не поделаешь. Копы, исходя слюной, уже глумятся над его жизнью. Наверняка один или двое даже занервничали, увидев его фото, и гадали: не платили ли сами этому парню какой-нибудь похотливой ночкой?
Пусть все забирают. На здоровье. Отныне он будет вне закона, ведь законы защищают собственность, а у него ничего не осталось. Его начисто стерли – или почти начисто – ему негде жить и нечего назвать своим. Он даже не испугался. И вот это было самое странное.
Гэвин отвернулся от дома, в котором провел четыре года, и почувствовал что-то похожее на облегчение. Счастье от того, что жизнь у него украдена во всей ее убогой полноте. От этого внутри даже посветлело.
Два часа спустя, уйдя подальше, он проверил карманы. Банковская карточка, почти сто фунтов наличными, небольшая коллекция фотографий – несколько снимков родителей и сестры, но в основном его собственные. Еще были часы, кольцо и золотая цепочка на шее. Пользоваться картой опасно – банк наверняка предупрежден. Лучше всего заложить кольцо и цепочку, а потом поехать на север. В Абердине остались друзья, которые спрячут на какое-то время.
Но сначала – Рейнольдс.

Ему понадобился час, чтобы отыскать дом, где жил Кен Рейнольдс. Гэвин стоял перед особняком Ливингстона, и за последние сутки это был лучший момент с тех пор, как он в последний раз поел. Прошло уже прилично времени, живот начинал бунтовать. Гэвин велел ему утихнуть и пробрался в здание.
В дневном свете внутреннее убранство дома не впечатляло. Ковер на лестнице истерся, краска на балюстраде облупилась. Не торопясь, парень поднялся на третий этаж и постучал в квартиру Рейнольдса.
Никто не ответил, и шагов внутри слышно не было. Ну, конечно, Рейнольдс ведь говорил: «Не возвращайся – меня здесь не будет». Неужели он как-то догадался о последствиях того, что эта штука выберется?
Гэвин снова постучал и на этот раз, без сомнения, услышал чье-то дыхание по другую сторону двери.
– Рейнольдс… – произнес он, прижимаясь к створке, – я тебя слышу.
Никто не ответил, но там точно кто-то был. Гэвин хлопнул ладонью по двери.
– Давай, открывай. Открывай, ублюдок.
После недолгого молчания раздался приглушенный голос:
– Уходи.
– Я хочу поговорить с тобой.
– Уходи, говорю же, уходи. Мне нечего тебе сказать.
– Бога ради, ты должен все мне объяснить. Если не отопрешь чертову дверь, я приведу того, кто это сделает.
Пустая угроза, но Рейнольдс купился:
– Нет! Погоди. Погоди.
В замке щелкнул ключ, дверь приоткрылась на несколько жалких дюймов. Квартира была погружена во тьму, из которой высунулось покрытое струпьями лицо. Это и в самом деле был Рейнольдс. Небритый и жалкий. Даже через щелку чувствовалось, что от него разит немытым телом. Вместо щегольской одежды на нем была замызганная рубашка и брюки, подвязанные драным ремнем.
– Ничем не могу помочь. Уходи.
– Если позволишь, я объяснюсь… – Гэвин нажал на дверь, а Рейнольдс оказался либо слишком слаб, либо слишком пьян, чтобы помешать ему. Он отпрянул в темный коридор.
– Какого хрена здесь творится?
Воняло гнилой едой. Воздух был просто отравленный. Рейнольдс позволил Гэвину захлопнуть дверь и внезапно выхватил из кармана грязных брюк нож.
– Меня не обманешь, – Рейнольдс просто сиял. – Я знаю, что ты сделал. Очень тонко. Очень умно.
– Ты про убийства? Это не я.
Рейнольдс ткнул ножом в сторону Гэвина.
– Сколько ванн с кровью тебе потребовалось? – спросил старик со слезами на глазах. – Шесть? Десять?
– Я никого не убивал.
– …чудовище.
Оружие в руке Рейнольдса было тем самым ножом для бумаги, и хозяин дома двинулся с ним на Гэвина. Сомнений не осталось – точно воспользуется. Гэвин отступал, и Рейнольдс, казалось, избавился от своего страха.
– Неужели ты забыл, каково это – быть из плоти и крови?
У мужика явно крыша поехала.
– Слушай… Я просто пришел поговорить…
– Ты пришел убить меня. Я могу тебя разоблачить… вот ты и пришел меня убить.
– Ты соображаешь, кто я? – спросил Гэвин.
Рейнольдс усмехнулся:
– Ты не тот юный гей. Похож, но не он.
– Да ради всего святого… Я Гэвин… Гэвин…
Нож все приближался, а слова, которые могли его остановить, в голову не приходили. Только и оставалось повторять:
– Гэвин, помнишь?
Рейнольдс, на миг запнувшись, взглянул в лицо Гэвина.
– Ты вспотел, – произнес старик, и опасное выражение исчезло из его глаз.
У Гэвина во рту так пересохло, что он смог лишь кивнуть.
– Вижу. Ты вспотел, – сказал Рейнольдс и выронил нож. – Он никогда не потеет. Никогда не умел и никогда не научится. Ты тот паренек… не он. Паренек.
Его лицо расслабилось, тело стало похоже на полупустой мешок.
– Мне нужна помощь, – прохрипел Гэвин. – Ты должен сказать, что происходит.
– Хочешь объяснений? – отозвался Рейнольдс. – Получишь их сколько угодно.
Они пошли в главную комнату. Занавески в ней были задернуты, но даже в полумраке Гэвин разглядел, что все хранившиеся там старинные артефакты разбиты вдребезги. Черепки превращены в пыль. Барельефы разрушены. Надгробие Флавиния-знаменосца превратилось в кучу камней.
– Кто это сделал?
– Я, – ответил Рейнольдс.
– Зачем?
Старик медленно пробрался сквозь царившую кругом разруху к окну и выглянул в щель между бархатными занавесками.
– Он вернется, вот увидишь, – сказал он, проигнорировав вопрос.
Но Гэвин настаивал:
– Зачем было все уничтожать?
– Это болезнь. Потребность жить прошлым. – Рейнольдс отвернулся от окна. – Долгие годы я крал эти вещи. Мне доверяли, а я злоупотреблял доверием.
Он пнул каменный обломок, поднялась пыль.
– Флавиний жил и умер. Вот и все, что можно сказать. От того, что его имя известно, ничего не меняется. Или почти ничего. Это не сделает Флавиния реальным. Он мертв и счастлив.
– А статуя в ванне?
Рейнольдс на мгновение задержал дыхание, словно представив перед собой нарисованное лицо.
– Ты ведь принял меня за него? Когда я подошел к двери.
– Да. Я думал, оно пришло закончить свое дело.
– Оно подражает.
Рейнольдс кивнул:
– Насколько я понимаю его природу, да, оно перенимает чужие повадки.
– Где ты его нашел?
– Возле Карлайла. Я отвечал там за раскопки. Мы нашли его в термах – свернувшаяся статуя рядом с останками взрослого мужчины. В этом была тайна. Мертвец и статуя, лежащие вместе. Не спрашивай меня, чем эта вещь привлекла меня. Я не знаю. Возможно, она влияет своей волей и на разум, и на тело. Я украл ее и принес сюда.
– И подкармливал?
Рейнольдс напрягся:
– Не спрашивай.
– А я спрашиваю. Ты его кормил?
– Да.
– Ты ведь и мне собирался кровь пустить, так? Привел сюда, чтобы убить и дать ему умыться…
Гэвин вспомнил грохот кулаков по стенкам ванны. Словно ребенок бился в кроватке, сердито требуя еды. Его едва не сцапали, как ягненка.
– Почему же оно не напало на меня, как на тебя? Почему просто не выпрыгнуло из ванны и не сожрало?
Рейнольдс вытер губы ладонью:
– Увидело твое лицо, разумеется.
«Ну, конечно! Оно увидело мое лицо и захотело его себе, но не могло украсть облик мертвеца, поэтому не тронуло». Разгадка оказалась захватывающей, она объясняла все поступки существа. Гэвин ощутил вкус той страсти, что переполняла Рейнольдса. Вкус раскрытой тайны.
– Человек в термах. Которого ты нашел…
– Да?..
– Он помешал сделать с собой то же самое, верно?
– Наверное. Поэтому его тело и не тронули, а просто запечатали. Никто не понимал, что он погиб, сражаясь с существом, которое решило украсть его жизнь.
Картина была почти, чтоб ее, завершена. На остальные вопросы ответ дал гнев.
Этот тип был в шаге от того, чтобы убить его и накормить им свое чучело. Ярость Гэвина вырвалась на свободу. Он схватил Рейнольдса за грудки и встряхнул.
Это кости или зубы громыхнули?
– Оно почти заполучило мое лицо, – Гэвин смотрел в налитые кровью глаза Рейнольдса. – А что будет, когда его трюк наконец сработает?
– Даже не знаю.
– Опиши самое худшее! Говори!
– Это лишь догадки, – ответил Рейнольдс.
– Тогда угадывай!
– Когда его физическое подобие станет идеальным, оно, я думаю, украдет то, что не способно подделать, – твою душу.
Рейнольдс больше не боялся Гэвина. Его голос смягчился, как будто он говорил с приговоренным. Старик даже улыбнулся.
– Ублюдок!
Гэвин притянул Рейнольдса ближе. Белые капли слюны окропили щеки старика.
– Тебе же все равно! Тебе насрать, да?
Он ударил Рейнольдса по лицу, раз, другой. Бил и бил, пока не выдохся.
Старик молча терпел побои, его голова моталась из стороны в сторону, кровь слетала с опухших век и снова набегала.
Наконец удары прекратились.
Рейнольдс стоял на коленях, сплевывая осколки зубов.
– Я это заслужил, – пробормотал он.
– Как мне его остановить? – потребовал ответа Гэвин.
Рейнольдс покачал головой.
– Невозможно, – шепнул он и схватил Гэвина за руку. – Прости, – произнес он, развернул сжатый кулак и поцеловал линии на коже.

Гэвин оставил Рейнольдса на развалинах Рима и вышел на улицу. Беседа мало добавила к тому, о чем он и так догадывался. Единственное, что можно было теперь сделать, – найти тварь, которая крала его красоту, и обыграть ее. Если не выйдет, то он лишится того единственного, что отличало его от остальных людей, – своего чудесного лица. Разговоры о душе и человечности были для него пустым сотрясанием воздуха. Гэвин хотел вернуть свое лицо.
Он перешел через Кенсингтон с редкой для своей походки целеустремленностью. После стольких лет в плену обстоятельств, он увидел, как обстоятельства, наконец, обретают форму. И тут одно из двух – или он вытрясет из твари разум, или умрет.

Рейнольдс отодвинул занавеску, чтобы посмотреть, как на город опускается вечер.
Ни одной ночи он уже не переживет и не войдет больше ни в один город. Вздохнув, Рейнольдс отпустил занавеску и поднял короткий меч. Приставил острие к груди.
– Давай, – сказал он себе, мечу и нажал на рукоять.
Острие вошло всего на полдюйма, но от боли закружилась голова. Рейнольдс понял, что потеряет сознание прежде, чем завершит дело, поэтому подошел к стене, уперся в нее рукоятью и всем весом навалился на лезвие. Это сработало. Он не был уверен, что удалось пронзить себя насквозь, но для смертельного ранения крови было достаточно. Рейнольдс попытался повернуться и загнать клинок по рукоять, но рухнул и, неловко взмахнув рукой, завалился бок. Падение заставило его осознать реальность воткнутого в тело меча. Это жестокое, неумолимое вторжение ошеломляло.
На то, чтобы умереть, ушло больше десяти минут, и если не считать боли, Рейнольдс был доволен. Сколько бы ошибок он ни допустил за пятьдесят семь лет – а их было немало – старик чувствовал, что такой гибели не постыдился бы и его любимый Флавиний.
Пошел дождь. Стук капель по крыше наводил на мысль, что Бог хоронит дом, запечатывая навсегда его тело. И в последний миг на Рейнольдса снизошло чудесное видение – рука с фонарем и голоса. Казалось, кто-то пробил стену. Это призраки будущего явились раскопать его историю. Он улыбнулся, приветствуя их, и уже собирался спросить, какой теперь год, когда понял, что умер.

Тварь ускользала от Гэвина куда лучше, чем раньше удавалось ему. За три дня охотник не заметил и следа своей жертвы. Но она была где-то близко, это точно. В баре постоянно говорили: «Видел тебя вчера вечером на Эджвер-Роуд», хотя его и рядом с тем местом не было, или «Как же ты разобрался с арабом?», или «Ты больше не общаешься со своими друзьями?».
И, Боже, скоро ему начало это нравиться. Напряжение уступило место беспечности – удовольствию, которого он не знал с двух лет.
Что с того, что кто-то – такой же опытный и ловко обходивший закон – работал на его точке? Что с того, что его друзей (каких друзей? Пиявок) резала эта надменная копия? Что с того, что жизнь у него отняли и занашивают вдоль и поперек? Он мог выспаться и знать, что кто-то очень на него похожий – и не важно, что не он сам, – всю ночь бодрствовал и был обожаем. Гэвин начал воспринимать это существо не как вселяющее ужас чудовище, а как свой инструмент, почти как свой публичный образ. Оно стало реальностью, а он – тенью.

Гэвин проснулся.
Было уже пятнадцать минут пятого. С улицы внизу доносился громкий рев автомобилей. В комнате царил полумрак, спертый воздух пах его собственным дыханием. Прошло больше недели с тех пор, как он оставил Рейнольдса среди руин, и с тех пор Гэвин лишь три раза отважился выйти из своей новой берлоги (крошечная спальня, кухня, ванная). Сон стал важнее еды и физической активности. У него хватало «дури», чтобы почувствовать себя счастливым, если сон не приходил. А последнее случалось редко. Гэвину полюбились затхлый воздух, поток света сквозь незавешенное окно, ощущение мира, к которому он не имел никакого отношения.
«Сегодня, – сказал он себе, – надо выйти и подышать свежим воздухом». Но не ощутил прилива энтузиазма. Может быть, позже, гораздо позже, когда бары опустеют, и его никто не заметит, он выберется из своего кокона и осмотрится. А пока есть сны…
Вода.
Ему же снилась вода. Как он сидит у бассейна в Форт-Лодердейле. У бассейна, полного рыбы. Она с плеском выпрыгивает из воды, и этот звук выбрался из сна в реальность. Или все наоборот? Точно, во сне он услышал журчание воды, и его мозг создал подходящую картинку. А наяву звук все еще продолжался.
Он доносился из ванной – уже не шум текущей воды, а всплески. Похоже, кто-то вломился в дом и теперь принимал ванну. Гэвин пробежался по короткому списку незваных гостей – тех немногих, кто знал, что он здесь. Пол – начинающий мальчик по вызову, который спал на полу две ночи назад. Чинк, торговец наркотой. И девушка этажом ниже, которую, кажется, звали Мишель. Да кого он обманывает? Ни один из них не справился бы с замком на двери. Гэвин отлично знал, кто это. Он просто играл сам с собой и с наслаждением вычеркивал варианты, пока не остался только один.
Готовый к встрече, он выскользнул из кокона, свернутого из простыней и одеял. Холод коснулся кожи, та покрылась мурашками, непроизвольный стояк медленно опустился. Идя к висевшему на двери халату, Гэвин заметил свое отражение в зеркале – стоп-кадр из фильма ужасов. Хилый человек, съежившийся от холода и освещенный отблеском дождя. Отражение почти мерцало, до того нереальным он был.
Завернувшись в халат – единственную вещь, купленную в последнее время, – он подошел к ванной. Шума воды уже не было слышно. Гэвин распахнул дверь.
Вздувшийся линолеум под ногами был ледяным, хотелось лишь увидеть своего приятеля и забраться обратно в кровать. А еще он задолжал остаткам своего любопытства – у него по-прежнему оставались вопросы.
За три минуты свет за матовым окном успел потускнеть. Мрак быстро сгущался и от ливня, и от наступающей ночи.
Ванна почти до краев была наполнена маслянисто-спокойной, темной водой. Как и прежде, ничто не появлялось на поверхности. Оно спряталось на дне.
Сколько времени прошло с тех пор, как Гэвин подходил в лаймово-зеленой комнате к лаймово-зеленой ванне и заглядывал в воду? Возможно, это случилось только вчера, ведь с тех пор его жизнь превратилась в одну длинную ночь. Гэвин посмотрел в воду. Оно лежало там – спало, свернувшись, все еще одетое, как будто ему не хватило времени раздеться. На месте лысины теперь выросла роскошная шевелюра, а черты были вполне завершенными. От краски не осталось и следа. Лицо стало неправдоподобно прекрасным. И вся эта красота, до самой последней родинки, принадлежала Гэвину. Идеальные, полностью завершенные кисти были скрещены на груди.
Ночь становилась все темнее. Делать было особо нечего. Разве что смотреть, как оно спит, но зрелище быстро наскучило. Раз выследил, то вряд ли сбежит, а значит, можно вернуться в постель.
Снаружи шел дождь, и жители пригородов едва ползли в своих машинах. Случались аварии, иные со смертельным исходом. Перегревались двигатели. Перегревались сердца. Гэвин прислушивался к сиренам. Сон то одолевал, то отступал. Была около девяти, когда из-за жажды он снова проснулся. Ему опять снилась вода, и плескалась она точно так же, как и в прошлый раз. Существо выбралось из ванны и приоткрыло дверь.
Единственный свет в спальне шел с улицы и едва освещал гостя.
– Гэвин? Ты не спишь?
– Нет, – ответил он.
– Ты мне поможешь? – спросило оно. В голосе не было и следа угрозы. Так человек мог просить брата, рассчитывая на родственные чувства.
– Чего ты хочешь?
– Пора исцелиться.
– Исцелиться?
– Включи свет.
Гэвин зажег лампу возле кровати и посмотрел на фигуру у двери. Ладони больше не прикрывали грудь, и стала видна жуткая рана от дробовика. Разорванная плоть, а под ней бесцветные внутренности. Крови, конечно же, не было. Ее и не будет никогда. Кроме того, с такого расстояния Гэвин не смог разглядеть ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего человеческую анатомию.
– Боже всемогущий, – выдохнул он.
– Друзья Преториуса, – произнесло оно и коснулось края раны.
Жест напомнил Гэвину картину в доме его матери. Христос во славе Своей – Священное Сердце парит внутри Спасителя, а Он указывает на свои страдания, будто говоря: «Это было ради вас».
– Почему ты не умер?
– Потому что я пока не живой.
«Пока не живой, запомним это», – подумал Гэвин. Слова намекали на смертность.
– Тебе больно?
– Нет, – раздался такой печальный ответ, как будто оно жаждало боли, – я ничего не чувствую. Все мои признаки жизни – одна видимость. Но я учусь, – оно улыбнулось. – Ловко научился зевать и пердеть.
Идея была одновременно нелепой и трогательной – комический сбой в пищеварительной системе был для этого существа драгоценным признаком человечности.
– А рана?
– …исцелится. Со временем полностью заживет.
Гэвин промолчал.
– Я вызываю у тебя отвращение? – спросило оно без всякого выражения.
– Нет.
Странное создание смотрело на Гэвина прекрасными глазами, его собственными прекрасными глазами.
– Что тебе рассказал Рейнольдс?
Гэвин пожал плечами:
– Ничего особенного.
– Что я чудовище? Что я высасываю человеческую душу?
– Не совсем.
– Но что-то такое.
– Что-то такое, – признал Гэвин.
Оно кивнуло:
– Он прав. По-своему прав. Мне нужна кровь, и это делает меня чудовищем. В молодости, уже целый месяц назад, я купался в ней. Ее прикосновения делали древесину похожей на плоть. Но теперь она мне не нужна, процесс почти завершен. Все что мне сейчас нужно…
Оно запнулось. «Не потому, что собирается солгать, – подумал Гэвин, – а потому, что не находит подходящих для своего состояния слов».
– Что тебе нужно? – подтолкнул он.
Существо, уставившись на ковер, покачало головой:
– Знаешь, я ведь жил уже несколько раз. Иногда крал жизни, и мне это сходило с рук. Прожил, стряхнул лицо и нашел другое. Иногда, как в прошлый раз, мне бросали вызов и погибали…
– Ты что, какая-то машина?
– Нет.
– Что же ты тогда?
– Я – тот, кто я есть. И не знаю никого, похожего на меня. Хотя почему я должен быть единственным? Возможно, есть и другие, много других, просто я о них еще не знаю. Так что живу, умираю и снова живу, и ничего не узнаю, – следующее слово прозвучало с горечью, – о себе. Понимаешь? Ты знаешь, кто ты есть, потому что видишь других, похожих. А будь ты один на земле, что бы знал? Только то, что показывает зеркало, и все. Остальное – выдумки и догадки.
Вывод было сделан без лишних сантиментов.
– Можно мне прилечь? – спросило оно и шагнуло вперед.
Гэвин отчетливо видел неровное биение в разорванной грудной клетке. Что-то беспокойное и спутанное росло там вместо сердца. Со вздохом существо в промокшей одежде опустилось лицом вниз на кровать и закрыло глаза.
– Мы исцелимся, – сказало оно. – Просто дай нам время.
Гэвин сходил и запер дверь в квартиру. Затем подтащил стол и зажал им ручку. Никто не сможет войти и напасть на существо во сне. Они будут в безопасности. Вместе – он и оно, он и его двойник. Обеспечив неприступность крепости, Гэвин сварил кофе и сел в кресло напротив кровати, наблюдая за спящим существом.
Дождь хлестал в окно целый час, а потом чуть стих. Ветер швырял в окна мокрые листья, и те любопытными мотыльками цеплялись за стекла. Временами Гэвин начинал следить за ними, слишком устав глядеть на самого себя в постели, но вскоре его взгляд возвращался обратно, и он опять всматривался в небрежную красоту вытянутой руки, в свет, скользивший по запястью, в ресницы. Около полуночи, когда на улице взвыла скорая помощь, и снова пошел дождь, Гэвин заснул.
В кресле было неудобно, он просыпался каждые несколько минут и приоткрывал веки. Существо уже встало и оказывалось то у окна, то перед зеркалом, то на кухне. Побежала вода – Гэвину снилась вода. Существо разделось – ему снился секс. Оно стояло над ним, рана в груди исчезла, и от присутствия этого создания стало как-то спокойнее – и Гэвину на секунду приснилось, как оно возносится с улицы к небесам. Оно надело его одежду – Гэвин сквозь сон дал согласие на кражу. Оно засвистело. За окном собирался рассвет, но Гэвин был слишком сонным, чтобы шевелиться, и вполне довольным тем, что посвистывающий парень в его одежде живет за него.
Наконец оно склонилось над креслом, поцеловало Гэвина в губы, словно брата, и ушло. Дверь захлопнулась.

Проходили дни. Гэвин не знал, сколько времени утекло, и все сидел в комнате, только пил воду. Жажда стала неутолимой. Питье и сон, питье и сон, как два спутника друг друга.
Кровать, на которой он спал, после существа осталась влажной, и ему не захотелось менять простыни. Напротив, он получал наслаждение от сырого белья, которое слишком быстро высыхало под его телом. Тогда он принимал ванну в той же воде, в которой лежало существо, и мокрым возвращался в постель. Его кожа от холода покрывалась мурашками, а вокруг стоял запах плесени. Позже, слишком безучастный, чтобы двигаться, он позволял своему мочевому пузырю опорожниться прямо в кровать. Моча со временем остывала, а потом высыхала под телом, тепла в котором почти не осталось.
Но, несмотря на промерзшую комнату, наготу, голод, он почему-то не мог умереть.
На шестую или седьмую ночь он проснулся и сел на краю кровати, пытаясь найти изъян в своем замысле. Когда ответа не нашлось, Гэвин принялся обшаривать комнату. Почти так же, как неделю назад это делало существо: останавливаясь перед зеркалом, чтобы рассмотреть свое жалкое, изменившееся тело, наблюдая за тем, как мерцает и тает снег на подоконнике.
В конце концов, он случайно наткнулся на фотографию своих родителей и вспомнил, что существо ее тоже рассматривало. Или ему это приснилось? Он решил, что все-таки нет. Уж очень четкой была картинка: оно берет в руку снимок и внимательно разглядывает.
Ну, конечно, фотография мешала ему покончить с собой. Нужно отдать дань памяти. А до тех пор, почему он вообще надеялся умереть?

Сквозь слякоть Гэвин шел к кладбищу в одной лишь футболке и брюках. На замечания немолодых женщин и школьников внимания не обращал. Кому какая разница, что от прогулки по морозу босиком можно умереть? Это его личное дело.
Дождь то усиливался, то ослабевал, временами пытался превратиться в снег, но так и не добивался цели.
В церкви шла служба, и перед крыльцом расположилась вереница хрупких разноцветных авто. Гэвин скользнул вниз по склону на церковный двор. Вид оттуда был замечательный, хоть и подпорченный завесой мокрого снега. Но Гэвин все же мог разглядеть поезда, многоэтажки и бесконечные ряды крыш. Он бродил среди надгробий, совершенно не зная, где искать могилу отца. Прошло шестнадцать лет, и день тот не был таким уж памятным. Никто не произносил речей, проливающих свет на смерть вообще или на смерть отца в частности. Ничья промашка не позволила выделить тот день из общей череды: тетушка не испортила воздух за фуршетом, кузина не отвела его в сторонку, чтобы задрать перед ним юбку.
Интересно, приезжал ли сюда хоть кто-нибудь из родных? Если они все еще в стране. Сестра постоянно грозилась уехать – перебраться в Новую Зеландию, начать все сначала. Мать, наверное, уже пережила своего четвертого мужа, бедного засранца. Хотя, возможно, это она была бедной. Со своей бесконечной болтовней, которой едва прикрывала панику.
Вот он, камень. И да, в мраморной урне, возвышавшейся на зеленой мраморной крошке, стояли свежие цветы. Старого мерзавца не оставили наслаждаться видами в одиночку. Очевидно, кто-то («Сестра», – предположил Гэвин) приходил, чтобы найти у отца каплю утешения. Гэвин провел пальцами по имени, дате, банальной надписи на могиле. Ничего экстраординарного, и лишь это пристойно и правильно, поскольку в покойном ничего экстраординарного не было.
При виде камня слова сами собой полились наружу. Как будто отец сидел на краю могилы, болтал ногами, приглаживал волосы на блестящей лысине и притворялся, как всегда, что ему не все равно.
– Ну, и что ты думаешь, а?
Отец впечатлен не был.
– Ничего особенного из меня не вышло? – признал Гэвин.
«Ты сам это сказал, сынок».
– Ну, я всегда был осторожен, как ты и говорил. Тут меня никакие ублюдки искать не станут.
Чертовски рад.
– Да и чего меня искать?
Отец высморкался и трижды вытер нос – слева направо, снова слева направо, и в конце концов справа налево. Никогда не нарушал порядок. А потом исчез.
– Старый говнюк.
Проходивший вдали крошечный поезд издал длинный гудок, и Гэвин поднял голову. В нескольких ярдах стоял он сам. В той же одежде, что забрал неделю назад, уходя из квартиры. Она выглядела помятой и потрепанной от постоянной носки. Но кожа! Ох, у самого Гэвина кожа так никогда не сияла. Двойник почти светился среди мороси, и слезы на щеках придавали его лицу еще большую прелесть.
– Что-то не так? – спросил Гэвин.
– Я всегда плачу, когда прихожу сюда, – оно шагнула к нему через могилы, хрустя гравием и тихо ступая по траве. До чего же оно стало реальным!
– Ты бывал здесь раньше?
– Да, конечно. Много раз за эти годы…
За эти годы? Что значит «за эти годы»? Оно оплакивало людей, которых убило?
Словно в ответ раздалось:
– …я приходил навестить отца. Бываю тут два, может быть, три раза в год.
– Это не твой отец, – сказал Гэвин, обман даже забавлял его, – а мой.
– Не вижу слез на твоем лице, – заметило оно.
– Я чувствую…
– Пустоту, – ответило его собственное лицо напротив. – Ты вообще ничего не чувствуешь, если честно.
Это была правда.
– А вот я… – слезы снова хлынули, из носа потекло, – я буду скучать по нему, пока не умру.
Конечно, это притворство, но тогда почему в его глазах столько печали, и почему его черты так уродливо кривятся, когда оно плачет? Гэвин редко поддавался слезам – из-за них он всегда чувствовал себя слабым и нелепым. Но это существо гордилось слезами, кичилось ими. Они были его триумфом.
И даже тогда, понимая, что сходство этого создания с ним самим абсолютное, Гэвин не смог отыскать в себе ничего похожего на печаль.
– Забирай, – сказал он, – забирай эти сопли. На здоровье.
Существо почти не слушало его.
– Почему все это так больно? – спросило оно после паузы. – Почему именно утрата делает меня человеком?
Гэвин пожал плечами. Что он понимал? Да и заботило ли его вообще искусство быть человеком?
Существо вытерло рукавом нос, засопело и попыталось улыбнуться сквозь свое горе:
– Извини, я выставляю себя полным идиотом. Пожалуйста, прости меня.
Оно глубоко вздохнуло, пытаясь успокоиться.
– Все в порядке, – ответил Гэвин. Зрелище смутило его, он рад был уйти и, отворачиваясь от могилы, спросил: – Твои цветы?
Оно кивнуло.
– Он ненавидел цветы.
Существо вздрогнуло:
– Ох.
– Но что он понимал?
Гэвин даже не взглянул больше на двойника, просто повернулся и пошел прочь по тропинке, которая бежала вдоль церкви. Через несколько ярдов существо окликнуло его:
– Можешь посоветовать дантиста?
Гэвин ухмыльнулся, но не остановился.

Наступил тот час, когда люди торопились вернуться в пригороды. Магистраль, проходившую мимо церкви, уже заполнили автомобили. Возможно, была пятница, и домой спешили ранние беглецы из офисного плена. Пылали фары, голосили сирены.
Гэвин, не глядя по сторонам, шагал в самом центре потока. Не обращая внимания на ругань и визг тормозов, шел среди машин, словно гулял по чистому полю.
Крыло промчавшегося мимо спортивного авто задело его ногу, другой автомобиль едва не столкнулся с Гэвином. Их страстное желание куда-то попасть, добраться до места, которое скоро снова захочется покинуть, было забавным. Пусть они злятся на него, пусть ненавидят, пусть мельком заметят его пустое лицо и поедут домой в страхе. Если обстоятельства сложатся удачно, один из них, возможно, запаникует, вывернет руль и собьет его. Все равно. Отныне Гэвин принадлежал случаю, знаменосцем которого, несомненно, станет.